СкомоЛох

??

ПОЛУФАНТАСТИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ.

ДОМОСЕД

Наш мир непостижим и доступен. Эта фраза не поэтическая вольность, не парадокс и не метафора. Просто он загадочен этот наш мир, но загадки его преходящи и всегда наступает время, когда они перестают быть таковыми. А на их место приходят новые тайны, будоражащие пытливые сердца. В вечном познании мира, которое доступно каждому, и есть его вечная непостижимость.

И он красив наш мир. Красота его открыта для всех, но не все, к сожалению, видят ее, погрязшие в мелких и нудных заботах. В дурацкой суете, в мелких хлопотах о завтрашнем дне; глупо беспокоиться о будущем, не вполне представляя себе, а будет ли оно вообще, а если и будет, то какое. Очень часто не видят люди красоты и не осознают величия природы. Но, стоит совершить над собой одно маленькое усилие, отрешившись от докучных проблем, которые изо всех сил делают вид, будто они и есть то, без чего нельзя прожить и дня, а на самом деле не стоят они даже одной единственной слезинки ребенка; так вот, стоит от них отключиться, абстрагироваться, как говорят снобы и эрудиты, и прислушаться… да хотя бы к шуму дождя, ощутить его, шум то есть, во всей полноте, с шумом листвы, под порывами ветра, меняющего тональность, с еле слышным скрипом стволов, разминающих свои волокна, как потягивающийся человек после однообразной сидячей работы вытянув ноги и закинув за голову руки растягивает закостеневшие мышцы, увидеть, как лопаются пузырьки на поверхностях морщинистых луж, услышать быстрый бег ручьев, торопящихся по своим неведомым никому ручейным делам, вот тут и возникает гармония, которую никакой алгеброй не поверить. Бедный Сальери, ведь алгебра – это сухая логика, это столько-то кубометров аккуратно распилованных досок на месте цветущей рощи. Красота логики – это катахреза. Разве может быть красивой всего лишь правильно сложенная кирпичная стена брандмауэра?

А гармония – это чувство, это эмоции, это тот закон, в правилах которого полно исключений и лишь присутствие хаоса дает гармонии стать таковою. Яркий пример – пчелиные соты. Жесткие шестиугольники и тут же беспорядочное мельтешение пчел. И еще, истинная гармония никогда не бывает замкнутой, она включает в себя все новые и новые элементы, созвучные ей. Глядите, как картинка с пчелами и сотами притягивает к себе луга с полевыми цветами, тягучий знойный полдень над гречишным полем, прохладные липовые аллеи в пору цветения.

Соотношение порядка и анархии в гармонии – величина эзотерическая, доступная только посвященным. Какая уж тут алгебра. Алгебра для тех, кто пришел в этот мир разрушать. Для тех, кто проектирует ракеты и танки, для тех, для кого люди всего лишь нолики в боевых порядках пехоты, для тех, для кого Земля наша – всего лишь карта с нанесенной на нее топографической сеткой и крестиками, обозначающими места превентивных атомных ударов. Конечно, можно все созданное в рамках точных наук заставить служить во благо, но, увы, почему-то в первую очередь, прогресс служит злу.

Именно поэтому наш мир еще и жесток. И это ни для кого не секрет, потому, что если красота всеохватна и даже несколько обыденна, то жестокость бросается в глаза в первую очередь. Наглость и физическая сила – вот беспроигрышные козыри процветания. Качества сии более подходят каменному веку, хотя если разобраться – что с той поры изменилось? Декорации разве что, актеры-то прежние.

Поэтому неудивительно, что во все времена (и наше не исключение кстати) появлялись люди, сторонящиеся мира человеческих отношений. Они уходили в монастыри, в леса, или же просто замыкались в себе, не принимая никакого участия в общественной жизни. Каких только ярлыков на них не вешали: трус, человек в футляре, тунеядец, непротивленец. Но это не так. Во-первых, это люди очень ранимые, которые так и не смогли закрыть душу щитом цинизма, нервы зарастить панцирем из рельефных мышц, а сердце – толстым слоем свиного сала. Нам не понять, как больно может ожечь грубый начальственный окрик или равнодушный тычок ментовской дубинки, многим и многим, с детства привыкшим к унижению, не дано почувствовать, как ранит грязное слово, брошенное походя, но прямо в душу, словно плевок сквозь зубы в первую попавшуюся урну. И они уходят. Уходят туда, где их не сможет обидеть никакая сволочь. И их закрытый мир, внешне очень маленький, в пределах кельи, пещеры, комнатки, вдруг вырастает до размеров Вселенной. Там они смогут, наконец, творить добрые дела свои, только вот, они, и некоторые из нас, добро понимают по-разному. Какой-то дурак сказал: мол, добро должно быть с кулаками. Да вы только вдумайтесь: добро и вдруг с кулаками. Добро, в общем-то, пассивно. Но как это ни странно, в этом и заключена его созидающая сила. Иисус Христос, взойдя на Голгофу, умер на Кресте как человек, сомневаясь и страдая, но воскрес Богом и указал дорогу многим заблудшим, дал надежду согрешившим и воздвиг великий Храм новой веры, которая покорила весь мир.

Домосед (настоящего имени его не сохранилось), бывши помоложе, числился в заядлых туристах. Что ни год, он, то сплавлялся по рекам, то лазал в горы, то еще куда заносила его нелегкая. Продолжалось это до тех пор, пока он вдруг внезапно не осознал, что туризм, хотя и украшенный ореолом романтики, есть ничто иное, как один из способов ничем неоправданного убивания времени. Какой же это отдых, если из похода возвращаешься усталый, как московский троллейбус. И какое это, в самом деле, общение с природой, когда дым от костра, крики и звон дрянной гитары под корявыми пальцами разгоняют все живое в округе. И, конечно же, это не поиск вечных истин и новых откровений, за этим незачем тащиться в несусветную даль на столь короткое время. Главное всегда рядом, так примерно сказал Маленький Принц и если твое «Главное» находится за тридевять земель, то ты там бы и родился. Главное всегда рядом, сказал себе Домосед и уже больше никуда не ездил.

Поначалу приходили друзья и говорили: мол, поехали с нами туда-то и туда-то, а наш Домосед улыбался и отказывался под разными предлогами: типа того что, некогда, дела у меня мол, да и голова болит. Да какие у тебя дела, говорили ему друзья, дома ведь сидишь, как ни зайдешь – ты все дома, поехали, чудак-человек, отдохнем, водочки попьем, попоешь нам у костра чего-нибудь этакое. Нет, ребята, говорил Домосед, не могу, ей-Богу, не могу. Да и не хочу, уже думал он.

Сам по себе чуткий и ранимый, был он достаточно деликатен и не мог обидеть своих друзей, сказав правду. А они бы обиделись, скажи он примерно так:

- Друзья мои! Я потому не хочу ехать куда-то, потому что мне с вами просто-напросто скучно. Скучно от ваших разговоров, в которых любую реплику можно угадать наперед, скучно от ваших песен, не от того, конечно, что эти песни скучны, просто они одни и те же. Скучно от вашего самоистязания, граничащего с мазохизмом, ведь вы раз от разу выбираете все более сложный маршрут. Не мне, конечно, вас учить смыслу, но знайте, что даже в этом случае вы с природой не на равных. Она могуча и одна, а вас много и вы вооружены. Вы тащите за собой многое из того, что дала вам цивилизация, котелки и жратву, палатки и одеяла, табак и водку, топоры и огонь. И как вы безжалостны, топча траву, вырубая молодые деревья на колья и засоряя все вокруг себя…

…И еще, друзья мои, мне страшно. Мне кажется, что до какой-то определенной поры мы росли вместе, а потом вы остановились, как останавливаются в росте деревья, пораженные болезнью. И я знаю, как называется ваша болезнь; это мещанская скука. Вам скучно в городе и вы рветесь на природу, думая, что таким образом вы спасетесь, думаете, что нашли лекарство, на самом же деле эта скука тянется вслед за вами, как фата за невестой, потому что скука – в вас самих. Пусть на воле она приобретает несколько другие формы, но, тем не менее, остается самой собой и продлись ваш поход хоть на немного, вас изо всех сил потянет обратно. Нельзя жить на два дома: тут вы зевающие хозяева, там – вы гости на чужом пиру… И, тем не менее, я вас люблю и всегда вам рад, заходите, посидим дома…

Ничего этого Домосед, конечно, сказать не мог и продолжал улыбаться и отнекиваться. Друзья отступались и уходили, думая про себя: «Вот ведь что с людьми время делает!» Весьма глубокомысленное наблюдение, однако, в нашем диалектическом мире ничто не остается без ответа. Эта вечная ничья, когда человек убивая время, не замечает, как время убивает его самого, еще многим из нас обойдется очень дорого. Надо скорее избавляться от иллюзий и начинать относиться к своим «важным» делам так, как они и заслуживают, будь то активный отдых или вялая работа. Кстати, на работе Домосед не переламывался, платили ему соответственно, а больше он и не требовал – ему хватало. Отбыв в конторе положенное время, а когда удавалось, то и меньше положенного, Домосед спешил домой в маленькую комнату в коммунальной квартире, где ждали его любимые вещи. Дом, где он жил, был не нов, конечно, да и не настолько стар, чтобы требовать капремонта. Находился он на тихой улочке, среди таких же пожилых домов. Улочка была, как положено: с нестрижеными тополями, сквериками и газонами по всей ее длине, где в летнюю пору росли шампиньоны, гуляли собаки и бегали дети. Работники коммунхоза туда не совались, это ведь не лицо города, центр, который надо обустраивать, да и не окраина, которую необходимо застраивать, а так себе, серединка на половинку, живут там люди, ну и пусть себе живут.

С соседями домосед не общался, да и как общаться, он даже не успевал запоминать, как их зовут, так часто они менялись. Съезжались, разъезжались, обменивались, разводились, короче ну их, не об них речь. Домоседа эти житейские бури не касались, А вот на работе общаться приходилось. Выслушивать до ужаса безграмотную речь мастера, выслушивать слезливые откровения пьяных работяг, жалующихся на произвол начальства, правительства, тещи и жены, жалующихся на судьбу. «Это все сон», – думал Домосед. – «Вот сейчас я проснусь и окажусь в своей тихой заводи, где нет ни политики, ни преступности, ни войны, а будет недочитанная, интересная книга и любимые пластинки». Если вы думаете, что он искал покоя ради покоя и прятался от неприятностей, как страус прячет голову в песок, то вы глубоко ошибаетесь. Покой и тишина ему нужны были для созерцания. Нам, наверное, и не понять, как это оказывается безумно интересно: созерцать. Созерцать облака, бегущие по небу, созерцать начинающие зеленеть тополя, или же наоборот, желтеющие тополя, созерцать бег ручьев и стригущих воздух стрижей, созерцать котов и кошек, крадущихся своим тайными тропами на ночные репетиции. Именно созерцать, а не видеть. Видим-то мы все, а что толку? Хотелось бы знать: а что за толк в этом, как его… с… цер… зер…? Об этом, конечно, лучше было бы спросить самого Домоседа, да только вряд ли он нам ответит, и не потому, конечно, что разговаривать не захочет, просто он сам не знает, как выразить невыразимое. Ведь он, созерцая, видит все не так, как видим мы. В этот момент он мыслит непонятными эмоциями и чувствами. Категориями, для выражения которых нет слов ни в одном языке.

К примеру, Домосед, созерцая траву, камни, луну, звезды, слушая ветер и шум листьев, скрип половиц в своей квартире и шум воды в фановой системе, вдруг неожиданно делал вывод, как будут звать следующего президента в какой-нибудь Бирманду. Надо полагать, дело тут вот в чем; подсознание накапливает оперативную информацию, ускользающую от собственно сознания и, проделав какую-то таинственную работу в своих глубинах, выталкивает на поверхность готовый ответ на незаданный вопрос, не сообщая, естественно, самого решения. Мы такие озарения называем интуицией, шестым чувством, порой пытаемся объяснить их вмешательством сверхъестественных сил и совершенно напрасно. Незачем забивать сознание этим достаточно сложным анализом, ведь не контролируем мы дыхание или процесс ходьбы.

Домосед, не зная того и не догадываясь, достиг той самой ступени, которая в христианской догматике называется смирением. В сущности, это паритет между тем, что мы называем знанием и тем, сто люди называют верой. Вера – трансцендентальное чувство, это прерогатива эмоционального сознания человека, знанием – прерогатива ума. И вот люди научного склада ума, зная, почему и отчего светят звезды никак не возьмут в толк, а зачем они, собственно, нужны. Надо сказать, что нынешние ученые себе и вопроса-то такого не задают, а вот поэты наивно верят в свои сказки, в которых есть ответ на вопрос «зачем», но, увы, не зная истинного положения вещей тоже ничего не понимают, как и профессора с доцентами. И лишь люди, подобные Домоседу, бесконфликтно соединив в себе обе части некогда расколотого сознания, приходят к истинному пониманию, точнее – Ведению, при котором Божественная суть Мироздания становится частью самого человека, а не испепеляет на месте, как недостойного. Собственно слово «счастье» и обозначает это. Сочасть, то есть со-частный Бога. И для сего не надо много знать и сильно верить; знания и веры хватит тех, что есть у каждого из нас, надо только привести их в равновесие, то есть примерить.

Шло время, старел наш Домосед, но старел он только с точки зрения тех людей, которые его окружали, коих, впрочем, становилось все меньше и меньше. Исчезли друзья, исчезли подруги, исчезли бы и враги, если бы таковые были у него в наличии, и некому стало сказать ему, что седых волос у него стало больше, и появились морщины. Домосед этого не замечал, ни к чему, да и чувствовал он себя неплохо, не в пример другим старикам. Работал он теперь ночным сторожем в гараже неподалеку. Собственно, воровать там было нечего, как ни странно. И был Домосед там вроде как пугало на огороде, с той лишь разницей, что пугало трудится круглосуточно, а Домосед по утру шел домой, по своему обыкновению, считая ворон и воробьев, разговаривая с котами и улыбаясь восходящему Солнцу. Если же утро оказывалось пасмурным, он все равно находил, кому улыбнуться: облакам и ветру, тополям и снегу, теплому свету в заиндевевшем окошке или просто случайному прохожему. Ведь как ни сторонился Домосед людского общения, люди были для него тоже объект созерцания, как грубо это ни звучит. Так вот: с некоторых пор с ним стали твориться чудеса, вернее чудеса с нашей точки зрения, сам же Домосед воспринял как должное то, что он начал видеть ауру людей. Аура, значит — золотая. Только убогое человеческое воображение, вернее — скудость эпитетов позволили то невообразимой красоты сияние, окружающее каждого человека, сравнить с золотом. Впрочем, не каждого, а если вернее, далеко не каждого. У многих аура (пусть будет так, за неимением других определений) оказывалась рваной, неровной, с нездоровыми оттенками, с черными провалами, говорящими Домоседу о пороках, о злых умыслах, о тяжелом горе. И, тем не менее, в каждом оставалось достаточно ярких радующих красок. И как жалко, что не часто попадались ему навстречу люди, расцвеченные всеми цветами любви, несмотря на окружающее их серое безмолвие пасмурного утра. Для каждого у Домоседа находился заряд доброй и светлой энергии и каждый раз видел он, как в ответ человек вспыхивал чуточку ярче, сияние его ауры становилось ровнее, пусть на немного, что ж, вполне может статься, что в роковой момент эта капелька поможет человеку остаться человеком и не угаснуть совсем, и из Искры возгорится пламя, не правда ли? Не стали люди для Домоседа чужими и лишними, просто ему стала чужда та сила, которая ими движет и заставляет делать все то, что изначально противно человеческой природе. Да, люди глупы, злы и невежественны, пусть они казались ему, в смысле духовного роста, младенцами, но не перестаем же мы любить детей за их неразумение. И как мы любим деткам своим делать подарки, так и Домосед любил дарить встречным людям свое тепло. Мало, кто из нас замечал это, встречая на своем пути человека, подобного Домоседу, мало того, мы не знаем даже, что такие люди существуют. Но это, слава Богу, не так, такие люди есть и просто страшно подумать, во что бы превратился мир, если бы их почему-то не стало. Для них — отдать все, значит, получить во сто раз больше. Правда, это меркантильное выражение более подходит к системе наших ценностей, они же отдают все не из корысти, а из других, надмирных соображений, которые нам, увы, пока недоступны. Как хочется надеяться, что это только пока.

Но не только людям дарил свое, накопленное за годы уединения, тепло Домосед. Капельку его сердца держали, как в руках, в своих ветках все росшие рядом деревья, хранили в своих дебрях травы, уносили в другие края перелетные птицы. Его невидимый миру свет охранял всю улицу, где стоял его дом и здесь, в этих дворах были самые добрые в мире собаки и самые ласковые кошки. И в своей квартире (он жил теперь один, все переезды почему-то закончились) те предметы обихода, которые мы считаем неживыми, обрели душу. Старенький проигрыватель, который услаждал слух еще нашим прабабушкам, чувствуя привязанность хозяина к музыке, никогда не ломался; старинная гитара, на которой мог игрывать родоначальник авторской песни Аполлон Григорьев, никогда не расстраивалась. Старый стул, когда на него садился Домосед, брюзжал, ворчал, бухтел, только потому, что характер имел такой. Любил он поскрипеть хозяину о том, как было в его время. Старый холодильник с пожелтевшей, как слоновая кость эмалью, чтобы согреться, через каждые полчаса делал зарядку, которую завершал бодрым бегом на месте и под конец притоптывал, словно говоря, как дед Фишка:

— И-эх! Помру, а ногой дрыгну!

Был там и телевизор, но с годами он поглупел, и пришлось сдать его в сумасшедший дом. На книжных полках герои из книг вели себя как хотели. Кот Бегемот так прямо и сказал: мол, здесь рай для всех котов-Бегемотов и каждую ночь удирал шляться. Возвращался он под утро помятый и под укоризненный возглас Маргариты: «Как тебе не Ай-яй-яй!?» укладывался спать «под дубом тем». И ни песен от него не допросишься, ни сказок. Ходжа Насреддин уговорил принять мусульманство Коровьева, и усадив его зубрить Коран, ушел к Кола Брюньону пить вино и есть свиные сосиски. Шерлок Холмс с доктором Ватсоном рассказывали друг другу про себя анекдоты и при этом ржали так, что разбудили спящую красавицу, которая сказала: «Ну и хамы!» и вышла замуж за бравого солдата Швейка. Что и говорить, весело там у них было.

А еще на подоконнике росла роза. Обыкновенная комнатная роза, которая за хороший уход и ласковое слово расцветала часто и в неурочное для роз время, каждый раз другим цветом, а не только тем, который был положен ей от рождения.

Господи! Да почему же так мало людей, которым достаточно таких вот маленьких радостей. Которым достаточно, что каждая вещь их знает, любит и никогда не подведет. Стоит ли выкидывать старую книжную полку, чтобы купить модерновую стенку, где будет стоять всякая чепуха и книги, которые никогда не будут прочитаны, потому, что не будет времени их прочитать: оно уйдет на то, чтобы заработать деньги для покупки хрустальных бокалов. Да зачем он нужен-то, этот хрусталь? Напиться прекрасно можно и из стаканов. Считается, однако, что это неэстетично, но, в сущности, какая разница из чего напился человек, бодающий в два часа ночи чужую дверь? Может быть хрусталь — это красиво. Но это заблуждение — не может быть красивой лишняя вещь. Красота предмета в его неповторимости и функциональности. Красота ради красоты — нонсенс. И та полка, которую вы выкинули, чтобы на ее место поставить югославскую стенку, может и не представляла из себя ничего особенного, просто она одна такая на свете, а стенок — миллионы, она, полка то есть, много лет служила людям и стала живой, а стенке доживать свой век на даче, чтоб не мозолила глаза. Ничто не вечно под Луной: бокал разобьется, перстень потеряется, Мона Лиза рассыплется во прах, разрушится от дождей и времени красивый храм, но останется вечный образ, который подвигнул художников на создание этих шедевров. И придут другие, которых заденет нежное дыхание красоты, и они будут страдать, и гореть в поисках, единственного слова, верного тона, стройной формы, и опять возродится из праха Мона Лиза и засияет золотой шапкой Храм Христа-Спасителя. И опять какой-нибудь Домосед повесит у себя в комнате на стену полку для книг, чтобы передать ей и остальным окружающим его предметам частичку своей души. Поглядите на старинные иконы; на первый взгляд, ничего особенного: источенная доска, почерневшие краски, примитивный рисунок, доступный дошкольнику, но сколько было пролито перед ней слез, сколько было сказано слов благодарности, сколько муки видела она, скольким людям дала надежду о прощении, что теперь она сама источает живой свет, не все его правда видят, но чувствует его каждый. Двадцатый век — засилье лишних вещей. Человека убедили, что без телевизора и магнитофона, хрусталя и модных шмоток он уже и не человек. И, тем не менее, без этого всего можно прожить, имея лишь самое необходимое, то, что оживили время и вы. Живет же наш Домосед.

И вот пришла весна. Однажды утром Домосед был поражен тем великолепным зрелищем, представившимся ему из окна. По ярко-синему небу, какого он не видал ни разу в жизни, бежали лохматые и низкие кучевые облака, своей белизной оттеняя лазурь небес. «Это снега!» — думал восторженно Домосед — «Это снега сорвались с насиженных мест и улетают от жаркого Солнца в края, где хоть немного попрохладней». Ручейки, весело журча, сливались в ручьи, затем в ручьищи, затем в реки, чтобы устремиться вдаль к морям и океанам. Все и все стали вдруг оживленными и непоседливыми, возвратились грачи, воробьи в сквере устроили базар, где ничего не продавали и не покупали, но, тем не менее, базар был по всем правилам, с гомоном и ором, с драками и мошенничеством, с представлениями и песнями, с гулянками. Даже вороны на помойке, несмотря на еле удерживаемый серьезный вид, расхаживали, лелея в груди чувство, подобное тому, какое ощущает судья перед долгожданным обедом, после долгого и нудного разбирательства дела о разводе. Оранжевые тополиные почки взрывались с грохотом, словно петарды, распуская зеленый фейерверк. Обезумевшие мартовские коты, сломя голову, гонялись друг за другом. Даже старые, пенсионного возраста, ленивые и отъевшиеся, по нескольку месяцев не покидавшие своих квартир, особы, выползли на крыши, погреться на весеннем солнышке, проветриться от нафталинного духа хозяйкиных платьев, покалякать о том о сем, припомнить былые подвиги и приврать, как водится. Что уж говорить тогда о молодых сиголетках, от горячего весеннего духа совсем потерявших и головы и то, что успело там накопиться. Ну, да ладно, раз-то в год можно.

Все это, и многое другое Домосед видел, слышал, обонял и осязал одновременно. Ясность мыслей и слов была настолько пронзительна, как не бывало ни разу до сих пор, словно проведя долгие годы в темном погребе, он вышел в мир в минуту его торжества. Завороженный, он следил за людьми, спешащими не куда-нибудь по серьезным делам, а просто так, будто что-то их подталкивало, подгоняло и приговаривало:

— Спеши, ты сегодня найдешь свое счастье, только не прогляди его! Спеши, тебя ждет бесконечная дорога познания и творчества, только не сверни в тупик! Слышишь, тебя зовут те, которые будут несчастны без тебя, а ты без них, только не ошибись! Открой глаза и уши, протяни руки, Мир Любви обнимает тебя, он везде; В запахе просыпающихся почек, в ломком хрусте льда луж, схваченных последним вечерним морозцем, в свете Луны, сбросившей флер ночных зимних туманов, в неожиданно нежном взгляде состарившейся жены, с которой вдруг свалились года, будто лишний мрамор под резцом скульптора с прекрасной статуи. Спеши и помни, мир — именно такой, каким видишь его ты и это совсем не трудно видеть его всегда и только прекрасным…

Домосед почувствовал, что его созерцание перешло наконец в новое качество. Теперь он видел миллионы следствий, становящихся причинами; видел форму снежинок, ложащихся на вершины Гималаев, он слышал все слова Любви, говорившиеся на всех языках и во все времена, слышал шепот звезд и шелест галактик, катящихся по Бесконечному Млечному Пути, видел каждое мгновение своей жизни и то огорчался, то радовался. И это совершенно не утомляло, наоборот, наполняло душу радостью и еще раз радостью, что эта радость — бесконечна. Словно истомленный жаждой путник, пробравшись, рискуя жизнью, через пустыню к щедрому оазису, поит свою иссохшуюся плоть, так и Домосед жадно впитывал мгновения восторга и счастья, которые дарил ему открывшийся мир. Только, в отличие от странника, жажда его была неутолима, как и неиссякаем источник ее удовлетворения.

Теперь дни и ночи, принадлежавшие ему и только ему, были наполнены созерцанием и стремлением познать: каков теперь будет его дальнейший путь. Но Домосед не успел в этом разобраться до конца — ему помешали.

В его комнате появились несколько мрачных мужчин, которые, распив бутылку водки, молча вынесли прочь что-то длинное и тяжелое, наполнявшее комнату горьким ароматом искусственных цветов и хвои.

Домосед вернулся к созерцанию Вселенной, из глубины которой все настойчивей доносились Голоса-зовущие-в-дорогу. Дорог было много и Домосед, с присущей ему обстоятельностью неторопливо выбирал , единственную. В самом процессе выбора находил он непонятное для нас наслаждение. Это было не метание осла между двумя охапками сена и не колебания на грани – когда не знаешь куда упадешь, не сомнение, рожденное неизвестностью. Каждую из этих дорог он видел отчетливо и не желал обидеть какую-либо из них своим невниманием .

И все-таки Домосед так и не успел сделать свой выбор. Теперь в его комнату зашли трое. Вернее зашли двое — мужчина и женщина, третья — совсем маленькая девочка — спала на руках у женщины. Домосед с затаенным интересом принялся их разглядывать. В глубине души мужчины еле теплился огонек, задавленный фиолетовыми разливами похоти и совсем уж черными глыбами лжи. Женщина светилась ярко и чисто. Только по самому краешку ее ауры темнела пепельная бахрома обиды и печали. Ребенок был светел, как любое дитя, рожденное в этом мире.

Мужчина суетливо и многословно говорил, он оправдывался и оправдывался перед собой, что ему она — наплевать и забыть, гораздо важнее для него обеспечить душевный комфорт, избавиться от комплекса вины, доказать самому себе, что все это — невинная шалость, ошибка молодости, всем свойственны ошибки молодости, чего уж там. И он говорил, не слыша ни слова в ответ, говорил о том, что родители не поймут его, если он сейчас разведется с женой (Достойный отпрыск своих достойных родителей: надо полагать, что вот это они поймут и одобрят). Еще он говорил, что эта комнатка, которую он с трудом выбил через друга-депутата, — пока все, что он может, в дальнейшем, говорил он, я вас не оставлю, помогу, чем смогу, пойми, проникновенно говорил он, на носу выборы, ни к чему мне сейчас этот скандал, но я, говорил он, не брошу тебя совсем одну с э-э-э-э-… с ребенком…

«Да он же не знает, как зовут девочку!» — ужаснулся Домосед, — «Не знает даже, что этот ребёнок – девочка!»

А мужчина продолжал оправдываться, причем все время лгал. И Домосед видел, что женщина прекрасно знает, что тот лжет и ждет она только одного: чтобы он поскорее убрался. «Нет, ну какая же он все-таки сволочь!»— возмутился Домосед и, повернувшись к ждущей его Вселенной, решительно сказал Голосам, зовущим его в Дорогу:

— Ей надо помочь!

Голоса-зовущие-в-Дорогу стихли, выразив тем самым свое согласие.

— Ну, — наконец сказал мужчина, — не поминай лихом, не держи обиды, мы, я надеюсь, останемся друзьями. И протянул руку. Женщина резко повернулась к нему и на мгновение пепельная бахрома обиды и печали сверкнула антрацитовой ненавистью. Мужчина опустил глаза. — Ну-ну. Пока! — потрепал ее по плечу и выбежал вон.

Домосед слышал, как он, выскочив на улицу, облегченно вздохнул и, сдвинув на затылок шляпу, вытер вспотевший лоб. Закурил, недолго постоял, обретая потерянное равновесие, и, наконец, ощутив долгожданный покой, двинулся восвояси, завершив таким образом еще одну сделку с совестью. Шагал, постепенно переключая свои мысли на текущие дела и заботы, наивно полагая, что с этим недоразумением улажено раз и навсегда. Не знал он, к сожалению и не догадывался, что когда-нибудь наступит момент, когда та боль, которую он причинил этой женщине, вернется к нему во сто крат. И ни при чем здесь какие-то высшие провиденциальные силы, творящие добро и блюдущие справедливость. Просто таким образом проявляется третий закон Ньютона в сфере человеческих отношений. Любое зло, сделанное тобой обязательно возвращается, но, как правило, промахивается и ударяет в того, кто рядом с тобой, кто тебе особенно дорог. Пора бы пересмотреть понятие Рока, как чего-то надмирного, непостижимого для людского разума. Рок — это цепи зла, которые куем и разматываем по всему миру мы, люди. Каждое звено этой цепи — человек, через которого зло передается все дальше и дальше, пока, наконец, не замкнется круг. Говорят, Рок — жесток и безжалостен. Да нет же, он никакой, жестоким делаем его мы. Как было бы хорошо, если б мы по этим цепям, которые опутали весь мир, передавали только Добро и Любовь…

Женщина, не выпуская девочку из рук, села на стул, который скрипнул было, собираясь рассказать историю своих мытарств, но вовремя спохватился, замолк, испугавшись разбудить ребенка. Все притихло в комнате, подчиняясь ее печали. Притихли книжные герои, разглядывая новую хозяйку, перестали шуршать обои, старенькие ходики с безголосой кукушкой ходили в тот момент, что называется, на цыпочках. И Домосед тихонько удалился на кухню, чтобы прикрыть вечно капающий кран. На наш взгляд, эта женщина не была бы красавицей, не была она и «девицей лет семнадцати», но и не старуха, конечно, — лет двадцать пять, не больше. Но что Домоседу года и физический облик, когда мог он видеть людей насквозь. Вот и видел он душу десятилетней девчонки, добрую, веселую и доверчивую до глупости. Насколько желанны такие люди нашему миру, настолько же нелегко дается им жизнь в нашем обществе. Почему-то любая сволочь, будь-то начальник на работе, продавщица или просто прохожий хам, считают своим долгом их унизить, обидеть, обмануть, оскорбить, смешать с дерьмом и, таким образом, самоутвердиться в своей силе и власти на их святой слабости. Конечно же, такие люди не дадут сдачи по морде и не ответят на грубости, а это еще больше злит и распаляет: «Да ты меня и всерьез не воспринимаешь? Так на вот тебе еще!» И защитить их некому потому что, как правило, те, кому они действительно дороги, — такие же беспомощные в житейском отношении люди.

— Я буду тебя защищать! — сказал Домосед и Ангел-Хранитель, стоящий за правым плечом этой женщины, улыбнулся и согласно кивнул.

Новая Хозяйка, наконец, встрепенулась, будто стряхивая с себя грусть, улыбнулась проснувшейся девочке и комната ожила. Стул, на котором она сидела, проскрипел длинно и ворчливо, что-то вроде: «О-хо-хо, грехи наши тяжкие»” Ходики перестали красться, будто тать в ночи, а побежали резво и весело, как фаворит на ипподроме, под плинтусом зашушукались мыши. Уложив девочку на кровать, Хозяйка принялась наводить порядок: протерла подоконник, и полки с книгами от пыли, вымыла окно и пол, забравшись шустрым веником даже под кровать, куда у Домоседа, кажется, ни разу руки не доходили. Он со смущением смотрел на кучу мусора и окурков: «Боже, что она обо мне подумает?» — думал он. А Хозяйка, тем временем, принесла из прихожей небольшой чемодан со своими вещами, впрочем, какие это вещи? – так, пожитки. Груда пеленок, распашонок, подгузников, два или три платья, да пара туфель — некрасивых и неудобных. Раскладывая все это по местам, она тихонько напевала какую-то милую песенку, то ли колыбельную, то ли заздравную, — не поймешь. Не забыла она полить и розу.

Домосед помогал ей, чем мог. Хотя чем он мог пока помочь? Разогнал, разве что, тараканов, которые, памятуя о том, что новая метла метет чисто, вознамерились на кухне устроить шабаш, с пением и танцами, в надежде умолить своего тараканьего бога уберечь их от будущих напастей, как то, тетурама, дихлофоса и проч. Но когда Домосед разогнал демонстрантов, будто жандарм маевку, поняла тараканья братва, что здесь им отныне облом полный и ушли они всем кагалом на этаж выше. Навсегда.

А еще Домосед выключил газ под кастрюлькой с молоком для девочки, о котором Хозяйка со своими делами забыла всего лишь на секундочку. Но ведь молоку только этого и надо, чтобы о нем забыли хоть на мгновение. Это, правда, не от коварства, просто оно, как слишком самоуверенный человек, весьма высокого мнения о своем чувстве юмора, ему кажется, что Хозяйка очень бы развеселилась, глядя, как оно заливает газ и плиту, сворачиваясь и ссыхаясь на стенках кастрюли в пенку, которую потом отдирать и отдирать

Наступил вечер. Хозяйка накормила девочку и уложила ее спать. Вокруг настольной лампы с оранжевым абажуром, сгустился сумрак и, позабытая было, печаль незваная поползла из углов. Хозяйка загрустила. Домосед тоже. Что поделать, от одиночества нет лекарства, кроме другого Одиночества. Но его надо искать, а поиск — это всегда не только радость находки, но и горечь очередной ошибки. Кому охота множить печаль новым знанием? По логике вещей никому, вроде, этого не надо. Так что же заставляет нас искать новых встреч? Не надежда ли на счастливое будущее? Впрочем, надежда — это неосознанная уверенность в благополучном исходе. Только уверенность эта недоступна анализу и поэтому мы не принимаем ее всерьез, считая ее красивым и абстрактным символом. Вот и сейчас, Хозяйка, сидя за столом в оранжевых сумерках, закрывая лицо руками и твердя: «Все будет хорошо, все будет прекрасно!», ощущала, как где-то в глубине души растет и ширится трепещущий комочек — Надежда и, пугаясь этого чувства, старалась не думать о ней, пытаясь, таким образом, обмануть судьбу. И не догадывалась она, что уже все хорошо. Конечно не настолько, насколько бы хотелось. Ничего не поделаешь, «нет в мире совершенства, и у Нефертити были оттопыренные уши», так вот, не догадывалась Хозяйка, что она уже не одинока, с нею Домосед. Что же до остального, то не велика была ее потеря. Тот человек, который ушел от нее сегодня навсегда, не из тех, о которых надо помнить слишком долго. Умом она это уже понимала и чувствовала, что скоро поймет это и сердцем. А пока она встала и подошла к книжным полкам. Только сейчас разглядела Хозяйка, какое богатство досталось ей в наследство: Кола-Брюньон и Маленький принц, Мастер с Маргаритой и Чичиков, доктор Равик и профессор Челленджер, Том Сойер и Остап Бендер, и многие, многие, многие другие. Домосед видел, как таяла ее печаль, сменяясь восторгом, и тихо радовался вместе с ней. Хозяйка выбрала томик Пушкина и вернулась к оранжевому абажуру.

…У лукоморья дуб зеленый,

Златая цепь на дубе том

И днем и ночью кот ученый

Все ходит по цепи кругом.

Но клонится усталая голова и слипаются утомленные слезами глаза. Сон дурманит и путает мысли. Хозяйка даже не удивилась, увидев, как черный бархатный кот мягко спрыгнул со златой цепи и под негодующее шипение русалки: «К-куда, негодник!», воровато озираясь, выскользнул в приоткрытую форточку. «Сплю ведь совсем», — подумала лениво Хозяйка и опустила голову на сложенные как у примерного ученика в первом классе руки.

Яркий оранжевый сон разлился по комнате. Сперва было только солнце. Не ослепительное до боли солнце раскаленной пустыни, заставляющее щурить глаза, и не тусклое красное солнце северного зимнего утра, а радостное, озорно щекочущее кожу мохнатыми лучами солнце ранней весны. Оно пело. Остекленевшие комочки солнечного света, кружась в оранжевом разливе, сталкиваясь, друг с другом, издавали мелодичный перезвон, словно кто-то Невидимый и Великий трогал клавиши сказочной челесты с бесконечной клавиатурой, слагая торжественную песню вечной юности и любви. Когда Господь Бог сказал: «Да будет свет!», он имел ввиду именно это.

Очевидно, боясь наскучить одноцветным многообразием, этот Невидимый и Великий швырнул в море солнца горсть разноцветных солнечных зайчиков и они, словно новогоднее конфетти, закружились в праздничной метели. Их, казалось бы, хаотичное движение подчинялось какому-то закону, благодаря которому они объединялись в островки, островки в материки, материки в континенты, определяя свои места и границы. Жидкая бирюза разлилась до самого горизонта, далее начиналась хрустальная небесная твердь, ярко голубая и, вопреки всем определениям этого цвета, как-то: льдистая, холодная, стылая, прозрачная была очень теплая и нежная. На желтый песчаный берег накатывали волны и, сбегая назад, оставляли клочья белой пены, обрывки сизых водорослей, и суетливых крабов, изо всех сил бегущих назад. Сам берег усеивали сосновые иглы и кусочки янтаря. Далее вздымались зеленые пологие склоны, заросшие цветущим кустарником и деревьями. Вдали громоздились горы, теряющиеся в сиреневой дымке.

— Где я?!—на безмолвно заданный вопрос откликнулся шум прибоя:

— Это Берег Твоей Фантазии.

— Моей? Но я ни разу здесь ни была.

— Ну и что? Это же Твоя Фантазия, — прошептал ветер, мимоходом взъерошив пышные волосы.

— Значит, здесь все, о чем я мечтала?

— Нет. Мечтают о несбыточном, а фантазия обладает способностью созидать. Любой человек может придумать мир и этот мир возникнет на другой планете, на другой звезде, в другой галактике. В бесконечной Вселенной хватит места, чтобы вместить бесчисленное множество бесконечных миров. А этот Берег существует только благодаря тебе. Смотри, какой он красивый!

— Да!… Но ведь среди людей всякие встречаются, есть злые и жестокие, значит и миры их будут такие же?

— Увы. Только от вас зависит какая жизнь будет в новой реальности, — прошелестело дерево, на его пышных ветвях росли вперемешку бананы и яблоки, вишни и персики, орехи и мандарины, кажется даже, там был и милый ее сердцу кислющий крыжовник. — Так что лучше придумывать добрые сказки, не правда ли?

— Конечно.

— А тут твоя добрая сказка и ты ее Хозяйка. И это еще не все. На этом берегу только край, начало твоего Мира, он простирается во все стороны в бесконечность, поскольку бесконечна твоя Фантазия. Здесь все, созданное тобой, будет тебя любить, радовать и помогать в трудностях, куда же без них? Сюда придут только те, кого ты захочешь видеть.

— Но ведь я сейчас, кажется, сплю? — спросила Хозяйка — Как же так может быть?

— Очень просто. Видишь же ты во сне вполне реальные предметы, какие существуют и наяву.

— Да, но если я во сне вижу море, где когда-то отдыхала или соседнюю улицу, то, проснувшись я знаю, как туда добраться. А как мне прийти сюда?

— Я не знаю, — прибой, виновато шурша, откатился в море и тотчас вернулся обратно:

— Это же Твой Берег! Тебе и знать…

Мимо, взметывая желтый песок и иглы пиний, попирая осколки янтаря, промчались два зайца, серый и белый. На бегу, они о чем-то весело разговаривали. Сидевший на поваленном дереве медведь приветственно помахал лапой, в которой держал большой апельсин. Лениво брели к водопою олени, туда, где над сверкающим водопадом искрилась стоцветная радуга.

Совершенно неожиданно, в этот зеленый шум ликующей природы ворвался гул, неуместный и нервирующий. Медведь опустил лапу и оглянулся, зайцы остановились и недоуменно посмотрели друг на друга, олени подняли морды от воды. А гул нарастал, ширился и, когда сделался совершенно нестерпимым, Мир взорвался и осыпался вниз миллионами зеркальных осколков, в каждом из которых напоследок отразилось оранжевое солнце.

Хозяйка подняла голову: горела лампа и почему-то вопил будильник, который она забыла завести накануне вечером. Золотой край занавески, воробьиный гомон, невнятный гул оживающего города, ясно указывали на то, что уже наступило утро и пришла пора нырять, очертя голову, в этот водоворот суеты, который мы зовем жизнью. В соседних домах тоже звонили будильники, под окнами шаркали метлы и первые прохожие, судорожно зевая и вытирая слезящиеся глаза, торопились на работы.

…Утру исполнилось восемь часов

И с отвращением, до рвоты

Что-то накинувши сверху трусов

Люди спешат на работы…

(Н. Капитонова..)

Вполне понятно отвращение к нелюбимому делу, непонятно другое: каким образом удалось убедить человека в том, что оно необходимо, мало того, заполнить его жизнь борьбой за существование без остатка, не оставив ни минуты на саму, собственно, жизнь и даже скрыть ее, этой жизни, существование, смысл и цели, заменив все это на одну заботу о собственном желудке?

Хозяйке тоже пришлось устраиваться на работу. Не себя ради, а ради беспомощного ребенка, он-то в чем виноват? Так что, пока другие женщины, более счастливые, точнее более обеспеченные, могли сидеть с ребенком до года дома, Хозяйка, едва родив, бегала с утра на работу с белым конвертом на руках, где спала девочка. Так ей было спокойнее. Женщины, коллеги по работе относились к ней сочувственно и помогали, чем могли: перепеленать, покормить, покачать на руках. Девочка была ребенком спокойным, и хлопот с ней было совсем немного. Однако идиллия эта продолжалась до тех пор, пока Хозяйку не вызвал на ковер начальник КБ, где она работала копировальщицей, и не сделал ей выговор. Он сказал, что здесь серьезное учреждение, а не ясли и запретил Хозяйке приносить ребенка на работу. Робкие возражения слушать он не стал. Твои проблемы, был ответ. Надо сказать, что сделал он это не со зла и не потому, что был совершенной бездушной скотиной, просто он, как любой руководитель достаточно высокого звена, был нацелен на безукоризненное выполнение инструкций, распоряжений, производственных заданий и так далее. Любое отклонение от нормы принималось им как непорядок и подлежало немедленному пресечению, чтобы впредь ничто не мешало выполнению плана. Кроме того, для него не существовало личных проблем его сотрудников, как не существовало самих сотрудников вне сферы его производственной деятельности. И невозможно было ему доказать, что за ясли надо платить, только для этого надо получать минимум в два раза больше, чем платят за нехитрый труд копировальщицы.

Хозяйка и не пыталась чего-либо доказывать. Она, как булгаковская Маргарита, никогда и ничего не просила у сильных мира сего, натурально, ей ничего и не давали. Другие получали и материальную помощь по ежемесячным лживым заявлениям, премии за освоение новой техники (это в КБ-то, где всей техники — кульман да карандаш), премии к праздникам и другие грошовые подачки, имеющие целью показать внимание и заботу начальства о низших мира сего, при этом начальство не забывало и себя, забывали только нашу Хозяйку. Что поделать, даже мы, иногда, помня о неприятных, но нужных нам людях, оказывая им всевозможные знаки внимания, забываем о тех, кто рядом с нами, кто близок нам и духовно, и физически. Закрадывается подозрение, что этот эгоизм изначально заложен в человеческом характере. Но нет! Нет! Не хочется в это верить. Да не будет так! Вот не забывает же Хозяйка о своей дочке, к которой ей теперь приходилось бегать с работы украдкой потому, что отныне пришлось оставлять Девочку дома одну и идти на работу, неся в сердце тревогу и беспокойство. Только она зря беспокоилась, ведь с ребенком теперь оставался Домосед, и не было ни у кого в округе лучшей няньки. Он и сказки ей рассказывал и колыбельные пел, не терялся, если и конфуз какой приключался с ней по малолетству, даже пеленки стирал. Так что Хозяйка, придя домой и щупая сохнувшее на веревке белье, удивлялась: «И когда это я успела? Совсем замоталась». Домосед только посмеивался втихомолку. Ему нравилось делать ей незаметные подарки: то червонец забытый припрячет на черный день, а в нужный момент подсунет под руку, то утюг забытый выключит, то будильник заведет, опять-таки забытый потому, что имела Хозяйка душу девичью и память, стало быть, соответственную. Купила она как-то на зиму полмешка картошки. Много ли это? И всякий раз, когда она брала на обед несколько картофелин, говорила себе: «Надо бы еще купить. Завтра схожу на базар». А Домосед подкладывал в мешок столько же, сколько взяла Хозяйка. И так до весны. Где и у кого он ее брал — неизвестно. Но надо думать, что не у малоимущих и не последнюю. Конечно, не была Хозяйка настолько забывчивой и невнимательной, чтобы не заметить присутствие чьей-то доброй воли, но будучи воспитанной в жестком материализме, не могла принять всерьез детский лепет дочери о том, что у них в комнате живет добрый волшебник по имени Домосед. Непонятно, как Хозяйка объясняла себе эти маленькие чудеса, но не раз срывались с глаз ее слезы благодарности при виде выстиранного и выглаженного белья, которое собиралось отнять весь вечер, когда она, усталая и измотанная, возвращалась с работы после боевого похода по магазинам. Каким-то образом она догадалась, что теперь может оставлять дома Девочку одну, правда спокойствия ей это не прибавило потому, что на материнское сердце доводы разума, как правило, не действуют. И это, в общем-то, правильно потому, что Домосед, имея характер более равнодушный к житейским мелочам, на шалости Девочки смотрел сквозь пальцы. Правда, шалости разные бывают. Одно дело — отрезать подол у маминого платья, обрекая ее ходить в мини, и совсем другое — посмотреть, как будет гореть занавеска, обнаружив на кухне коробок спичек. Тут уж пришлось вмешаться, и Домосед опрокинул на этот коробок стакан чая. Девочка, увидев, что спички размокли, тут же потеряла к ним интерес и занялась другими делами. Благо, дел у нее хватало. К примеру, поиграть с мышами, у которых теперь не стало причин грызть ножки у стульев и комода, так как Девочка, отчаянно не любившая сыр, который ей каждый день на завтрак давала Хозяйка, потихоньку, пока не видела мама, кидала его под стол, в уголок, где он и становился мышиным завтраком, обедом и ужином потому, что мыши маленькие, а кусок — солидный. Хозяйка для дочери своей сыра не жалела потому, что и сама его терпеть не могла, но считала, что ребенку он полезен. На такой диете мыши стали сытые, с лоснистыми шкурками, веселые и разговорчивые.

Или же, наскучив общаться с мышами, можно было опрокинуть этажерку, и, усевшись рядом с кучей книг, поискать в них картинки и знакомые буквы. Тут ей помогал Домосед. Представьте же себе удивление Хозяйки, когда, придя домой, она увидела дочку, читающую громким и ясным голосом “Мертвые души” Гоголя, держа книгу на коленях и водя по строчкам пальцем. Хозяйка села рядом с ней и, сняв с ее носа свои очки, из которых Девочка вынула стекла, чтобы лучше видеть, спросила:

— Ты хоть что-нибудь понимаешь, когда читаешь?

— Не-а!

— А зачем тогда читаешь?

— Интересно!

—А кто тебя научил читать?

— Мама, ну я же тебе говорила — дядя Домосед!

Хозяйка посадила Девочку к себе на колени и, прижимая к себе, ерошила ей волнистые волосы:

— Выдумщица ты моя!

В самом деле, придумал ребенок себе сказку, ну и пусть играет.

— И ничего и не выдумываю, — сопела обиженно Девочка, — Вон он, у тебя за спиной розу поливает.

Домосед поспешно спрятался за занавеску. Хозяйка оглянулась и, конечно, никого не увидела, хотя роза была действительно полита.

— Ладно, — сказала Хозяйка, — Собирайся, пойдем, погуляем, а заодно и в библиотеку детскую тебя запишем. Эти книги тебе читать рановато.

Что-ж, библиотека библиотекой, — появились в доме и детские книжки, но, согласитесь, такие сентенции, вроде — это тебе рановато, или вырастешь — поймешь, задевают наше честолюбие и разжигают из тлеющего любопытства настоящий костер, поэтому, вместе с книжками Носова, Дружкова, Жидкова и др. читала Девочка книги и из библиотеки Домоседа, с удовольствием отмечая, что ничего и не рановато, буквы почти такие же, а что непонятно, так есть у кого спросить. Раскрашивая в старинных журналах гравюры, научилась Девочка и писать. Правда потому, что большинство книг у Домоседа были старинные, то Девочка, аж до третьего класса, писала с ятями, фитами и твердыми знаками, ставя в тупик учителей, которые и знать не знали, что такие буквы и такое правописание есть на свете.

На родительских собраниях учителя в один голос заявляли Хозяйке, что Девочка очень, очень способная, сказать просто и без затей, что она талантлива, у них язык не поворачивался, какой может быть талант у ребенка, так вот — очень способная, но, к сожалению, ужасно ленивая. Невдомек было современным менторам, погрязшим по уши в дурацких методиках, со стремлением жестко разграничить — что такое хорошо и что такое плохо, с нежеланием видеть в самостоятельности ребенка — стремление к творчеству, что не лень это, а нежелание поедать чужие разжеванные истины, в которых ни вкуса не осталось, ни смысла. Принять их на веру не давало разительное несоответствие между тем, что слышалось и тем, что виделось, а свои выводы Девочка делать не спешила. Читала не то, что задавали, а то, что нравилось. На идеологию ей было наплевать. К точным наукам она была равнодушна, поняв каким-то шестым чувством, что они, науки эти, никогда и никому не помогли и не помогут ответить на самый главный в жизни вопрос, который она еще не умела задать, но который предчувствовала в душе своей. В общем-то, такое мировоззрение присуще каждому ребенку, но достаточно нескольких школьных лет, чтобы перевернуть детское сознание с ног на голову, ибо легковерны дети и в большинстве своем принимают на веру все, что им говорят взрослые, рисуя одну единственную картину мира, из миллиона возможных. И утомленные родители, ленясь напрячь мозги, отсылают деток своих со всевозможными «почему и зачем» к школьным учителям: «В школе плохому не научат.» И это верно: не учат в школе плохому, также, как и не учат хорошему. Не учат, к примеру, верить в чудеса, а также не учат их творить, не учат состраданию и любви к ближнему, а скорее — наоборот. Не учат, что отдавать — гораздо приятнее, чем брать, не учат тому, что самое дорогое у человека — это не его жизнь, а жизнь тех, кто рядом с ним, любознательность поощряется лишь до определенного предела, дальше — стоп, — красный кирпич и «много будешь знать — скоро состаришься». «Но у Девочки был свой учитель, незримый и вездесущий, легкомысленный Домосед. Часто, стоя у нее за спиной, вел он такие речи: «Ну стоит ли огорчаться из-за какой-то двойки. Тебе еще несколько лет учиться и двоек этих еще будет навалом. И к тому же никакая оценка не отражает истинных твоих знаний. Она отражает лишь мнение учителя о твоих знаниях, а учитель — тоже человек, которому свойственно ошибаться и, в конце концов, отнестись к тебе предвзято. Гораздо более важно не ошибиться самой, оценивая свои способности и возможности, — за этим следят куда более строгие экзаменаторы».

Конечно, под влиянием таких нравоучений училась Девочка в среднем, где-то на троечку. Впрочем, не раз и не два изумляла она учителей и одноклассников своей эрудицией, которой сама не придавала никакого значения, считая ее чем-то само-собой разумеющимся. При этом, частенько путалась и не могла решить простенькую задачку, скажем про пешехода, идущего откуда-то куда-то. Слишком отвлеченной, а по сему лишенной смысла, казалась ей такая задача. Ну в самом деле: идет мужик — ну и пусть себе идет, никуда он не опоздает, если не будет торопиться. Для нее же было важно не то, за сколько времени пройдет пешёход из пункта А в пункт Б, а то, что он увидит в дороге, что услышит, что поймет и с кем встретится.

Одноклассники прозвали ее вещей Кассандрой потому, что она всегда правильно предсказывала кого и на каком уроке спросят. На вопрос: как она это делает — только пожимала плечами. Хозяйка же за не слишком хорошую учебу ругала дочь, скорее проформы ради потому, что, будучи сама не слишком счастливой в личной жизни, считала, что гораздо важнее для дочери не ошибиться в выборе спутника. Слишком упрощенный взгляд, но, если разобраться, — основополагающий. Чтобы стать хорошей хозяйкой и доброй матерью, учиться не надо. Было бы хорошо, конечно, научить распознавать фальшь и отличать Любовь от похоти в себе и в других, но на примере чьих-то ошибок сделать это невозможно. Вопреки пословице, учимся мы только на своих ошибках, да и то — не все и не всегда.

Что же касается личной жизни Хозяйки, то тут подруги не теряли надежды выдать ее замуж и постоянно приглашали на всяческие вечеринки, дни рождения и другие праздники, где знакомили ее с очередным кандидатом в женихи. Только она, научившись, не без помощи Домоседа, проникать взором глубже сердца, видела в них то тщательно скрываемую злость, то скупость и алчность, то неприкрытое нескромное желание, а то и все это вместе мерцало в глазах, политое синенькой водичкой глупости. Ей-Богу, обидно за род мужской, но происходило это, скорее всего потому, что подруги ее, по простоте своей душевной, считали, что одинокой женщине нужен сильный мужчина, способный поддержать ее и обеспечить. Таковых и приглашали, только где они были, эти сильные и крепкие, когда она тянулась в нитку, стремясь прожить на нищенскую зарплату, где они были, когда не с кем было оставить ребенка, какими важными делами они были заняты, когда оставалась она один на один с болезнями дочери. Зачем ей теперь мужская сила, когда ей самой силы духа не занимать. Теперь ей надо… Впрочем, что ей надо, она и сама как следует не представляла, знала только, что нужно ей совсем не то, что предлагают ей сердобольные подруги. И в очередной раз, выслушивая чепуху об одиночестве и об отсутствии женской ласки, она украдкой зевала и выжидала время, когда можно будет уйти, никого не обижая. «Принца ищет!», — говорили подруги. А она уходила туда, куда теперь стремилась всем сердцем. Туда, где в окошко стучат ветки рябины, которую она посадила с трехлетней еще дочкой, туда, где на подоконнике цветет ласковая роза, туда, где она уже третью неделю забывает подтянуть гирю у ходиков, а они идут себе, как ни в чем не бывало, туда, где на картинке к «Руслану и Людмиле» то появляется, то исчезает здоровенный черный кот, туда, где спит и улыбается во сне Девочка, так и не выучившая «Манифест Коммунистической Партии», туда, где ночью тихо играет гитара и слышатся слова, от которых хочется и смеяться и плакать одновременно, туда, где снится удивительный сон, снится Берег ее Фантазии, где она путешествует с кем-то молчаливым и доброжелательным, но у кого она никак не может разглядеть лица, может это и есть тот самый Принц?

Нельзя сказать, что она совсем ушла от действительности в красивый сон. Во-первых, не так уж и эфемерен этот сон, а во-вторых, — жестокая реальность вторгалась в ее жизнь, ценами, политикой, войнами, пусть иногда косвенно, но для тех, кто умеет сострадать, это, понятно, не имеет значения. Дня у нее не проходило, чтобы не нарваться на очередную грубость, не споткнуться о чью-то подлость, не услышать по радио очередную гадость, но, тем не менее, она открыла для себя секрет человеческого счастья. Ясно одно: это был весьма нехитрый секрет, раз дался ей так легко. Нельзя сказать, что Хозяйка была какой-то там особенной личностью. Нет. Потребность в счастье, истинно человеческая потребность, творить зло – это потребность общества, в котором нам приходится жить. Вернее, это потребность тех структур, которые призваны нашу жизнь упорядочить. И вот, руководствуясь вполне благородной целью, они ставят человека в такие условия, где зло становится необходимостью, а потом, как это часто бывает, и целью. Уйти от этого, живя в обществе, невозможно, как нельзя и изменить его. При любой переделке можно изменить все, что угодно, но только не знак. С минуса на плюс. Вот и ищут люди счастье свое, так и не придя к общему мнению, что же это такое, в самом деле. Одни говорят: не в деньгах счастье, а в их количестве, ну и поступают соответственно. Другие говорят, что счастье — в любви, а сами любить и не умеют потому, что любовь к отдельному человеку — это всегда часть целого, так можно ли любить одного, отвергая весь остальной мир, как враждебный?

Так и Хозяйка, хоть и не нашла того единственного человека, любила весь Мир. Правда не тот мир, жестокий и бессердечный, каким сделали его люди, а тот, каким его видела она, и каким мог бы он быть, будь мы чуточку добрее.

А вот и к Девочке пришла Любовь. Первым это увидел Домосед, отметив при этом, что и не девочка она уже, а девушка и, конечно, забеспокоился. Что поделать, слепа любовь потому, скорее всего, что возникло это чувство еще в те времена, когда можно было любить кого угодно, не убоясь обмана, когда не было еще подлецов, наглецов и хамов. Теперь же, когда все эти гадости появились, то все равно, любовь осталась такой же: доверчивой и беззащитной. И если равнодушная судьба сыплет на всех поровну и радости и невзгоды, то одни, более толстокожие, переносят их легко, а такие как Девочка, благодаря распахнутой душе, чувствуют все гораздо острее. Вполне понятны опасения Домоседа, и стремление уберечь ее от разочарований. Но беспокоился он напрасно. Это выяснилось сразу, как только ее избранник появился первый раз в их доме. Длинный и нескладный, похожий на Паганеля, к тому же жизнерадостный, как фокстерьер, юноша понравился Домоседу и решил он про себя, что для Девочки такой выбор будет в самый раз. Теперь у этой молодой парочки кроме книг, учебы в институте со всеми ее прелестями, зачетами и курсовыми, появились другие забавы. Как-то: сидение до ночи в сквере, на лавочке, соловьи в кронах тополей, вернее воробьи, на скучный и трезвый взгляд, гулянье, сами понимаете, под Луной и стихи, наивные и искренние. Искренности как раз и не хватает многим нашим поэтам, ибо она рождается великим счастьем и, увы, гораздо чаще великой болью.

И день настал, когда юноша пришел делать предложение Девочке и просить у Хозяйки руки ее дочери. Домосед веселился, глядя на его смущенный вид, на его новый пиджак с магазинными еще складками, висевший на нем, как куртка пожарного на балерине. Юноша нервно теребил букет цветов; когда же его у него отобрали, поставили в вазу и усадили его за стол пить чай, то он, даже пряча руки под столом, умудрился смахнуть на пол две чашки, которые впрочем, вовремя подхватил Домосед. Когда Хозяйка вернулась с кухни, юноша встал и громко объявил о цели своего визита. Домосед быстро подставил Хозяйке стул потому, что она собралась, кажется, сесть прямо на пол. Можно подумать, что предложение юноши явилось для нее неожиданностью. Как странно. Ведь по всему было видно, что к этому дело и идет. А вот поди ж ты. Как часто проходим мы мимо удивительных вещей, говоря: «И не такое бывает», а само собой разумеющееся застает нас врасплох.

Свадьбу праздновали вместе с получением диплома. Гости, вчерашние студенты, в маленькой комнате сидели тесно, как ягоды в спелом гранате, но, тем не менее, были шумны и веселы. Домосед помогал Хозяйке готовить закуски и угощения. Гости удивлялись и говорили: «Да у вас, наверное, сто рук.» Хозяйка улыбалась и отвечала: «Мне добрый Волшебник помогает.» В это она сама уже не только верила, а знала наверняка.

Домосед вместе со всеми пел и кричал: «Горько!», не забывая убирать грязные тарелки и подавать новые. Украдкой счикнул на пол пару рюмок — на счастье. Какая свадьба без битой посуды. Хотя знал он, что такие приметы служат человеку просто утешением в житейских дрязгах. Скажем, упадет у вас на пол тарелка и не разобьется, вы ее просто поднимете и ни о чем не вспомните, а разобьется, скажете: «На счастье!» — все какая-то польза от осколков. Вообще, большинство примет строится «от противного». Загляните в любой сонник и посмотрите, что снится к деньгам, к удаче, к приятной встрече, тогда поймете о чем я говорю. Отшумело застолье, отзвучали тосты. Разошлись гости, подтверждая тем самым поговорку: «Самый хороший гость — это тот, который уже ушел», вымыта и расставлена по местам уцелевшая посуда, вынесены во двор пустые бутылки — на радость дворнику Ивану. Доелись недоеденные гостями пироги и тихо стало в комнате и как-то пусто. Девочка ушла жить к мужу в общежитие, а потом и вовсе уехали они по распределению, на какую-то стройку. Романтика юности. Ничего не поделаешь, чтобы поумнеть, недостаточно десяти лет школы и пяти института. Остались Хозяйка и Домосед вдвоем. Конечно, скучновато было им без Девочки, но тут уж деваться некуда, да и не потеря это, если разобраться. Коли не всегда можно быть рядом с любимым человеком, то уж из сердца-то он никуда не денется. Домосед, чтобы отвлечь Хозяйку от грустных мыслей и развеселить, пускался на всяческие шутки. Он и раньше-то не скупился на сюрпризы, а тут совсем распоясался. Хозяйка только удивлялась, с чего это вдруг старый и почтенный будильник, звонивший раньше уверенно и с достоинством, стал по утрам кукарекать. Или под Новый Год оказывался на столе букет полевых цветов, которые не увядали до самой весны. Или же картина, висевшая на стене и изображавшая лесной пейзаж, зимою цвела буйной зеленью, синью неба и желтыми брызгами одуванчиков, летом же сверкала снегом и льдом.

В свой День Рождения Хозяйка находила на столе открытку без подписи с наилучшими пожеланиями и деликатным признанием в любви. Потому, что, чего скрывать, влюбился Домосед, как бывало в дни юности, когда под влиянием каких-то неведомых причин, вдруг неожиданно отключалась та часть сознания, ведающая оценкой и самооценкой, отчего критический порог понижался невероятно: что заставляло делать глупости, и смеяться, и плакать без видимой на то причины. Хозяйка брала в руки открытку, на которой был нарисован Берег ее Фантазии, улыбалась и говорила: «Спасибо!» Она знала, что этот подарок не от тайного воздыхателя из числа сослуживцев и не от того, который ее когда то бросил, а сейчас вдруг раскаялся, и не чья-то шутка, — это весточка из ее страны, у которой пока нет названия. Это весточка от того, кому она действительно нужна, нужна не для постели, а для общения, нужна не как огромное ухо, способное выслушивать любой бред и жалобы на судьбу, а для того, чтобы делиться радостью, нужна не для того, чтобы переложить на ее плечи, глупые заботы, а для сотворчества. Нужна, как потерянная в незапамятные времена часть, без которой холодно, неуютно и печально.

«Спасибо», — говорила она, ее совсем не огорчало, что они до сих пор не вместе, как следует, она знала, что все еще только начинается, все еще впереди. Она умела ждать. Никто не умеет так терпеливо ждать, как одинокая женщина. Одинокая, это не значит, что всеми покинутая. Девочка писала письма. Получив письмо, Хозяйка бродила по комнате и приговаривала: «Ну и куда ты, озорник, в этот раз спрятал мои очки? Точно ведь помню, вот здесь вот лежали, на комоде!» Домосед постукивал очками по столу, где они собственно и находились, на комоде они лежали три дня назад.

Хозяйка вслух читала письмо, со значением в голосе передавала привет дяде Домоседу, потом вместе они разглядывали фотографию Внучки. Внучка была похожа на бабушку, это по словам Девочки, — бабушка и не возражала: «Ты погляди, какой носик! — говорила она, — Ну совсем как у меня!». Домосед вежливо улыбался. В самом деле, можно ли сказать что-либо определенное о внешности ребенка, которому от роду столько недель, что пересчитать хватит пальцев на одной руке? Правда, даже на застывшей фотографии видно, какая это непоседа. «Будет с ней хлопот», — весело думал Домосед. Это ничего. Может быть и нету у них такой няньки, какой был он в свое время для Девочки, зато у них есть две пары глаз и две пары рук, а этого никогда мало не было. Хозяйка садилась писать ответ, целиком состоявший из советов, наставлений и нравоучений, которые молодежь никогда всерьез не воспринимает. Дети перестают слушать своих родителей сразу, как только заводят свои семьи, а то и раньше. Поступают, как им кажется верней, зачастую наперекор, ну и ошибаются. Лишь обтрепавшись в бытовых дрязгах, хлебнувши, как говорится, фунт лиха приходят к выводу, что не все в маминых советах безнадежно устарело и уж тут встают перед проблемой, как это доказать уже своим детям.

Вечерело. Тревожные и радостные тени весеннего вечера укрывали сквер, видевшийся в окно. Домосед уходил прогуляться. С некоторых пор он опять начал слышать Голоса-зовущие-в-Дорогу, идущие из глубин Вселенной. Они звучали тихо и неназойливо, и Домосед знал, что наступит момент, и он с радостью подчинится их зову, но не раньше, чем услышит эти голоса Хозяйка. Но это случится еще не скоро. Что ж, Домосед тоже умел ждать, потому что для него нет времени в том понимании к какому привыкли мы. Прошлое и будущее для него давно стало таким же реальным, как для нас является настоящее. И он видел и предчувствовал, как возликует Берег их Фантазии, встречая своих долгожданных Хозяев.

19.01.97

А.Касаткинъ