СкомоЛох

ПРИКЛЮЧЕНИЕ  ВТОРОЕ.

Левый берег Реки был пустынен и тих. И отлог к тому же. Неширокая полоса песчаного пляжа начиналась сразу же, как только кончался сосновый бор, и путник, утомлённый кривой тропинкой с вечного праздника, запнувшись об последний корень и пробив телом своим колючий малинник, тут же оказывался на песке, усеянном жёлтыми иглами и серыми шишками. Здесь было светлее, чем в лесу, но также сумрачно. В воздухе присутствовало нечто: смог не смог, туман не туман, а что-то такое непонятное, отчего горизонт терялся совершенно, да что горизонт, в пятидесяти шагах очертания предметов расплывались в неряшливые кляксы, какие нередки в тетради по чистописанию лентяя-второгодника, незнакомого с шариковой ручкой и отцовским ремнём.

Сумрачно было и очевидно поэтому на всём, до чего достигал взор, даже в середине дня лежал вечерний сиреневый полусвет. Ветра считай что не было, но несмотря на это неторопливые волны вяло полизывали пологий берег. Левый. А может и не левый. Равнинные реки всегда величавы и спокойны, а эта уж настолько спокойна, что понять в какую сторону она стремится не было никакой возможности. Половинка кокосового ореха, невесть откуда здесь взявшаяся, покачивалась метрах в десяти от берега, словно ограничительный буёк.

А может это и не река, а озеро, судите сами: противоположного берега не видно, куда течёт и откуда течёт не видно тоже, да и течёт ли? Озеро и озеро, или даже море. Хотя нет, солью и йодом не пахнет, а пахнет чем-то специфично-речным, вроде как лягушками. Да и люди верные говорят, что река это, утверждают даже, что по ней пароходы ходят, которых не видно по причине постоянного, будем говорить, тумана. А есть ещё такие фантазёры, что болтают в пивных будто бы пароходы эти ходят по расписанию. Но таких людей мало и все они пьющие и несерьёзные. Расписания этого всё равно никто не видел, равно как и самих пароходов. А вот причал есть. Старенький одноэтажный дебаркадер, нелепо выкрашенный коричневой половою краскою. Половою, граждане пошляки, означает – для пола, а не то, что вы подумали.

Между дебаркадером и берегом был брошен на воду ржавый понтон со сходнями. К сходням из бора вела дорожка, посыпанная гравием и хорошо утоптанная. Видно было, что по ней ходили и совсем недавно, судя по свежим окуркам, разбросанным здесь и около, однако вид дебаркадер имел весьма нежилой. Необитаемый. Впрочем, необитаемый вид имел весь пляж, несмотря на многочисленные следы людского присутствия. Не было даже чаек, были слышны только редкие крики их, но не было никого, кто мог бы удивиться этому обстоятельству.

Прорвавшись через густой малинник и оказавшись на пляже, Филя некоторое время стоял, удивлённо озираясь по сторонам.

- Как же так? Никого нет, – сказал он, неизвестно к кому обращаясь.

Не дожидаясь ответа, бросил свой ранец в песок и стал стаскивать с себя свитер, одновременно сковыривая с ног «козаки». Скинув джинсы и оставшись в блёкло-фиолетовых трусах до колен, в иное время звавшихся «семейными», он неторопливо побрёл к воде, неловко пританцовывая всякий раз, когда наступал на колючую шишку, невидимую в песке. Около воды он остановился и снова принялся озираться, затем долго вглядывался в мутноватую воду и, не увидев ничего подозрительного, пошёл вперёд, осторожно передвигая ноги. Зайдя в воду по пояс, Филя повернулся лицом к берегу и медленно сел, как на горшок. Посидев так минуты три, он плеснул себе в лицо водичкой и также осторожно, как и заходил, пошёл на берег. На берегу Филя выжал свои «семейники», причём для этого он залез в малинник, откуда вышел почёсываясь, известно же – малина с крапивой большие подруги. Затем сел в песок рядом со своими вещами и некоторое время снова озирался по сторонам, продолжая чесаться. Потом достал из ранца гусельки и принялся пынькать на них, что-то мурлыча себе под нос.

- Эй, композитор! – неожиданно раздался чей-то возглас.

Филя вздрогнул и повернулся. Со стороны причала к нему подходил мужчина, одетый в серый строгий костюм и в шляпу. Типичный командированный в заключительной фазе своего путешествия, когда внешний вид человека находится на грани благополучия и отсутствия женского пригляда, готово отразиться на его облике необратимыми последствиями. Руки подходивший развёл в стороны в покаянном жесте всех времён и народов означавшем: – «Так уж получилось, дружище», причём в правой руке он держал солидный министерский портфель, битком набитый, судя по всему.

- Композитор! Дружище! – снова воскликнул он и, подходя ближе, задушевно продолжил. – Помоги а? Вторые сутки домой попасть не могу!

- А я-то тут причём? – удивился Филя.

- Так я ж и говорю! – командированный бросил свой портфель в песок и протянул руку для приветствия. – Варакин моя фамилия.

Филя встал и тоже представился:

- Филипп.

- Филипп,– задумчиво повторил Варакин и счёл нужным поинтересоваться. – А не родственник ли ты Филиппу Киркорову?

- Нет, не родственник,– ответил Филя и спросил. – Так в чём же дело?

- Так я ж и говорю! – спохватился Варакин. – Форменное безобразие! «Союз нерушимый» через полчаса отвалит, а я опять здесь останусь, потому что у тутошнего начальника строгий приказ: меньше чем по двое на борт не переправлять. А я один! Ты прикинь, билеты в кассе имеются, теплоход – вот он-он, а…

- А я причём? – снова спросил Филя.

- Так я же тебе и говорю! Один я. А одного они не берут. Надо чтобы два.

- Я так понимаю, – сказал Филя, начиная одеваться, – я так понимаю, что вы мне предлагаете ни с того ни с сего взять, да и отправиться невесть куда…

- Почему это «невесть куда»? – обиделся Варакин. – Где захочешь, там и сойдёшь. И потом, композиторское дело, оно ведь такое: нынче здесь – завтра там, не то, что командировочное. Ну так как, поехали? А?

- Не знаю, не знаю… – сказал Филя, напяливая за спину ранец.

Варакин бухнулся на колени и запричитал:

- Матушка старая дома волнуется, а ей нельзя, у ней сердце! Жена, детки плачут! Выручи-и-и!

Филя испугался:

- Да что вы, что вы, – забормотал он. – Я ж ничего, просто я к тому, что денег на билет у меня нету!

- И не надо! – Варакин вскочил на ноги. – У меня есть.

Подхватил Филю под руку и повлёк по направлению к причалу.

- Вы портфель забыли, – сказал Филя оглянувшись.

- Да хрен с ним! – пропыхтел Варакин, убыстряя шаги. – Пойдём скорее!

Они почти бегом промчались по громыхающим сходням и ворвались в пустой зал ожидания. Вслед им залаяла какая-то жучка, вынырнувшая из-под дебаркадера.

- Товарищ начальник, а товарищ начальник… – робко позвал Варакин, блуждая взором по пустым скамейкам, стоящим вдоль стен.

- Иди, иди отсюдова! – раздался сердитый голос. – Я из-за тебя выговоры получать не намерен!

Открылась боковая дверь и из неё вышел товарищ начальник в форменном кителе и в шортах с надписью «Армянское радио».

- Так двое же нас, – сказал Варакин и начальник сразу заулыбался:

- Во-от. Давно бы так! Это другое дело! – и совсем уже дружелюбно. – В кассу ребята.

Варакин тут же и умчался, бормоча себе под нос слова благодарности. Начальник поглядел на Филю и строго сказал:

- Так-то вот. Порядок должен быть, – вздохнул поглубже и закричал, что есть силы. – Мыка! Чтоб тебя! А ну, явись очам моим!

С потолка свалился матрос с совком и шваброй в руках, тут же вскочил и, взяв швабру на плечо, встал навытяжку, выпятив вперёд пузо, обтянутое драным тельником.

Начальник принялся на него орать, дублируя на пальцах каждое своё слово:

- Двоих! Туда! И чтоб! Сразу! Обратно! Понял?

- Ага! – рявкнул матрос Мыка.

- И чтоб! Больше! Никуда! Згинь!

Мыка исчез. Начальник отдулся и, поворотив красное лицо своё к Филе, просипел:

- А ты что стоишь, опоздать хочешь?

Филя выскочил на кринолин дебаркадера и тут же увидел деревянную лодку, «фофан» в просторечии, в которой Мыка разбирал вёсла, а Варакин нервно махал шляпой и кричал:

- Композитор! Давай быстрей!

Филя бросил в отчаливающую лодку свой ранец и, тщательно прицелившись, прыгнул сам. Из-под воды снова вынырнула собака и ожесточённо залаяла.

- Не бойся, – сказал Варакин. – Она на цепи.

- А почему?.. – спросил Филя.

- Прилив, – непонятно объяснил Варакин.

Пока Филя ёрзал на банке, устраиваясь поудобнее, от дебаркадера и след простыл. Вокруг была только вода да туман, и никаких ориентиров. «Куда же он гребёт?» – подумалось Филе. Однако Мыка, не ведая сомнений, грёб мощно, ровно и уверенно, глядя в одну точку перед собой. Стало быть, беспокоиться было не о чем. Оставалось только ждать. Но и ждать пришлось недолго. Из тумана на них надвинулся некрашеный борт какого-то судна. Впрочем, извиняюсь, не какого-то. Метрах в десяти от воды виднелись огромные буквы: «Союз нерушимый ме…», дальше надпись терялась в тумане.

Мыка резко развернул лодку и она, двигаясь по инерции, ударилась о клёпаный борт парохода. Борт слегка покачивался, и видимо поэтому создавал впечатление этакой зыбкости всего сооружения, и посему находиться рядом было страшновато. Но Мыка, не ведая также и страха, нашарив под банкой молоток, вдарил по гулкому железу условным стуком. В ответ наверху раздалась невнятная, но явно брань, потом кто-то крикнул:

- Сколько вас там?

- Двое! – заорал Варакин.

Наверху снова заругались. Потом что-то коротко прошумело и рядом с ним закачалась веревочная лестница с бамбуковыми перекладинами. Варакин встал на нижнюю и пригласил Филю:

- Давай, тоже цепляйся.

Только Филя прицепился, как лестница тут же задёргалась и поползла наверх.

Когда Мыка, напряжённо глядящий на них, исчез из виду, скрывшись в тумане, лестница остановилась и закачалась перед открытой округлой дверью, за которой виднелся тусклый электрический свет. Варакин тут же закричал, задрав голову:

- Эй, у нас в третий класс билеты!

Лестница опять задёргалась и через некоторое время остановилась перед следующей дверью. На вид точно такой же. Варакин, сильно качнувшись, прыгнул в дверной проём и, повернувшись, подхватил Филю, которого сперва отнесло в сторону, а потом с силой кинуло обратно.

- Во-от, – сказал Варакин, поправляя шляпу и счастливо улыбаясь. – Вот я и дома! Почти.

- А я? – спросил Филя.

Просто так спросил, безо всякой задней мысли, но Варакин смутился:

- А ты… Спасибо тебе, помог ты мне очень…

- Да не за что, – сказал Филя. – Только вот, куда мне теперь?

- Да куда хочешь! – обрадовался Варакин. – Хочешь туда, хочешь сюда!

- Ладно, – вздохнул Филя. – Пойду пока погуляю.

Варакин просиял лицом, сердечно попрощался, попросил заходить: «…Может, и я чем сгожусь!..» и пропал. Филя же медленно побрёл по скудно освещённому коридору, изредка задевая головой какие-то пыльные провода и негорящие лампочки. Через некоторое время узенькая, в одного человека, лестница вывела его на палубу. Здесь было очень оживлённо. По проспекту, ограниченному с одной стороны парапетом, а с другой двух и трёхэтажными домами, стоящими вплотную друг к другу, неторопливо прогуливались нарядно одетые люди: дамочки и барышни в пышных кринолинах и вычурных шляпках, молодые повесы в смокингах и модных штиблетах, господа средней руки во фраках брусничного цвета с искрою, и господа офицеры, поручики и капитаны, а также штабс-капитаны и подпоручики. Господа поручики, как водится, подпускали дамочкам амура или же, говоря по-простому, приставали по наглому, молодые повесы старались невозмутимо улыбаться, демонстрируя утомлённый ум и тонкую иронию, коих не было у них и в помине, барышни строили глазки тем и другим, впрочем, тут же напуская на себя неприступный вид, почуяв на своей особе чьё-то внимание. Господа средней руки солидно беседовали о предметах, представляющих интерес только для господ средней руки.

Филя некоторое время щурил глаза, привыкая к яркому свету. Проморгавшись же, увидел, что, несмотря на свой необычный для сего общества наряд, он не привлекает чьего-либо внимания. «- Это хорошо! – подумалось ему. – Почему только?» Оглянувшись назад, он увидел низенькую арку с глухими воротами, из которых он только что вышел, и которые кто-то успел не только закрыть, но и запереть на огромный висячий замок.

Филя вздохнул и, поправив за спиной свой ранец, двинулся вдоль проспекта, никуда особенно не торопясь, потому что, сами понимаете, торопиться ему особенно было некуда. И гуляющим здесь людям тоже некуда было торопиться, а точнее незачем. Эта праздность и была их целью или же казалось таковою… Откуда-то издали доносились звуки труб военного оркестра, играющего популярные вальсы и марши. Вокруг слышался весёлый смех и разговоры, разговоры…

- Мадам! Скажите как вас зовут?.. Я вас умоляю! (страстно)

- Хи-хи-хи! Поручик, вы наглец! (жеманно)

- Мадам!! (с лёгкой укоризной)

- Поручик, вы пьяны! Я вам ничего не скажу! (кокетливо)

- Ну, скажите! (с надеждой)

-…Мой друг, запомните: барышни, которые знают зачем они выходят замуж – лживы, не знающие этого – просто глупы. Не тешьте себя иллюзиями…

-…А дурак, милейший, он и в Африке дурак, вся масть на руках и без двух…

-…Александр Иванович, о чём вы так мило болтали с этой кривлякой? Если хотите знать, я вам этого до самой смерти не прощу!..

- Мадемуазель, ваши щечки словно персики! Хи-хи!

- Что вы, что вы!

- Мадемуазель, я правду! А пойдёмте на бега?..

Филя быстро соскучился. Не развлекли его ни вывески над витринами магазинов, подчас очень необычные, ни сами витрины, где было полно всяких товаров самого неожиданного свойства. Он медленно брёл сквозь толпу, угрюмо глядя себе под ноги, а царившая вокруг суетливо-натужная весёлость только усугубляла его раздражение. И с нами часто бывает такое: ищешь друга, а находишь на бутылку, хочешь странного, а вляпываешься во что-то противоестественное, ждёшь чистого, живого, простого слова о Вечном, слышишь же слово настолько простое о не менее вечном, что уши вянут. И отчаявшись обрести поддержку на пути своём тернистом и скорбном, впадаешь в другую крайность – в мрачную гордыню, ибо презирать людей только за то, что они люди – есть свойство омрачённого ума. Хотя, может быть, с нами такое бывает и не так часто, зато Филе это состояние было очень хорошо знакомо. К сожалению, и даже осознавая то, что презрение к роду человеческому ставит его ниже самого презренного из людей, всё равно не мог он ничего с собой поделать. Теперь Филя выделялся из толпы не только своим нарядом. Ни у кого из гуляющих не было такого нахмуренного лба и скорбно опущенных уголков губ. Вдруг кто-то хлопнул его по спине и раздался весёлый, слегка шепелявый возглас:

- Эй, мон шер! Выше нош. Што такой груштный?

Филя оглянулся. Проходивший мимо денди с трубкой в зубах, от которой вероятно и шепелявил, подмигнул ему и задушевно посоветовал:

- Развлекися! Смотри, как весело кругом. Развлекися!

Филя поблагодарил за добрый совет и денди пошёл дальше пыхтя своей трубкой и увлекая под руку миловидную дамочку, глядя на которую невозможно было точно сказать кто она такая: то ли принцесса заморская, то ли шлюха.

«А в самом деле, – подумал Филя, – что это я грущу?» Он остановился и стал высматривать по сторонам, чтобы развлечься. Тут из толпы гуляющих вынырнул офицер в парадном кителе с погонами поручика, правда слегка поизмятом, в фуражке набекрень и, подойдя к Филе, быстро спросил:

- Что сказал тебе этот шпак?

И Филя, глядя в строгие офицерские глаза, честно ответил:

- Он сказал, чтобы я не грустил, потому что вокруг очень весело.

- Ерунда, – сказал господин поручик. – Ты его не слушай, он обкурился и гонит. Скука смертная.

Филя пожал плечами, а господин поручик продолжил:

- Пойдём лучше со мною, увидишь как настоящие люди веселятся по настоящему.

Филе было всё равно куда идти и он без колебаний согласился. Господин поручик жестом пригласил его следовать за ним. Пройдя по проспекту с десяток метров, они свернули в какую-то полутёмную подворотню, в глубине которой обнаружилась малоприметная дверь, ведущая в подвал. Спустившись по каменным ступенькам, Филя с господином поручиком оказались в пыльном помещении, освещённом одною керосиновою лампою. Здесь, вдоль трёх стен, стояли досчатые ящики под замками, в четвёртой стене была дверь, ведшая в совсем уже тёмный коридор. Пройдя по нему несколько шагов вслед за офицером, Филя перестал чего-либо видеть, и, опасаясь потеряться, спросил господина поручика, сопевшего где-то впереди:

- А почему настоящие люди веселятся в подвале?

- Так мы же подпольная партия…

Тут раздался глухой удар и стон невидимого господина поручика:

- Ой, мамаё… Опять!

Филя испуганно остановился, но тут же двинулся дальше мелкими шажочками и вытянув вперёд руки. Пройдя таким образом несколько метров и не встретив на своём пути ничего такого, он осмелел и, широко шагнув, тут же врезался лбом в трубу, проходящую из стены в стену наподобие турника. То, что эта труба отполирована до блеска бесчисленными прикосновениями лбов и причёсок, Филя увидел уже во свете, павшем из открытой двери в конце коридора, у которой стоял господин поручик, держась обеими руками за ушибленный лоб. За дверью громко смеялись. Когда Филя зашёл в комнату, тоже держась руками за пострадавшую голову, поручик захлопнул дверь, и, повернувшись к благородному собранию, имевшему место за огромным квадратным столом, весело изрёк:

- Господа и дамы, слушайте свежайший анекдот. Заходит, это, Василий Иванович в тёмный сарай…

Тут его перебила нарядная барышня, сидевшая в дальнем углу рядом с солидным господином в пенсне и во фраке:

- Поручик, дайте лучше я расскажу! Я знаю!

Тут господин сидевший рядом с этой барышней, кстати, лоб которого был обмотан свежим бинтом, негромко хлопнул по столу ладонью и сказал:

- Подождите, Натали, и вы поручик успеете со своим анекдотом, представьте нам лучше этого необыкновенного молодого человека.

- А это связник из Одессы, э-э-э…

- Филя, – торопливо представился Филя.

- Так. Связник, – господин с бинтом покивал.

- Партийная кличка? – это уже спросил кто-то из присутствующих.

- Композитор, – не растерялся Филя.

- Партийный стаж?

- Один год.

- По чьей рекомендации приняты в партию?

- Лёхи-Таракана.

Некоторое время все молчали, потом чей-то сомневающийся голос произнёс:

- Ох, молодо-зелено. Совсем видать в Одессе с кадрами плохо.

Господин с бинтом поинтересовался:

- Поручик Ржевский, скажите, а вы уверены, что это не шпик?

- Абсолютно! – бодро отрапортовал Ржевский и, приобняв Филю за плечи, продолжил. – Свой парень! Воевали вместе.

- Знаем, как вы воюете, поручик, – хихикнула одна дамочка.

- Мадам! – негодующе воскликнул Ржевский. – Я боевой офицер!

- Ну-с, Композитор, скажите нам, а что в Одессе? – добродушно осведомился господин с бинтом.

Филя пожал плечами.

- В Одессе ещё холодно.

- Вот! – воскликнул кто-то из присутствующих. – Во-от! Это как нельзя лучше подтверждает последнюю шифровку из Центра, в которой Центр категорически приказывает долго жить!

Собрание зашумело, но господин с бинтом снова хлопнул по столу и, в наступившей тишине, сказал:

- Садитесь, ребята, так что там у вас, поручик, за анекдот?

- Дайте я, дайте я! – защебетала Натали.

- Подождите, Наташа, – сказал поручик и поставил на стол бутылку коньяка.

- Фу-у! – завозмущались дамы. – Придёт Ржевский и всё испортит.

- Действительно, поручик, – сказал укоризненно один старичок, лысый и с козлиной бородкой, – вы же знаете, что здесь никто не пьёт!

- Как хотите, – Ржевский убрал бутылку со стола и подмигнул Филе, – а мы вот с корешом выпьем.

Филя сел на свободное место между двумя дамами, которые тут же представились, одна:

- Мадам Дентато Вагина Сергеевна, – это та, что слева.

Та, что справа, сказала:

- Зовите меня просто Лиза.

Филя заверил обеих, что ему очень приятно и стал слушать Натали, раскрасневшуюся от общего внимания:

- Значит, заходит, это, Василий Иванович в тёмный сарай. Раздаются два удара, Василий Иванович выходит – две дырки в пятке и два синяка под глазами! Заходит тогда туда Петька, раздаются два удара, Петька выходит и у него тоже – две дырки в пятке и два синяка под глазами. Тогда туда заходит Фурманов, снова раздаётся два удара, выходит Фурманов и у него – две дырки в пятке и два синяка под глазами. Тогда туда заходит…

- Рабинович, – сказал господин с бинтом.

- Нет, сперва Анка, – поправила Натали и, тут же спохватившись, возмутилась. – Адам Сергеевич, вы знаете, так нечестно, я же спрашивала, кто знает!

Адам Сергеевич зевнул и лениво сказал:

- Ты, Наташка, совсем не умеешь анекдоты рассказывать.

- Ну и не буду! – обиделась Натали. – Сами тогда рассказывайте.

Все зашумели:

- Наташенька, не обращай ты на него внимания, рассказывай дальше, душенька!

- Не буду! – упрямилась Натали. – Граф Собакин, вы меня обидели, извинитесь сейчас же!

- Ну извиняюсь, извиняюсь, – добродушно пропел Адам Сергеевич, – рассказывай дальше, что ты на самом деле…

- На чём я тогда остановилась? – спросила Натали. – А!.. Заходит, значит, в этот сарай Анка…

Мне, как добросовестному рассказчику, следовало бы изложить весь этот анекдот так, как он прозвучал в исполнении Натали, но, памятуя о бумажном дефиците (есть, есть ещё таковой, не надо), а также о не слишком толстом терпении современного читателя, я просто перечислю всех тех, кто заходил в этот сарай с аналогичными последствиями. Это были: Рабинович, Штирлиц, немец, русский и поляк, Никулин, Вицин и Моргунов, Никита Хрущёв, Брежнев, Картер с Никсоном, Рейган кажется, француз, американец, англичанин, чукча, грузин Гиви, армянин, Авдотья Никитишна с Вероникой Маврикиевной, придурок из кулинарного, уф-ф… кто ж ещё-то? А! Горбачёв с Ельциным. После, наконец, зашёл Чингачгук и, выйдя оттуда с одной дыркой в пятке и с одним синяком, сказал:

- Только бледнолицый дурак может наступить на одни и те же грабли дважды!

Филя, успевший было задремать, вдруг очнулся от громкого хохота. Благородное собрание весело смеялось и пуще всех сама Натали. Стоящий в углу трёхстворчатый шкаф слегка подрагивал и поскрипывал. Мадам Дентато, не переставая хихикать, навалилась всем своим немалым весом на Филю, одной рукой обхватила его за плечи, а другой вдруг полезла к нему в штаны. Филя испуганно затрепыхался и стал обеими руками отталкивать от себя мадам. Та сразу же прекратила смеяться и, бросив на Филю взгляд полный презрения пополам со смущением, сказала:

- Подумаешь. Тоже мне! – поправила причёску и платье и упорхнула на другой конец стола, где снова принялась хихикать и валиться на соседей.

- Да-а, – изрёк, когда все отсмеялись и шкаф перестал дрыгаться, породистый мужчина с моноклем в глазу, которого все называли «князь». – Да-а, господа, а мне вот что недавно рассказало его превосходительство…

Что рассказало его превосходительство Филе узнать было не суждено, так как в дверях соседней комнаты показался поручик Ржевский и стал подмигивать Филе, делая приглашающие жесты рукой. Пришлось встать и пойти к нему.

- Ну, как тебе у нас? – спросил поручик, заводя Филю в комнату оказавшуюся кухней.

- Ничего, – ответил Филя, – весело. Только скучно.

- А вот мы сейчас это и поправим! Давай по рюмочке.

Филя понюхал предложенный коньяк и, чуть пригубив, поставил стопку на стол.

- Я ведь не пью, – сказал он, оправдываясь.

- А и не надо! – хохотнул поручик. – Ты просто со мной посиди. Устал я в одиночку квасить!

Вытащил из-под стола табурет и предложил садиться.

- Не могу я больше. Надоело всё! – пожаловался Ржевский, когда они уселись за кухонный стол и выпили по второй. Вернее выпил один поручик, Филя же опять только пригубил.

- Каждый день анекдоты, анекдоты…Тоже мне – потрясатели основ!

- Это у вас партия такая? – спросил Филя.

- Да-а, пописты мы, чтоб нам всем! – поручик горестно помотал головой. – Народ ждёт от нас великих дел, а мы…

В соседней комнате грянул взрыв хохота, в который очень гармонично вплелось натуральное конское ржание.

- А мы – вот. – Печально закончил Ржевский и хлопнул ещё одну рюмку.

- Мне кажется, – осторожно начал Филя, – что народу-то на великие дела… как бы это сказать…

- Да насрать народу! – рявкнул поручик Ржевский. – Мы сами выдумываем себе великие дела и обязательства, чтобы потом страдать через невозможность их свершения!

- Тогда может не надо выдумывать, – сказал Филя, – может надо делать только то, для чего ты и рождён?

- Я разве сказал – выдумывать? – удивился поручик.– Нет, дружище! Всё уже выдумано до нас, мы лишь выбираем…

- И страдаем от неправильного выбора, – тихо закончил Филя.

- Да, – твёрдо сказал поручик и тут же поправился. – То есть нет. Почему это неправильного?

Филя пожал плечами и сказал:

- Наверняка я не знаю, но мне кажется, что выбирая себе путь, мы встаём на тот, который уже перед нами…

- Ну и что?

- А то, что даже шпионов учат не садиться в первое такси, которое случайно попадётся, и во второе тоже, потому что там может оказаться ловушка… И здесь то же – если твой путь лежит уже под ногами, значит тебе его подсунули, значит там западня.

- Хм, – поручик налил себе рюмку коньяку. – Может быть, может быть…

За стеной снова грянул хохот, такой, что называют гомерическим, то есть неестественный хохот. Истеричный. На кухонном столе запрыгали рюмки и поползла на край бутылка, кто-то с той стороны изо всех сил колотился в стену башкою. Поручик послушал немного, потом горестно вздохнул и заговорил:

- А вот ты только что сказал, что надо делать то, для чего рождён. Но как его узнать, призвание-то своё, вот что ты мне скажи. Как?

- Ох, не знаю, – Филя вздохнул не менее горестно. – Может не путь надо искать, не призвание своё, а другое что-то.

- Что?

Но Филя, как бы и не слыша вопроса, продолжал, глядя в одну точку перед собою:

- Может быть, главная-то дорога не вне нас, а внутри… может, когда вступишь на неё, тогда и призвание найдёт тебя само…

Некоторое время они сидели молча, только, тихо булькая, глотал коньяк поручик, да в той комнате продолжалось беснование, где помимо конского ржания слышались: мычание, блеяние, кудахтанье, а также визгливый и всхлипывающий лай гиены.

- Короче, ты тоже не знаешь своего призвания? – спросил захмелевший поручик. – А? Композитор?

- Почему тоже? – встрепенулся Филя. – У вас-то, кажется, призвание – основы потрясать?

- Я – особ статья, – поручик убрал пустую бутылку под стол и достал оттуда полную. – Я сомневаюсь. А вот ты-то?

- А я не знаю. Только то знаю… даже нет, верю, что мне со всеми вами не по пути.

- Да ты, братец, гордец! Со всеми вами!..

- Ну почему же! – Филя огорчился. – Просто этот пароход идёт так медленно, что на него невозможно опоздать, но зато опоздают все, кто на нём куда-то едет! А я не хочу опаздывать!

Ржевский пьяно хохотнул:

- Вопрос, куда опаздывать! Если к Страшному Суду, то и невелика потеря, а ежели к разделу какого-нибудь пирога, то уж наверняка тот Великодушный, что его испёк, позаботился и о том, чтоб его печева хватило на всех. И на вовремя пришедших и на, – поручик возвёл очи к потолку и стал хватать ртом воздух, собираясь чихнуть, – и на опоз… опоз… опоз… Давших!

- Будьте здоровы!

- Спасибо. Ржевский зря не чихнёт! Так что торопиться нек… нек…

- Будьте здоровы!

- Спаси… спаси…

Филя некоторое время смотрел на чихающего без остановки поручика, потом встал и вышел в другую комнату. Там творился ад кромешный. Натали с распущенными до плеч волосами и в растрёпанном платье, надсаживаясь как Демосфен на берегу моря, выкрикивала очередной, донельзя похабный анекдот, то и дело срываясь на лисье тявканье. Трёхстворчатый шкаф в углу бился и подпрыгивал как припадочный. Не то, чтобы кто-то оттуда рвался, а так… Благородное собрание теперь напоминало сборище буйно-помешанных. Безобразно распяленные рты и гогочущие пасти… Из одной такой вылетела на пол вставная челюсть и, никем не подбираемая, продолжала щёлкать, крутясь и подпрыгивая. Под столом мелькали голые задницы яростно совокупляющейся парочки, не перестающей, даже во время своего противоестественного занятия, утробно ржать и реготать. Кто-то не так давно пробежался по потолку, о чём свидетельствовали следы подкованных копыт, и задел люстру с единственной тусклой лампочкой, отчего теперь на ободранных стенах кривлялись и ломались рогатые тени.

Филя вдруг понял, что ничего смешного уже не происходит и ему стало страшно едва ли не до обморока. На ватных ногах он вернулся в кухню, но там часто и размеренно чихал господин поручик, биясь головой об стол, ведя чихом своим этакий контрапункт всеобщей какафонии.

Филя снова вышел в комнату, отчикнул носком ботинка щёлкающую челюсть и стал осторожно пробираться к выходу. Тут кто-то напал на него сзади и, крепко обхватив за плечи, заорал прямо в ухо:

…Милка – сахар, милка – сахар,

милка – сахарный песок,

не боись, милка, за целку,

сделам целку из досок!..

После недолгой борьбы, Филе удалось отбиться, не удалось правда рассмотреть в этом адском освещении кто же это был. Кто-то остро воняющий вином, козлом и табаком. И ещё вроде бы серою.

У самого выхода Филя споткнулся о человека, который не гоготал, не смеялся и даже не хихикал по одной простой причине – он умирал. Неловко привалившись правым боком к порогу, прилично одетый господин баюкал левую руку и, еле шевеля синюшными губами, хрипел:

- Помогите… Помогите…

Филя быстро встал перед ним на колени и спросил:

- Что с вами?

- Сердце…– задыхаясь, ответил господин. – Печёт… здесь… помоги… дохохотался…

Филя встал и, оглядевшись вокруг, крикнул:

- Эй, уроды! Человек помирает!

Никто, естественно, и внимания не обратил на этот не слишком вежливый клич. Только из-под стола высунулась задница и сказала голосом Адам Сергеича – графа Собакина:

- Да брось ты его! Не сегодня – завтра все там будем!

- Не хочу сегодня… – просипел умирающий господин. – Помоги!..

Филя заметил висевший на стене возле двери телефон, подскочил к нему и, сняв трубку, набрал «03». На том конце провода откликнулись сразу же.

- Халлоу? – неторопливо поинтересовался томный женский голос.

- Скорая? – выкрикнул Филя.

- Скорая слушает, – так же лениво.

- Человек помирает!

- Ну и что?

Филя растерялся:

- Как это – ну и что?

В трубке засмеялись:

- Приходи лучше ко мне, мне ску-учно!

- Да вы с ума сошли! – заорал в трубку Филя. – У человека инфаркт, а вы…

- Фу-у, какой ты грубый, – и уже казённым голосом. – Говорите адрес…

- Э-э, – Филя снова огляделся по сторонам. – Я не знаю…

- Ну и не надо! Ждите, сейчас приедем!

Филя вытер вспотевший лоб и повесил трубку. Затем присел к умирающему и участливо спросил:

- Как вам?

- Плохо…– выдохнул господин. – Страшно…Там…– он шевельнул рукой, показывая где. – Там будет так же, как здесь… Только здесь от этого… можно уйти… там же от этого никуда не деться… там… то, от чего ты не смог уйти… или не захотел… уйти… станет наказанием… вечным наказанием… Я только что понял… человек рождается для слёз… и если он… не исполнил… не испил… прохохотал жизнь свою… он для слёз умрёт… Вечных!

Господин вдруг резко подался к Филе, из его широко открытых глаз лился ужас:

- Вечных слёз! – прохрипел он и упал обратно.

Филя схватил его руку и стал щупать пульс, но, так и не нащупав его, и не зная что делать дальше, он внутренне заметался.

Тут распахнулась входная дверь, и вошли четверо в белых халатах. Двое санитаров с носилками, врач и медсестра, вероятно та самая, с которой Филя разговаривал по телефону, потому что она, едва увидев Филю, подмигнула ему и кокетливо поправила белую наколку.

- Этот? – спросил врач, указывая перстом на распростёртое перед ним тело.

- Да! Да! – Филя подскочил к врачу. – Наверное, инфаркт, доктор.

- Вскроем, разберёмся, – сказал врач и уже санитарам. – Давайте грузите!

Потом врач оглядел творившийся здесь пандемониум, который, как оказалось, полчаса назад ещё только набирал обороты, вздохнул завистливо и сказал медсестре:

- Гуляют же люди! – потом спохватился и крикнул вслед уходящим санитарам. – Отнесёте и сразу возвращайтесь, ещё этого заберём, – он указал на Филю. – Больной какой-то, все гуляют, а он, понимаешь…

Тут встряла медсестра:

- Чур мой, чур мой! Я люблю таких! Больных!

- Твой, твой, – согласился врач.

Медсестра двинулась на Филю:

- Больной, а как тебя зовут?

- Сама ты больная! – огрызнулся Филя, медленно отступая.

- Фу-у, пра-ативный! Меня, к примеру, Стелла зовут, но если тебе не нравится, называй как хочешь!

- Уйди, дурища, – беспомощно сказал Филя. – Я кричать буду!

- Ах! Как я люблю когда кричат!

Филя быстро оглянулся, за спиной была дверь в кухню. И тут же медсестра, предугадав Филин манёвр, кинулась на него, вытянув вперёд руки с длинными, в три сантиметра, накрашенными ногтями. Она не успела. Филя же, подстёгиваемый страхом, успел не только вскочить в кухню, но и захлопнуть за собой дверь. На его счастье оказалась с этой стороны огромная щеколда, которую Филя поспешно и задвинул.

Прочихавшийся поручик Ржевский сидел за столом и наливал себе коньяк.

- Что, допекли? – участливо спросил он Филю.

Дверь задёргалась с огромной силой, и донёсся из-за неё голос медсестры:

- Миленький, что же ты испугался? Я же пошутила!

Филя кинулся к Ржевскому:

- Поручик, выручи! Как бы мне отсюда…

Поручик, прищурив один глаз, с видом знатока разглядывал прогибающуюся дверь.

- Да, – сказал он, наконец. – Не выдержит!

- Поручик!!! – возопил Филя.

- Прыгай сюда, – поручик постучал сапогом по полу, в котором имел место люк.

Филя бросился к нему и, ухватив за кольцо, откинул крышку в сторону. Из открывшегося отверстия потянуло холодом, запахом пыли и ржавчины.

- А там куда? – спросил он поручика.

Тот пожал плечами:

- Не знаю, да не всё ли тебе равно, выйдешь куда-нибудь.

Филя, не раздумывая и не оглядываясь, бросился в люк.

- Заходи ещё! – крикнул во след поручик.

И Филя, задвигая за собой тяжёлую крышку, крикнул в ответ:

- Спасибо! Только, ну вас на хрен!

Спрыгнув с железной лесенки на гулкий клёпаный пол, Филя помчался с максимально возможной скоростью по узкому тоннелю, задевая плечами и головой разнокалиберные трубы, с которых капала вода и сыпалась ржавчина. Бежал же Филя на тусклый свет видневшийся вдали. Свет этот оказался приоткрытой дверью в скверно освещённое помещение, в котором имелись ещё две двери. На одной табличка-указатель гласила: «На палубу» на другой прочитал изумлённый Филя «В баню». Он оглянулся. На той двери, из которой он только что выскочил, значилось: «На хер». С чувством плюнув на неё, Филя устремился в дверь, обещавшую выход на палубу. На палубу он и выскочил. Был рассветный час, и утренний ветерок легко реял над ней, огибая расставленные в каком-то нелепом порядке штабеля брёвен и вздымая чёрную пыль с огромных угольных куч. Немного пробежавшись вдоль поручней левого борта, Филя остановился и, прислонившись к смолистым торцам брёвен, стал отдыхиваться. В этот момент дверь, из которой он и выскочил, открылась и из неё выбежали два санитара. Филя напрягся было, чтобы мчаться дальше, куда вот только, но санитары ограничились тем, что погрозили ему кулаками и, матерно ругаясь, убрались обратно.

Отдышавшись, Филя отклеился, наконец, от липких брёвен и бездумно побрёл вдоль левого борта, то и дело запинаясь об куски угля и суковатые поленья. А может и не вдоль левого борта шёл Филя. Тут ведь как посмотреть: если идёшь туда – левый, обратно идёшь – правый, узнать же в какую сторону движется судно, чтобы определить исходя из этого где лево, где право, не было никакой возможности. Все говорят, что идёт оно в Город Золотой, а где он, Город этот, в какой стороне, никто и не знает.

Вскоре угольные кучи и штабеля брёвен кончились и начались служебные помещения. Из распахнутой настежь двери в камбуз выплеснули ведро помоев и едва не окатили Филю с головы до ног. Откуда-то доносились сигналы утренней побудки и топот множества босых ног по металлическим трапам.

Из кают-компании вышел седоусый боцман и, встав у борта, стал смотреть в молочно-белую даль через бинокль, что-то негромко при этом напевая. Филя подошёл ближе. Нет, не пел боцман и не смотрел в бинокль, он просто тёр кулаками заспанные глаза и отчаянно зевал.

- Господин боцман, разрешите обратиться? – спросил Филя, встав рядом.

Боцман зевнул последний раз и сказал:

- Разрешаю.

- Господин боцман, как бы мне на берег… а?

- Никак.

- Ап… а почему?

- Потому.

Филя заткнулся, ответы были исчерпывающими.

Боцман же некоторое время разглядывал его, сердито хмуря брови и шевеля обкуренными усами, потом счёл нужным пояснить:

- Не положено.

- Ну, может на лодочке как-нибудь? – робко намекнул Филя.

- Нет же лодок.

Рядом поскрипывала подвешенная на талях шлюпка. Филя демонстративно посмотрел на неё, потом на боцмана. Тот невозмутимо пояснил:

- Это не лодка.

- Ну на шлюпке.

- И шлюпок нет, – сказал боцман и, с выражением крайнего презрения на лице, добавил. – Разве это шлюпка!

- Ну дайте хоть круг какой-нибудь спасательный, я на нём вплавь тогда! – воскликнул Филя чуть не плача. – На берег хочу!

- Вот даёт! – боцман хлопнул себя по ляжке. – Сказано же, не по-ло-же-но! Лодок нет, шлюпок нет, кругов тоже нет! Да и берега никакого нет, сказки всё это!

- Что же мне тогда делать?

Филя пригорюнился и, облокотившись на поручень, стал смотреть в мутную даль. Очевидно, сурового боцмана тронул тоскливый Филин вид, поэтому он посоветовал:

- Ты вот что. Сходи к адмиралу, он разрешит – тогда да, а так – нет.

Филя с надеждой поглядел на боцмана, и тот виновато развёл руками:

- Только вряд ли он позволит. Говорю ведь, не положено!

Филя обрадовано встрепенулся:

- А где мне адмирала вашего найти?

- Пойдём, покажу.

Боцман взял Филю за руку и повёл в кают-компанию, в глубине которой, сразу за роялем, обнаружилась застеклённая дверь. За ней начинался бесконечный коридор, слегка освещённый матовыми плафонами и выстеленный коврами.

- Там, – сказал боцман. – Шестьсот двадцатая дверь налево.

- Шестьсот двадцатая?! – изумился Филя. – Да я же собьюсь считаючи!

- Не собьёшься, – утешил боцман, – это только так говориться – шестьсот, мол, двадцатая, на самом деле она двадцатая и есть.

- А-а, понял. – Филя покивал. – Спасибо.

- Да не за что, – сказал боцман и удалился.

На двадцатой двери оказалась табличка с надписью «Адмирал Николай Фёдорович». Филя осторожно постучал и вошёл.

Посреди каюты стояла эмалированная ванна, наполненная водой, вокруг которой суетился мужчина в адмиральском кителе с засученными рукавами. Мужчина запускал кораблики, грубо выструганные из сосновой коры, и так он был увлечён этим делом, что не заметил вошедшего Филю.

-…Тут задул норд-вест… – выкрикнул адмирал и, перебежав на другую сторону ванны, стал старательно дуть, склонившись лицом к самой воде. – Задул норд-вест и вражеский дрэдноут под названием «Стригущий шанкр» стало относить на мелководье…

- Господин адмирал, – робко позвал Филя, – извините…

Адмирал быстро выпрямился и обернулся.

- Что вам? – испуганно спросил он, вытирая мокрые руки об полу кителя, точно так же как домохозяйка вытирает руки об передник.

- Господин адмирал, – заговорил Филя, косясь на игрушечную флотилию в беспорядке плескавшуюся в ванне. – Господин адмирал, извините, что отрываю вас, но я хочу на берег, а боцман говорит что… э…

- Вот с боцманом и решайте! – сердито сказал адмирал, оглядываясь на свои игрушки.

- Но боцман сказал, что надо с вами…

- А что я? – адмирал пожал плечами. – Я как боцман…

- А… ага, спасибо. – Филя стеснённо кивнул и вышел.

Из-за неплотно прикрытой двери донеслось:

-…Но тут прилетели наши гидропланы и стали кидать глубинные бомбы!.. И-и-и-е-е-у-Бж-ж!!

Филя медленно побрёл обратно.

…Боцман стоял на том же месте у борта и снова зевал, протирая глаза кулаками. Когда Филя подошёл к нему, он обернулся и опустил бинокль. Не глаза он, значит, тёр.

- Я ж говорю, сказки всё это, – недовольно сказал боцман и поинтересовался далее. – Ну, что адмирал?

- Адмирал разрешил, – решительно соврал Филя.

Боцман заулыбался и хлопнул его по плечу.

- Тогда лады! – весело сказал он. – Тогда пеняй на себя!

Филя согласился.

Боцман остановил двоих матросов и те, повинуясь его приказанию, быстро принесли откуда-то два весла и пустой анкерок. Бросив всё это в шлюпку, боцман скомандовал Филе:

- Полезай!

Филя, недолго думая, встал на борт и прыгнул в шлюпку. Та заскрипела. Устроившись на банке и разобрав вёсла, Филя весело помахал рукой людям, собравшимся посмотреть на его отправление. Те почему-то потупили взоры.

Боцман откинул защёлку на барабане и, поплевав на ладони, взялся за ворот.

- Ну, – сказал он, – не поминай лихом! Я ж говорю, разве это шлюпка.

Шлюпка задёргалась и поползла вниз.

- Спасибо! – крикнул Филя, глядя вверх в сгущающуюся муть.

- Слышь, ты, – донеслось оттуда. – Он ещё и благодарит.

Оказавшись на воде, Филя быстро отцепил тросы и, сев за вёсла, торопливо погрёб, стараясь держаться перпендикулярно ржавому борту. Впрочем, пароход быстро исчез в тумане и Филю окружило сиреневое безмолвие, нарушаемое только редкими криками невидимых чаек, шлёпаньем вёсел, да хлюпаньем воды под ногами. «Вот почему такое плавсредство называется шлюпкою, – думал весело Филя, – весло шлёпает, а под ногами хлюпает, всё вместе – шлюпает, значит – шлюпка!» На душе было легко и свободно, о том что будет дальше Филя не думал, не было у него такой привычки. К сожалению. А может и к счастью, иначе вряд ли бы он возжелал странного и отправился это странное искать. Ведь для многих из нас будущее – это всё то, что у нас уже есть в настоящем, только более лучшего качества и, чтобы обрести такое будущее, достаточно тех методов и средств, каковыми пользуются испокон веков люди, говорящие нам, что за туманом едут только дураки. Вот в их понимании Филя как раз и был дураком, уж они-то обязательно обратили бы внимание на слова боцмана: «Разве это шлюпка!» и поняли бы сразу, что тот имеет в виду. Филя же понял это лишь в тот момент, когда под ногами перестало хлюпать и стало плескаться, а шлюпка стала тяжёлой и неповоротливой. Филя бросил вёсла и с ужасом увидел, что вода в шлюпке прибывает с каждой секундой. Он заметался. Пробежал зачем-то сперва на корму, потом на нос и увидев, что спасения ждать не откуда, заорал не своим голосом:

- Помогите! Тону-у!!

Шлюпка булькнула и стремительно ушла под воду словно каменная, оставив на поверхности лишь анкерок, который, впрочем, оказался слишком далеко, чтобы за него ухватиться сразу. Филя задёргался, стараясь подплыть к нему, но тут его накрыло волной раз, потом другой, анкерок пропал из виду и быстро намокшая одежда и увесистый ранец потянули Филю вниз. Он стал натурально тонуть. Последнее, что он услышал, уже вовсю пуская пузыри, это звон судового колокола, именуемого матросами рындою, а последнее, что он увидел, это тот самый колокол, рассыпавшийся в звуке веером словно колода карт, брошенная опытною рукою на зелёный, словно речная вода, ломберный стол…

…Невероятно! Это просто невероятно! Столько времени заниматься литературой: писать стихи и прозу, сочинять песни, я ведь, кажется, и рисовать пробовал, и ни разу, ты слышишь Гимс? ни разу я не задумался над тем явлением, что мы зовём  вдохновением… Это просто невероятно!.. Хотя, с другой стороны, ну что над этим задумываться?! Душа, Дар Божий, тоска о горнем, предчувствие гармонии, вдохновение… всё это так близко, так очевидно, так знакомо каждому поэту… да что поэту! Простой народ и тот, послушав концерт, может сказать кто пел душою, а кто промежностью. И вот эта, несомненно, невнятная ясность, эта неочевидная очевидность играет с нами злую шутку, Гимс…

Филя открыл один глаз. Сперва не увиделось ничего, потом из плавающих фиолетовых теней сложился силуэт огромного человека с неестественно большой головой, тускло отсвечивающей полированной медью. Человек стоял неподвижно, слегка разведя руки в стороны.

…Эти конкретные слова, выражающие для нас интуитивно-ясные понятия, сперва становятся величественными символами, вселенский объём которых заполнен непередаваемой на вербальном уровне информацией, доступной только посвящённым, но потом как-то так получается, что внутренняя суть этих символов выхолащивается и остаётся одна оболочка, не Слово, Гимс, не слово с большой буквы, а просто набор звуков сотрясающих воздух и больше ничего…

Филя открыл второй глаз и увидел, что огромный человек с медною головою – это всего-навсего водолазный костюм. Специалисты называют таковой трёхболтовым, потому что медный шлем у него крепится к манишке на три болта. Костюм был подвешен за рым к потолку таким образом, что ноги его в тяжёлых просвинцованных ботинках касались пола. Словом, это было чучело водолаза. Рядом с ним сидело чучело восточно-европейской овчарки. Но говорили, разумеется, не они.

…Вдохновение… Сколько раз я двигал губами, шевелил языком и напрягал голосовые связки, чтобы произнести это слово… Сколько раз я писал его на бумаге, рифмуя со стремлением, озарением, удивлением и нетерпением… Сколько бессонных ночей я провёл за этим столом в его ожидании,.. сколько было выпито чая, кофе, вина, выкурено сигарет,.. а всё оказалось так просто… Вдохновение!..

Филя потихоньку приходил в себя. Получалось, что лежит он на полу раздетый до белья и накрытый чем-то вроде жёсткого солдатского одеяла. Саднило горло и было больно дышать, но вопреки всему это было приятно, у тела снова были границы и не было той, так ужаснувшей его, засасывающей пустоты, не было разлетающегося в клочья сознания… Даже нет, не на клочки сознания он распадался, а на отдельные поступки свои, слова и мысли, оставаясь при этом самим собою, он вдруг увидел мысли свои, слова и дела в истинном свете и с внезапной, пронзительной ясностью осознал истинную цену их… И невелика была эта цена. Всё естество его отчаянно, изо всех сил рванулось назад – вернуться, исправить, изменить, искупить, и кто-то Всесильный отпустил его… Но сейчас не хотелось вспоминать об этом, не хотелось ни о чём думать, хотелось просто лежать и радоваться тому, что остался жив. Грубое солдатское одеяло кололо голое тело, в спину впился гвоздь, торчащий из пола, но Филя даже не пошевелился, чтобы почесаться, просто лежал и слушал чей-то голос, печальный и торжественный, непонятно о чём повествующий, впрочем, непонятно к кому и обращающийся.

…Вдохновение, Гимс, это нечто приходящее извне… по сути дела это искусственное дыхание, которое мы делаем утопленникам, и которое возвращает их к жизни… к новой жизни, потому что даже кратковременное пребывание за гранью бытия способно изменить человека… считается, что к лучшему. И как искусственное дыхание нужно задохнувшемуся, так вдохновение необходимо угасающим. Поэтому, Гимс, отныне ощутив прилив вдохновения, радуйся, ибо ты не забыт, тебе пришли на помощь, но помни также, что ты только что тонул, даже не замечая этого. Тонул в мелочах, в суете, в грехах… Тонул также основательно и бесповоротно, как этот вот юноша…

Филя перекатил голову на другую сторону и сразу увидел говорившего. Длинноволосый и бородатый мужчина, одетый в старенькую джинсовую куртку на голое тело и водолазные рейтузы, сидел во вращающемся кресле спиной к столу, заваленному книгами. Закинув ногу на ногу и сложив на груди руки, он задумчиво разглядывал потолок. Также увидел Филя старинный кожаный диван, стоящий в простенке между двумя окнами, занавешенными простенькими занавесками, сквозь которые лился сиреневый полусвет.

Мужчина, покачивая босой ногой, продолжал размышлять вслух:

-…Итак, всё что мы делаем для того, чтобы вызвать вдохновение, как-то: пьём чай, кофе, курим трубки и так далее, это условия желанные, но недостаточные, а если подумать, то и не желанные вовсе, особенно кофе. Такая дрянь…

Тут Филя закашлялся, мужчина сразу же встал и, чуть склонив голову, заговорил, обращаясь уже к Филе:

- Добрый день. Я понимаю, что это звучит несколько издевательски, но тем не менее. И так же разрешите представиться – меня зовут Харон.

Филя с трудом сел.

- Как же так, – просипел он, говорить было тоже больно. – Как же так – Харон? Значит я уже того?.. А вы меня значит того-самого?..

Харон засмеялся:

- Да нет, просто зовут меня так, – терпеливо пояснил он. – Это дебаркадер, здесь спасательная станция, а я тут работаю спасателем.

Очевидно, к Филе соображение ещё не вернулось полностью и он тупо спросил:

- Как это?

Харон пожал плечами:

- Кого спасаем, кого так отпускаем.

- Понятно, – сказал Филя и спохватился. – А меня Филя зовут.

Харон кивнул головой:

- Очень приятно! – затем предложил. – Давай уж на «ты», мне думается, что между спасённым и спасателем должны быть более доверительные отношения. Как ты полагаешь?

Филя согласился. Тогда Харон спросил:

- Ну и как твоё самочувствие?

- Знобит.

Харон хлопнул себя по лбу.

- Да что ж это я? – воскликнул он. – Давай-ка, Филя, перебирайся на диван, а я сейчас… и скрылся. Через секунду откуда-то, вероятно из другого помещения, донёсся его голос:

- Не дотащил я тебя до дивана, ты уж не обессудь, манатки твои так вообще на кринолине остались.

Филя, кое-как прихрамывая, перетащился на диван. Почему-то левая нога его плохо слушалась и немели кончики пальцев левой руки. Закутавшись покрепче, Филя стал разглядывать помещение. Напротив он увидел дверь, скорее всего входную, по сторонам которой были два окна, также завешенные сиротскими занавесками. В углу, противоположном тому, где висел водолазный костюм, находилась винтовая лестница, ведущая в квадратный люк на потолке. Вдоль правой стены стояли два старинных застеклённых шкафа, с книгами кажется. Между шкафами имелась дверь, очевидно, в камбуз, потому что оттуда вышел Харон, неся в руках две дымящиеся фаянсовые кружки.

- А вот чайку, – сказал он, подавая одну из них Филе. – Или может ты кофейку?

Филя помотал головой и отхлебнул из кружки. Чай был очень крепкий, сладкий и с лимоном.

- Ну как? – спросил Харон, садясь в своё кресло.

- Хорошо, – искренне ответил Филя. – Только вот нога…

- Пройдёт, – сказал Харон, – не обращай внимания. Ты ведь, если можно так выразиться, и утонуть-то как следует не успел, так что вся эта патология обратима. Хуже если отёк лёгких случится, воды-то ты изрядно набрался. Поэтому лучше не торопись, останься у меня на пару деньков, отдохнёшь. Да и мне веселее, а то я тут совсем одичал, с Гимсом беседую.

Он кивнул в сторону чучела собаки, которое тут же переменило позу и зевнуло, широко открыв зубастую пасть.

- Да я и не тороплюсь никуда, – сказал Филя. – Так, путешествую.

- Путешествуешь? Это интересно. – Харон закинул ногу на ногу и сложил руки на груди. – Встречи с неведомым, таинственные тропы, загадочные замки…– произнёс он мечтательно и надолго замолчал.

- А впрочем, и не интересно совсем! – неожиданно заговорил он снова. – Неведомое становится ведомым, таинственные тропы приводят в известные места, а в загадочных замках живут обыкновенные люди и злые собаки.

Филя засмеялся:

- Ну почему так грустно? Иногда ещё встречаются загадочные спасательные станции, где живёт человек, спасающий тебя от смерти и… а собака-то добрая?

- Добрая, добрая, – смущённо сказал Харон, – что, собственно, непростительно сторожевому псу.

Гимс помотал хвостом по полу, разметая мелкий мусор и снова замер.

- И потом, – продолжил Филя, закутываясь поудобней в одеяло, – и потом, не таинственные тропы и загадочные замки моя цель…

- А что? – быстро спросил Харон.

- Не знаю…

Харон понимающе покивал головой.

- Да нет, – поправился Филя. – Я знаю, наверное. Я не знаю как это сказать!

- Да, да, – Харон продолжал задумчиво кивать. – Я понимаю тебя, я ведь тоже странник. Только ты странник тела, а я странник духа. Наверное, между нами должно быть много общего, просто ты ещё не понял, что те видения, зовущие тебя в дорогу, могут быть ложными, а ложь будет приближаться к тебе независимо от того, шевелишь ли ты ногами ей навстречу, или же, наоборот, со всех ног от неё удираешь.

- Но ведь видение может быть и истинным? – спросил Филя.

- Да, – грустно ответил Харон. – Только тогда оно будет сохранять дистанцию и всегда будет казаться, что истина там, где ты ещё не был.

Харон достал откуда-то из-за спины гитару и, тихо тренькая, пропел:

…Ах, оставьте ненужные споры,

я давно уж себе доказал,

лучше гор могут быть только горы,

на которых ещё не бывал…1

- Я знаю эту песню, – сказал Филя, – ну и правильно, ведь сидя на одном месте вообще ничего не найдёшь!

- Ты думаешь?

- Факт! Дай-ка вот гитару.

Взяв в руки гитару, Филя некоторое время возился, устраиваясь поудобнее, потом долго и сосредоточенно перебирал струны, наигрывая обрывки полузнакомых мелодий, иногда начиная что-то мычать, но тут же обрываясь. Наконец, он неловко засмеялся и, отдавая гитару, сказал:

- Что-то ничего подходящего не вспоминается.

- Ну-ну, – хмыкнул Харон.

- Но ведь это же очевидно! В конце концов, сказано же: «…взыскующий, да обрящет…»

- Ну да, – согласно кивнул Харон. – Я ведь и не спорю, только прежде чем начинать что-то искать, надо сперва уяснить себе, что же ты хочешь обрести, в конце концов, как ты полагаешь? Ведь отправляясь в путешествие за тем, о чём сам не знаешь как сказать, ты и найдёшь не знамо что…

Филя промолчал, и Харон продолжил:

-…А бывает и так – ищешь одно, а находишь другое. Ну, это-то, предположим, ты и сам знаешь, так ведь случается и так, что найдя то что искал, понимаешь вдруг, что оно тебе и не нужно совсем…

- Ну уж! – буркнул Филя.

- Да уж! – Харон отхлебнул остывшего чаю и предложил. – Да вот послушай:

«Когда-то, давным-давно, я, получив от жизни очередной щелчок по носу, а судьба в который раз подставила мне ножку, что выразилось в падении на асфальт с балкона второго этажа женского общежития, куда я лез по простыне в неурочный час, и лёжа на спине со сломанной ногой в окружении перепуганных обывателей, в ожидании милиции и скорой помощи, понял я, что больше всего на свете хочу покоя и твёрдо решил покой этот себе достать…

«Выйдя из больницы с починенной ногой, я в короткое время нашёл глубокий семейный омут и кинулся в него с головою. Только недолго суждено было мне тешиться семейным счастьем, скоро я заметил, что требования моей жены, материальные запросы которой и так были выше среднего, становятся чрезмерными, средств для поддержания семейного уклада, добываемых на любимой работе, стало не хватать, и я, не дожидаясь разрастания этого конфликта до размеров катастрофических, а также того момента, когда наша подрастающая дочь перестанет требовать внимание, а станет требовать денег, ибо при таких родителях невозможно вырасти безсеребренником, ушёл от них навсегда…

«Тогда же я решил, что покой возможен лишь в свободе от всяческих обязательств. И я сказал себе: «Будь свободен от всяческих обязательств!» И стало так. Я стал брать в долг и перестал отдавать взятое, я стал давать обещания и перестал их выполнять, я стал говорить всем в лицо всё, что думаю, совершенно не думая о том, что я говорю. Стыдно вспоминать. И страшно вспомнить скольких я обманул, обидел, подвёл, а то и предал. Друзья отвернулись от меня, любимые разочаровались. Но и в этом не обрёл я абсолютного покоя. Всё время оставалась у меня какая-то зависимость, разрыв которой сулил обретение зависимости более страшной…

«Так, отказавшись от семейных уз и не умея поддерживать свой внешний вид в надлежащем порядке, а также не научившись смирять свою похоть, я стал зависеть от женщин известного рода, именуемых в народе стервами. Любая случайная связь отнимала больше покоя, чем могла бы дать, поэтому пришлось учиться следить за собой самому, а для смирения страсти была призвана на помощь бутылочка. Так в короткое время я стал алкоголиком. Я стал зависеть от вещей совсем уже низменных и гадких, к примеру: откроет ли завтра Галька свою пивнуху вовремя или опять опоздает, прокувыркавшись в постели со своим любовником, или возьмут ли у меня сегодня в пункте приёма стеклопосуды чекушки или нет? Это была самая позорная несвобода, а уж покоем тут и вовсе не пахло. И тогда я решил купить свободу и вместе с ней покой…

«В самое непродолжительное время я научился зарабатывать большие деньги. Так теперь называется узаконенное воровство. Да и мне ли было не научиться, с моим-то пренебрежением к долговым обязательствам! Так я освободился от женщин. Просто их стало так много и такого качества, что пресыщенный организм перестал на них реагировать. Заплатив немалую сумму заезжему гипнотизёру, я излечился от алкоголизма, а заодно и от морфинизма, которым успел заболеть во время оптовой торговли наркотиками. Так я стал зависеть от денег…

«Стремление откупиться от своих желаний – путь порочный и гибельный, ибо желания наши всегда впереди наших возможностей и, чем шире наши возможности, тем причудливей наши желания. За причудами следуют капризы, за капризами – извращения… Стараясь освободиться от этой самой страшной зависимости – от сребролюбия, я стал творить добрые дела, но добро, вершимое без благодати, всегда оборачивается злом, поэтому всё, что я ни делал доброго, тут же оборачивалось какою-то подлою стороною…

«Так я скупал все билеты в цирк чтобы раздать детям, и, в то время как одни радовались бесплатному подарку, другие горько плакали от того, что им не досталось… Узнав, что в самой лучшей городской больнице врачи самоотверженно работают за самую низкую и не всегда вовремя выплачиваемую зарплату, и зачастую на свои деньги покупают медикаменты, я организовал фонд, из которого стал платить врачам этой больницы в десять раз больше, а также оказал им финансовую поддержку при закупке импортного оборудования. И через весьма непродолжительное время в этой больнице не осталось ни одного стоящего врача – одни рвачи, хапуги, мздоимцы, карьеристы и все, как один, бездарности. Импортное оборудование безжалостно разворовывалось персоналом, из лучшей больница стала самой худшей…

«Точно также я решил облагодетельствовать дворников в нашем городе и устроил им огромные оклады денежного содержания, а также льготы наравне с депутатскими, вслед за тем подал заявку на участие в книге «Рекордов Гиннеса», представив туда самых высокооплачиваемых дворников в мире. Вот так в книгу Гиннеса мой город и попал – за самые грязные в мире улицы…

«Вдруг я понял, что купить презрение к деньгам можно только за все деньги, какие у тебя есть. Я стал раздавать всё, что у меня было, направо и налево, нисколько не заботясь о том, в чьи руки попадало моё богатство. Что не смог отдать или как-то пристроить, я просто бросил и бежал, сперва в лес, потом вот сюда. И вот здесь, наконец…» –  тут Харон замолк и задумался.

- Обрёл покой, – закончил за него Филя, не дождавшись продолжения.

Харон встрепенулся:

- Нет, – сказал он. – Здесь обрёл я не покой, а предчувствие покоя. Не надо куда-то торопиться, не надо бояться, не надо лгать и изворачиваться ради чего-то, о чём и сам не сможешь сказать, что это такое. Все радости и неприятности приходят сюда сами, не надо их искать, надо только делать своё дело, на которое поставили тебя люди.

- Хм, трудно спорить, – сказал Филя.

- Однако, тебе хочется спорить? – спросил Харон и, не дожидаясь ответа, продолжил. – Я тебя понимаю, ты ещё молод и тебе хочется идти и, не просто идти, а освещать людям дорогу своим сердцем, вырванным из груди, но не будь же ты идеалистом, ведь освещённую горящим сердцем дорогу смогут увидеть лишь те, кто и сам бы смог это сделать, другим же всё равно что горит – сердце ли, фонарь над публичным домом или костёр из старинных книг и икон, был бы свет, чтоб пересчитать денежки, отложенные на крайняк или найти крайнего и пересчитать ему рёбра…

Филя смущённо молчал, глядя в пол, а Харон говорил дальше:

-…И вот стоишь ты, одинокий, на пустой вершине и, глядя на соседнюю, горько думаешь, что опять я выбрал не ту дорогу, опять я ошибся, опять не повезло, опять меня обманули и не приходит тебе в голову, что не было никакого обмана, и вершина та, и дорога та, а вот ты – не тот.

- Как это понимать? – мрачно поинтересовался Филя.

Харон встал и пошёл к выходу.

- Пойдём, покажу кое-что, – сказал он в дверях.

Филя встал и, завернувшись в одеяло, похромылял за ним.

Снаружи ярко светило солнце и очистившаяся от тумана река стала видна с берега до берега. Вспыхивали на сине-зелёной воде ослепительные блики, а солнечная дорожка вела на противоположный берег, в необыкновенно красивый город. Виделись разноцветные маковки церквей с золотыми крестами, прекрасные белостенные домы с серебристыми крышами и широко распахнутыми окнами, береговая зелень и синие причалы, возле которых покачивались огромные фрегаты и каравеллы с убранными парусами, ладьи и вёсельные галеры.

- Вот, – сказал Харон, облокачиваясь на перила дебаркадера. – Видишь?

- Да! – Филя задохнулся от восторга. – Красота-то какая! Только почему тогда ты всё ещё здесь?

Харон ничего не ответил, глядя вдаль заслезившимися, вероятно от яркого света, глазами.

- У тебя нет лодки? – снова спросил Филя.

И опять ничего не ответил Харон, только стало видно, что не от солнца слезятся глаза его.

- Или, может быть, это мираж? – совсем уже тихо спросил Филя.

- Нет, это не мираж, – наконец ответил Харон. – А что до того, почему я до сих пор здесь,.. то должен же кто-то спасать тонущих путешественников?

- Да, – согласился Филя. – Ну, а я – туда. Где мои манатки?

Харон провёл его по кринолину на другую сторону дебаркадера, где у маленького причала плескался катер «Амур-Д».

- Одевайся, – сказал Харон, показывая на одежду, разложенную для просушки на досках причала. – А я сейчас тебе лодку подгоню.

Пока Филя надевал влажноватые ещё джинсы и свитер, да напяливал свой ранец, раздалось шлёпанье вёсел по воде и из-за угла дебаркадера выплыл Харон на небольшой оранжевой лодочке.

- Только надувная, – сказал он, вылезая на причал.

- Ничего, – сказал Филя, – сойдёт.

Они протянули друг другу руки для прощального рукопожатия.

- Ну, бывай, – тихо сказал Харон.

- До свидания, – вздохнул Филя.

Что-то недосказанное повисло в воздухе между ними. Филя глянул Харону в глаза и поспешно отвёл взгляд.

- Сейчас дождь будет, – виновато сказал Харон.

Филя посмотрел в ослепительные небеса, где не было ни одного облачка. «Сомнительно что-то», – подумал он, а вслух сказал:

- Это ничего! Нам на это нечего смотреть!

Радостный город звал Филю, казалось, что только его там и не хватает для того, чтобы начаться великому празднику. Он прыгнул в лодку и, разобрав вёсла, весело крикнул:

- Счастливо оставаться!

Харон помахал в ответ рукой.

Филя энергично заработал лёгонькими вёслами, и дебаркадер стал быстро уменьшаться в размерах. Когда же стал он совсем маленьким, Филя вспомнил вдруг, что он не поблагодарил Харона ни за лодку, ни за чудесное спасение. Это так поразило его, что от стыда зажгло щёки. Филя даже остановился и стал размышлять, а не вернуться ли ему, но, вспомнив о радостном Городе, он решил, что возвращаться не стоит и так уж насколько праздник из-за него задержался. Филя повернулся, чтобы ещё раз поглядеть на Город и увиденное поразило его едва ли не больше, чем своя собственная неблагодарность. С той стороны стремительно надвигалась стена плотного серого тумана. Подул свежий ветерок, пообещавший в скором времени стать ветрищем. Лёгонькую лодочку стало крутить и сносить куда-то в сторону. Между небольших ещё волн зазмеились первые струйки тумана. «Ну, надо же так! – сетовал про себя Филя, торопливо гребя уже неизвестно куда. – Как не вовремя». Тут с неба рухнул дождь, словно слёзы всех грешников, не пущенных на тот берег. И слизывая с губ горькие капли, Филя понял вдруг что осталось недосказанным там, на спасательной станции – не он, не Филя должен был отправляться в этот Город, а Харон, к которому давно уже пришло прощение, но он не может оставить своего дежурства, не может бросить свой пост, кто-то должен там остаться вместо него…

…Теперь Филя спокойно боролся с волнами, время от времени бросая вёсла и отчерпывая воду из лодки своим ботинком. Он равнодушно ждал смерти, ибо ураган крепчал, а чего-то другого он и не заслуживал, совершив две такие непростительные ошибки. Ему ли не знать, что чудеса вообще редкая штука, а двух чудес подряд не бывает никогда.

Однако, чуда не понадобилось – сквозь плотную завесу дождя вдруг показалась стена елового леса и, через несколько минут, оскальзываясь и падая, вышел Филя, таща за собой лодку, на мрачный и безлюдный берег. Левый.