СкомоЛох

ПРИКЛЮЧЕНИЕ  ТРЕТЬЕ.

Летний вечер собирался стать, наконец, летней ночью. Уже на фиолетовом небосклоне выказались все созвездия, которые так или иначе будут видны до раннего утра и Луна, словно глаз Циклопа, не выжженный ещё бессердечным Одиссеем, выпучивалась над кромкой леса. В благодатной тишине, нарушаемой только попискиванием мышей-полёвок, да неблизким уханьем филина, раздался вдруг громкий шорох. В нижней части стога, стоявшего близ просёлка, зашевелилось сено и из норы, устроенной прохожими странниками на радость другим путникам и к неудовольствию хозяина будущего навоза, вылез Филя – заспанный и весь в соломе. Вяло, в несколько ленивых движений, он выдернул из норы свой ранец, тут же бросил его и сел, прислонившись спиной к стогу. Несколько времени он тупо таращился на Луну и зевал, скуля и ахая, протирая кулаками слезящиеся глаза. Прозевавшись наконец, понял Филя, что спать ему больше не хочется. Если уж у человека всё не как у людей, то и сон его приходится не на когда положено, а на тогда, когда захочет его левый глаз. Теперь вот сон ушёл, и жалко было Филе покидать нагретое местечко, где ещё удастся приткнуться, однако вертеться до самого рассвета в душной норе, где хоть и не водятся клопы да блохи, зато колючая солома, лезущая за шиворот, жалит ничуть не слабже, не было никакого смысла. Филя пошарил по сторонам руками, отыскивая свои ботинки, снятые накануне и отставленные подале, чтоб не мешали спать, а заодно и проветрились. Нашед их, Филя вытряхнул из них мусор, надел и, кряхтя, поднялся. Зевнув последний раз так, что хрустнули челюсти и потянувшись со скрипом, подобным тому как скрипят в мешке свежепомытые поросята, отправляемые на базар для выгодной продажи, он напялил за спину свой ранец и побрёл, запинаясь и путаясь в жёсткой стерне, на просёлок, с которого вчера, то есть сегодня под вечер, и свернул, завидя стожок и почувствовав при этом настоятельную необходимость отдохнуть.

Идти по ночной дороге было хорошо – свежо, непыльно, тихо, темно правда, но тут уж нечего не поделаешь. Хорошо отдохнувший Филя бодро шагал по прибитой ночным туманом пыльной дорожке, поглядывая то на Луну, то на мерцающие звёзды, а по мере необходимости и под ноги. Но вскоре дорога свернула в тёмный лес и стало совсем темно, так что бодрости в Филином шаге поубавилось и не столько из-за того, что не стало видно куда ступать, а сколько из-за того иррационального страха, который наваливается на каждого всякий раз, стоит только оказаться в одиночку на глухой лесной дороге. И каждый из нас пытается объяснить себе этот страх сообразно своему возрасту и представлениям о мире видимом и невидимом. Так дети на лесной дороге с замиранием в сердце ждут появления леших, кикимор, невнятные звериные крики приписывают аукалке, а шелест совиных крыльев принимают за полёт Баб-Ягиной ступы, которая, как известно, тоже летает бесшумно, потому что пользуется не подъёмной силой, а посредством силы нечистой. Люди взрослые, с кошельками средней толщины, опасаются, и, как правило, не напрасно, лихих и недобрых людей. Те, у которых толщина кошелька превышает положенный финансовыми органами стандарт, в тёмный лес не суются, а вот чего боятся на лесной дороге лихие и недобрые люди, я уж и не знаю, а врать не буду.

Филя, осторожно крадущийся в данный момент лесною тропою, тоже чувствовал нечто, и будучи по облику, а также по прожитым годам взрослым, но имея менталитет великовозрастного дитяти, лихих людей не боялся, ибо не было у него кошелька средней толщины, у него вообще никакого кошелька не было, один только ранец, в котором и было-то: полкаравая чёрного хлеба, да гусельки уже виденные нами. Не боялся он и леших с кикиморами, потому что знать наверняка он не знал, но догадывался, что если по-хорошему, то с лесными хозяевами можно всегда договориться. Но вот что же это такое неясное томит душу? Признаюсь, ничего нельзя прибрать в ответ. А хотя вот что: Печаль. Печаль не похожая ни на что, не похожая ни на угрызения совести, ни на одиночество, не похожая на потерю или на обманутую любовь, не похожая на несбывшиеся надежды или поломанную Веру. Рождается эта неведомая грусть от внезапного осознания насколько чужды окружающей натуре наши желания и устремления. Находятся среди нас люди, которые уверяют окружающих будто бы в единении с природой чувствуют они невыразимое наслаждение, так вот и не верьте им, ничего подобного они не чувствуют, не могу даже точно сказать, что они чувствуют на самом деле, только никакого единения с натурой у них не происходит. А тот, кто на самом деле приблизился к природе вплотную, ощущает отчуждение. Когда-то, давным-давно поссорился человек с тварным миром, уж и не скажу из-за чего, но вероятно не из-за пустяка, и вместо того, чтоб объясниться, найти причину и замириться, он объявил войну всему сущему. Дика и нелепа была эта война: воздвигались и свергались кумиры, прообразы которых по непонятным причинам брались из вражьего стана, возводились пирамиды и башни в поругание Создателю и во утверждение звания царя природы, несмотря на то, что не было вокруг никого, кто возложил бы царскую корону ему на лоб, а когда появились соответствующие возможности, стали поворачиваться вспять реки и заплескались мутные рукотворные моря. Но ничто, ничто повторяю, из созданного руками человека (руками, а не духом) не могло сравниться ни в красоте, ни в вечности, да хотя бы со звёздами…

Филя остановился и, запрокинув голову, стал смотреть на звёзды, мерцающие сквозь кроны деревьев. Они уже знали что нас ждёт и не было им никакого дела до наших печалей и радостей… Моргнул Филя и раздробился весь видимый мир на тысячи Вселенных, отразившись в повисших на ресницах слезинках. Часто так с нами бывает: наворачиваются на глаза слёзы, а причины и не сыскать. Грустно, вот и всё. А Филе вдруг почудилось, будто он маленький мальчик, которого родители поставили в угол и ушли, забыв объяснить за какую провинность он отбывает наказание. Хочется раскаяться – да только не знает в чём. Хочется исправиться – не знает как, хочется объясниться – да не с кем, хочется выйти из угла – да некуда…

Впрочем, недолго Филя терзался своей печалью, так как вскоре почувствовал, что он голоден. Говорю же, всё у него не как у людей, у нормального человека от печалей любой аппетит пропадает, а ежели и появляется вдруг, то не в три же часа пополуночи. Прислушавшись к голосу желудка, то бишь к бурчанию в животе, решил, было, Филя укоротить свои полкаравая на ещё одну половину, но попристальней разглядев свои несытые видения, понял, что не хлеба чёрного он хочет, а чего-нибудь такого, эксклюзивного, хорошо приготовленного. Поэтому было решено хлеб приберечь до того момента, когда он будет в радость даже без соли и воды, и подождать, а не подвернётся ли ему на этой дороге какое-либо угощение. Хотя, что тут могло ему подвернуться? Не видать у леса ни конца, ни краю, да вообще ничего не видать кроме разве… А вот что там такое средь стволов мелькает? Вроде как свет какой… Филя пригляделся – точно свет. Тогда он решительно своротил с дороги и пошёл на огонёк, ибо любой странник знает: где огонёк – там костерок, где костерок – там котелок, а где котелок – там и угощение, если конечно глянешься человеку, затеявшему среди ночи стряпню.

Выйдя на свет, Филя в первую очередь поразился видом общества рассевшегося вокруг костерка, на котором побулькивало в большом медном котле какое-то варево. Общество напоминало коллектив жековского драмкружка, решивший отметить премьеру спектакля по мотивам сказок Пушкина выездом на зелёную. Не переодеваясь. Тут были: царь, поп, Балда, генерал и старец, судя по одеянию – волхв-кудесник. Всё общество внимательно слушало одетого царём. Тот неторопливо рассказывал:

-…всё это так, но сначала его звали Грязным. А в те времена, надо вам знать, грамотных было ещё меньше, чем у нас. У нас-то я сам, друг с Балдою грамотны, а тогда всего один писарь и был. Вот он-то и описался, вместо « я » написал как-то « Љ ». Ну, похожи буквы-то по произношению, что особенного. Потом вдруг буквы « ять » и « еръ » отменили, а когда снова ввели, то уж и не вспомнилось какая из них ять, а какая – твёрдый знак, а твёрдый знак, надо вам знать, по тогдашним правилам читался как короткое « о ». Вот так и вышло – Грозный…

Все засмеялись, а наряженный Балдою сказал:

- Ваше величество, но ведь это расходится с общепринятой версией…

- Молчи, молчи, – прикрикнул царь. – Дубина стоеросовая! Царь знает, что говорит!.. А ет-то кто?!

Филя робко поклонился и сказал:

- Здравствуйте, я вам не помешал?

- Кто мешает – того бьют! – весело выкрикнул Балда.

- Цыц! – цыкнул на него царь и предложил Филе. – Садись, мил-человек. Здесь гостям рады!

Филя выбрал из кучи дров, наваленных рядом с костром, чурбачок потолще и, поставив его торчком, сел.

- Представься царю, – дружелюбно посоветовал ему Балда.

Филя снова поклонился и назвал себя.

- А откуда будешь? – спросил поп.

- Оттуда, батюшка.

- Понятна. А куда?

- Да так, по своим надобностям.

- Ясна.

- А делу какому обучен? – это уже генерал спросил.

- Музыкант я бродячий. Песенки пою разные.

- Так, та-ак.

Все замолчали. Только потрескивал угасающий костерок, да булькало варево, оказавшееся при ближайшем рассмотрении кашей.

- А вы что здесь делаете? Отдыхаете? – поинтересовался в свою очередь Филя.

- Отдыхаем! – хохотнул царь, и все тут же засмеялись, повторяя на разные лады: «Отдыхаем, отдыхаем!» так, что потом долго ещё аукалось в лесу: отдыхаем! надо же!

- Скажи ему хоть ты, военная кость, – сказал царь, отстраняясь от дыма, отчего-то решившего, что царь ему будет рад несказанно. – Скажи ему, как мы тут отдыхаем!

Генерал раскурил свою трубочку и сказал назидательно:

- Мы тут, шер ты мой, кашку заварили, а расхлебать не можем…

- Ты лучше спроси, как они её заваривали, – брюзгливо проскрипел кудесник.

- А действительно, как? – заинтересовался Филя.

Царь сдвинул корону на лоб и, почесав всей пятернёй затылок, виновато сказал:

- Да-а, тут мы, в самом деле… того…

И волхв, обращаясь только к Филе, начал рассказывать:

- Сижу это я, кашу варю, никому не мешаю, как вдруг прибегает этот вот, – старец ткнул пальцем в сторону царя. – Прибегает, значит, и говорит, мол, жидковато будет! Ну, мне-то что? Сделали покруче. Тогда приходит вот этот, – волхв показал на попа, – приходит и говорит, что же вы такие-сякие, кашу-то без масла варите?..

- Кашу маслом не испортишь! – резонно заметил поп.

- Это смотря каким, – так же резонно сказал кудесник и продолжал. –  Затем является генерал с норовом типа Суворова и заявляет: пресновато, мол, будет, даже кашу, мол, из топора и ту солят. Ну, натурально – солил, солил, да и пересолил…

- Виноват-с, – вставил генерал с норовом типа Суворова.

-…ну, и тут как тут Балда. А давайте, говорит, поперчим, без перца-то, говорит, совсем не того… Ну и поперчили…

- А что я?! – огрызнулся Балда. – Если перечница надвое развалилась?

Несколько времени все молчали.

- А вот я, – заговорил Филя, глядя голодными глазами в котёл, – а вот я однажды сварил полкило пельменей, и думаю себе, дай уксусом полью, а в уксуснице-то эссенция оказалась…

- Ну и?.. – заинтересованно воскликнули все, подавшись к Филе.

- Ну и съел, – смущённо сказал тот. – Водой, кипятком разбавил, да и съел. Есть очень хотелось, – пояснил он.

- Нам вот тоже очень хочется… – задумчиво произнёс генерал, – да вот…

- Да вот, ихнее величество ложку в кашу уронило, – весело подхватил Балда. – Так что нечем!

- Молчи, дубина стоеросовая, – прикрикнул на него царь. – Тебе престиж царский блюсти надо, а ты его готов в каше утопить!

- Да что ж в каше? Престиж-то, оно конечно, – стал оправдываться Балда. – Да только вы сами, ваше величество, иной раз такое вывезете, что хоть стой, хоть падай. Вот, на приёме, давеча…

- Молчи, дубина стоеросовая, – снова крикнул царь, хватаясь за сердце. – Царь знает, что говорит!

- Ну, разве что знает… – пробормотал себе под нос Балда, не в силах, как видно, замолчать разом.

Стало тихо.

- Э-хе-хе, – вздохнул  поп. – Грехи наши тяжкие!

- Ваше величество, – вкрадчиво заговорил Балда, бывший, очевидно, при царском дворе в должности шута. – Ваше величество, вот мы от вас только и слышим – дубина, мол, стоеросовая, да дубина стоеросовая, вы этой дубиной готовы на дню по сту раз ближнему прислужиться. Так вот и объясните подданным, что это такое, раз знаете, что говорите.

- Как что? – удивлённо спросил царь, подозрительно глядя на Балду.

- Ну, вот еловая дубина, предположим, знаю что такое, дубовая – и говорить нечего, берёзовая, что намедни об вашу голову преломилась со стропил упавши…

- Не лги, – строго сказал царь. – То сосновая была.

- Ну, всё равно. Я вот специально смотрел и у нашего наимудрейшего, в науках поднаторевшего, да трёх собак съевшего спрашивал, где такой стоерос произрастает. Не знает наимудрейший.

- Ну и что? – спросил царь.

- Так вот я и спрашиваю, – ехидно улыбаясь, продолжил Балда. – Может царь знает, почему так говорят?

- Почему, почему. По кочану!

Видно было, что царь растерялся. Но тут же и нашёлся, на то он и царь, чтоб не теряться надолго:

- А говорят так вот почему. Надо вам знать, что у древних еллинов был божок под названием Эрос, олицетворявший собой любовь плотскую или чувственную, как бы вам это…

- Мы поняли, ваше величество, – сказал генерал.

-…ну вот. Стало быть дубина стоэросовая – это дубина сто раз по… эт’самое, как бы вам…

- Мы поняли, ваше величество, – снова пришёл на помощь царю генерал, – поиметая.

Все весело засмеялись, только поп сплюнул себе под ноги и сердито сказал:

- Язычники бесстыдные.

Когда отсмеялись, Балда разочарованно произнёс:

- Да-а. Так оно, наверное, и есть. И всё-то вы знаете!

- Учись, – сказал довольный царь и дал Балде щелчка. – Учись, пока я жив, ведь когда я дуба дам, твой черёд будет на троне сидеть.

- Была бы охота, – сказал Балда.

- А меня тоже никто не спрашивал. Как Иван Васильевич преставился, поймали меня за шиворот и говорят: «Шут?» «Шут!» – говорю, иди, говорят, трон свободен! У нас ведь так испокон веку ведётся, сперва потешь народ и более почтенную публику, потом и во дворец милости просим.

- Дурацкий порядок, – с отвращением сказал Балда.

- Ничего не знаю! – царь развёл руками. – Какой уж есть, от дедов завещанный. И потом, что шут, что царь, одно сукно: оба умны, на обоих ответственность, на виду оба, всей и разницы: над шутом в открытую смеются, над царём втихушку, под одеялом. Вот вы анекдоты про царя у себя на кухне сказываете (да ладно-ладно, не надо! всё знаю), а ведь меня жалеть надо, – царь вдруг всхлипнул и утёр глаза рукавом мантии. – Жалеть меня надо, потому что чем выше человек, тем тяжелее его грехи, вот товарищ подтвердит, если не верите…

- Истинно так, – подтвердил поп. – Кому много дано, с того много и спросится.

-…Во-от! Ну, к примеру, если, предположим, ты Балда ошибёшься, скажем, не в ту пивную завернёшь, так это что! Подумаешь – морду набьют, да выкинут, а если я ошибусь, то уж тут все вы ребята слезами кровавыми умоетесь. У вас всегда царь такой-сякой, как там ещё этот бандит пел:

Как не масли вас и как не ублажай,

Всё равно для вас тиран я и Мамай.1

…Так ведь с вами иначе и нельзя, вы без крепкого кулака кто куда расползётесь, самоё себя в кабаках в зернь проиграете! Что за народ ей-Богу, чуть отпустишь вожжи – начинается! Забастовки, кружки, маёвки! Права человека качают, а сами из кабака в кабак с расстёгнутой ширинкой ходют и в подъездах ссут!

Собрание возмущённо зашумело:

- Да что вы, ваше величество, да разве можно, да мы себе такого и не позволяем!

Царь горестно махнул рукой:

- Да я и не имел в виду лично кого-либо из вас, но-о… а хотя, так-таки и не позволяете?

Все примолкли и задумались, потом Балда с генералом густо покраснели. Филя подумал и покраснел тоже.

- Вот то-то и оно! – печально заключил царь и вдруг, залихватски сдвинув корону на затылок, оглядел повеселевшими глазами пригорюнившихся собеседников.

- Ну, что приуныли, соколы? – спросил он. – А ну-ка, Балда, спой-ка мою любимую!

Балда подмигнул Филе и обратился к царю:

- Ваше величество, а вот тут у нас музыкант бродячий имеется, пусть он. А я подпою.

- А пусть, – легко согласился царь. – Как тебя, Филя? Давай мою любимую!

- А какая ваша любимая? – спросил Филя, достав свои гусельки и взяв на пробу пару аккордов.

Балда в это время, вытащив откуда-то балалайку, торопливо крутил колки на ней, стараясь попасть в один лад с Филиными гуслями.

- Любо, братцы, любо, – ответил царь и махнул платочком. – Начинайте.

Филя запел:

Как на чёрный ерик,

Как на чёрный ерик

Ехали казаки сорок тысяч лошадей…

Тут Балда грянул в свою балалайку и запел втору:

И покрылся берег,

И покрылся берег

Сотнями порубанных, пострелянных парней.

- Эх, любо! – вздохнул внимательно слушавший царь, собираясь присоединиться к дуэту, но тут у кого-то из присутствующих громко и протестующе забурчало в голодном животе.

Песня тут же скомкалась и развалилась. Все стали весело смеяться и наперебой выкрикивать глупые шутки по поводу. А громче всех царь.

- Во-от! – кричал он. – Вот вам яркий пример демократии! Говорит кто хочет, что хочет и когда хочет, а что получается?

Когда же все отсмеялись, царь и ответил на свой вопрос:

- Бардак получается! Спортили мне песню, негодяи.

- Ваше величество, – сказал Филя, откладывая в сторону гусли, – надо ж всё по порядку делать: сперва покушать, а потом и песни петь. Что за песня на голодный желудок?

- Так я ж и говорю, – проникновенно сказал царь, – нечем поесть, утопил… то есть утопили ложечку-то. А достать некому. Некому такой подвиг совершить.

- Так-таки и некому? – уточнил Филя.

- Ваше величество! – подскочил генерал с норовом типа Суворова. – Разрешите мне, ваше величество, вам стоит только приказать и я голыми руками, но достану ложку из горячей каши!

- Голыми руками, – передразнил царь, – да у тебя, ваше благородие, руки-то в крови по локоть!

Генерал пожал плечами:

- Виноват-с, но сами понимаете: дело военное – дело кровавое.

- Сиди уж, кость военная, – махнул на него рукой царь.

- Есть! – козырнул генерал и сел.

- Может быть, вы, батюшка? – обратился царь к попу.

- Я готов, – смиренно ответствовал тот.

- А я не дам! – подскочил кудесник. – Не дам и всё! Это что же получается? Пришли неведомо откуда, веру отцов и дедов наших с грязью смешали, нас в кровопийстве обвинили, идолов наших в реку покидали, власть обманом захватили, развратили народ глупой надеждой на царство лучшее, а ведь я, – слёзно выкрикнул он, – я эту кашу варить начинал и всё бы нормально было, если б не вы!..

- На всё воля Божья. – Кротко сказал батюшка.

- Врёте вы всё! – яростно сказал кудесник. – Не верю я вам!

- Ну, тогда ты достань! – миролюбиво предложил царь.

- Не буду, из принципа не буду, – кудесник сел на место и оттуда закончил. – Сами напортачили, вот сами и ломайте голову, что да как!

Филя посмотрел на Балду, склонившегося над своей балалайкой и что-то тихонько напевавшего. Царь перехватил его взгляд и вскинулся на дыбы:

- А этому я сам не разрешу!

- Что так? – поинтересовался Филя, а Балда коротко рассмеялся. Царь же хмуро пояснил:

- Да он каждый раз после туалета руки моет.

Тогда Филя предложил, впрочем, предчувствуя отказ:

- Так давайте я достану.

- А кто ты такой, – грозно спросил царь, – чтоб в царской каше руками ковыряться?

- Так можно и не руками, – ответил Филя, – можно и палочкой.

Царь сердито промолчал.

- Тогда вы сами и достаньте, – сказал Филя, гадая про себя какую причину царь приведёт на этот раз.

Царь же отказался просто:

- Не царское это дело.

- Эхе-хе, – сказал Филя, подтягивая к себе ранец и доставая оттуда заветныя полкаравая, – давайте хоть хлебушка поедим, не помирать же с голоду.

И разломив хлеб на шесть частей, раздал каждому по куску.

- Не могу есть не заработанное, – сказал Балда, глядя голодными глазами на свою горбушку.

Царь же убрал свой кусок в карман мантии и грустно сказал:

- Не положено царю жрать когда народ голодает.

Батюшка принял хлеб с поклоном и, положив его рядом с собою, изрёк:

- Блажен муж, отдающий последнее, ибо вернётся отданное им сторицей…

Генерал коротко поблагодарил и, убирая хлеб в свой вещмешок, сказал:

- Всё лучшее в первую очередь раненым.

Кудесник принял хлеб в обе ладони и, что-то шепча над ним, удалился куда-то во тьму за деревьями. Вернувшись через некоторое время, он сел на своё место и, хоть его никто ни о чем не спрашивал, счел нужным объясниться:

- Отпустил в реку. Пусть не гневается Рось на нас, чад своих неблагодарных…

…Над лесной поляной повисла тишина. В самом же лесу давно царили рассветные сумерки, а утро никак не могло наступить, несмотря на то, что ранние птахи старательно призывали день, распевая свои нехитрые гимны.

Филя, тоже так и не прикоснувшийся к своей доле, стал смотреть в костёр, изредка щурясь и заслоняясь локтём от налетавшего горького дыма. Вдруг понял он: достань кто со дна котла злополучную ложку, то пришлось бы им расхлёбывать это невероятное варево и первый глоток достался бы, конечно, царю. Но нет в мире такой корысти, которая могла бы подвигнуть его на дегустацию этого пересолёного и нещадно заперченного кушанья. К этому могла бы склонить только огромная любовь к своему народу. А её-то у царя и не было. Потому-то он и тянул и хитрил, придумывая нелепые отговорки и, страшась в глубине души своей, что кто-то сделает это за него. И без него…

…А каша в котле кряхтела и пучилась, терзаясь тесным пространством. На её поверхности вздувались и лопались мутные пузыри. Белый пар мешался с синим дымом и уносился в сумеречное небо. Каша взбухала, её становилось всё больше и больше, вот уже первые волны её перевалились через край и потекли по закопчённым стенкам котла, впрочем тут же высыхая и обугливаясь. Первые комки шлёпнулись на раскалённые камни, составляющие очаг, и, спекаясь, вспучивались, образуя странные пугающие фигуры и картины…

…Вот с вольнолюбивого Яика, сметая всё на своём пути, ринулась на запад пёстрая, хмельная и разнузданная толпа. Горели беззащитные крепости, отрубленные головы несчастных катились по степи, словно перекати-поле и плыл над землёю набат, колыша никлые травы, да дух пожарищ и мертвечины…

…Вот непривычно смирные полки, выстроенные в каре, глядят на хмурого царя, а тот, в свою очередь, глядит на виселицу, где болтаются бесформенные мешки, бывшие ещё недавно живыми людьми с горящими сердцами, исполненными великой любовью, двинувшей их на подвиг, но не давшей необходимой жестокости и решимости довести этот подвиг до конца…

…Вот Великий Поэт падает на пороге светлых откровений, сражённый хладнокровным убийцей – порождением тёмных сил…

…Вот огромная океанская эскадра гибнет в далёком проливе, обретая себе бессмертие и славу, а единственный уцелевший в этой бойне крейсер даёт залп в северной столице, салютуя началу новой эры. Тёмной эры, прозванной самой светлой…

…Вот перекипевшее варево рванулось из котла в разные стороны, разметав сидевших вокруг костра: царя – в Екатеринбург, в дом Ипатьева, генерала – умирать от побоев в лубянском подвале, Балду – рыть Беломорканал, буде останется жив, на поселения. Батюшка смиренно пошёл за Веру на свою Голгофу, кудесник разделил участь многих и многих, просто-напросто принесённых в жертву…

…И взметнулось варево огромным ядовито-жёлтым грибом, и упал Филипп, как учили – ногами к взрыву, лицом вниз, и пополз он, закрывая руками голову, к ближайшему убежищу, а сзади грохотало и лязгало бронированное чудище и кружилась над горами стальная стрекоза, пуская по невидимым целям дымные стрелы…

…Когда под руками захлюпала вода, Филя остановился и открыл глаза. Он снова был на берегу реки, в которую успел вползти почти до пояса. Филя поднялся и стал отряхиваться, с сожалением разглядывая выпачканные землёю джинсы и промоченный спереди свитер.

А из-за горизонта поднималось багровое солнце, и было видно в его недобром свете, как на том берегу рушится огромный прекрасный храм, ещё минуту назад блиставший золотой шапкой купола, а на этом берегу жадные чайки торопливо расклёвывали выброшенный на песок брезгливой волной кусок чёрного хлеба…