СкомоЛох

ПРИКЛЮЧЕНИЕ  ПЯТОЕ.

Любопытных нынче мало. Сейчас всё больше зануды. Хотя и те и другие друг друга стоят. Так, если первые изводят вопросами, то вторые задушат ответом на один-единственный вопрос. Оттого-то, скорее всего, и мало любопытных. Спросишь, бывает, человека: как, мол, поживаешь, и стоишь потом, слушаешь, зеваешь украдкой, на часы поглядываешь, но ведь нельзя же уйти просто так, не сказав заветного: «а вот у меня-а…» А потом и сам глупых вопросов задавать не будешь и детям своим накажешь, так наслушаешься. Это с одной стороны хорошо (то есть лепо), нет ничего хуже праздного интереса, но с другой, идёт, предположим, человек, в глазах слёзы и никто его не спросит: «Что с тобой? Нельзя ли тебе чем помочь?..»Потому-то никто и не знает кто она. Ведь никто же не подошёл к ней и не спросил: «Кто ты? И зачем ты каждый день сидишь в продуваемом насквозь подземном переходе?» Никто не спрашивал у неё, почему вместо весёлых и глупых, сулящих неплохой заработок, песен, она поёт песни странные и непонятные, берущие за душу и отчего-то пугающие? Никто и никогда не спрашивал, куда она уходит по вечерам, когда в подземном переходе становится пусто и жутко и откуда она приходит утром, когда кончается пустота, сменяясь суетой и оживлением, а жуть остаётся. Никто ещё не задавал ей таких или подобных вопросов, а если бы и нашёлся кто, то заглянув бы только в глаза её, обрёл бы все ответы на заданные и незаданные вопросы, но не поверил бы, пошёл бы дальше поражённый и напуганный, бормоча себе под нос, что такого на свете не бывает и что это всё ему просто показалось. Редкий, очень редкий прохожий остановится послушать её песни. Остановившийся, буквально с первых же строчек и нот, вдруг понимает, что получает он в дар, вот так, запросто, за так, нечто имеющее невероятную ценность и, ошеломившись этим, не слушает далее, а решает воистину неразрешимый вопрос – как быть? Действительно, как тут быть, если душа алчет такого подарка, а сердце, воспитанное в жёстком прагматизме, отчаянно сопротивляется халяве, но нечем отдариться. Мелочь, сиротливо позвякивающая в стареньком кошельке, это несерьёзно, а крупных не водится у тех кто шастает по подземным переходам, да и нет таких крупных на белом свете, так что и это несерьёзно. Просто сказать спасибо, несерьёзно ещё более. Так ничего и не решив, прохожий, смущённо улыбаясь, уходит прочь. И двигаясь своим путём, приводя в порядок смятенные мысли, он начинает догадываться кто же она такая. Для людей преклонного и пожилого возраста – она любимая внучка или дочь, для сверстников – она сестричка, для тех, кто помладше – она добрая матушка. И никому не жена. И тут же возникает желание вернуться и сказать ей слова добрые и участливые, какие всегда находятся для наших внучек, дочерей, сестрёнок и мам, но непослушные ноги несут дальше, а послушный в таких случаях ум торопливо подыскивает оправдания. «Завтра, в крайнем случае – послезавтра, и уж никак не далее субботы…» А воспоминание о ней тает и тает… и сожаление об отвергнутом подарке растворяется в суете, становясь привычной повседневной тоской…

Когда в подземном переходе пустеет и становится слышно, как сквозняки катают по полу одноразовые стаканчики, она неторопливо пересыпает жалкую мелочишку, заработанную за день, в карман плаща, аккуратно упаковывает в парусиновый чехол гусли и, закинув их на ремне за спину, идёт к выходу. К этому времени улицы уже пусты, трамваи ходят через раз, а фонари горят через два на третий. Чуть съёжившись, руки спрятав в рукава, она уверенно, но не спеша шагает сперва по тёмному бульвару, усыпанному палой листвой, затем по центральной улице, где в пустых витринах магазинов горят вполнакала дежурные лампочки, потом переулками, мимо одноэтажных домов с запертыми подъездами и глухими ставнями на окнах, после скользкими тропами городской окраины, вдоль плетней и заборов, за которыми раздаётся дежурный собачий брех, наконец, выходит она на пустырь, где проходит давным-давно заброшенная трамвайная ветка и, пройдя метров сто по рельсам, встаёт у деревянного столба с вывеской: «Остановка Речной вокзал». Ровно через пять минут где-то вдалеке раздаётся звон, дребезг и вскоре, невыносимо визжа на повороте, к остановке подкатывает старенький трамвай с цифрой «7» на облупленном борту и буквой «Азъ» вместо номера маршрута. Коротко скрежетнув, распахиваются двери (может помните, были такие раньше – гармошкой), и она заходит в пустой и скупо освещённый вагон.

…Впрочем, в этот раз вагон был не совсем пуст: с правой стороны, там где двойные сидения, у окна сидел Филя и таращил изумлённые глаза на вошедшую девушку. Она же, коротко глянув на него, подошла к кассе-копилке (может быть и такие помните?), бросила в неё медную монетку и оторвала билетик. Затем села рядом с Филей и, положив на колени чехол с гуслями, стала смотреть перед собой, вертя в пальцах билет. Филя тоже стал смотреть перед собой, лишь изредка поглядывая на свою нечаянную спутницу, словно пятиклассник на новенькую соседку по парте.

Трамвайчик в это время, полязгивая и погромыхивая, проносился мимо чего-то совсем неосвещённого, либо мимо фонарей, освещающих самоё себя. Благодаря этому неблагополучию за окном, внутри вагона казалось почти уютно: слегка тепло, слегка светло, кресла поскрипывают почти по-домашнему, касса встряхивает свою мелочь, словно предлагая угадать орёл или решка, теперь вот и людно стало, не в той степени людно, что утомляет, а в той, что можно поговорить.

- Ты не подскажешь, куда идёт этот трамвай? – спросил Филя.

Девушка вскинула на него удивлённый взгляд и было непонятно есть ли это удивление часть её естества или же оно вызвано таким, вполне приличным для начала знакомства, вопросом. Коротко помолчав, девушка ответила:

- Никуда.

- Как так, никуда?

- А так, – девушка засмеялась. – Это весь мiр куда-то мчится, а мы на месте стоим!

Филя сунулся лицом в окно и некоторое время наблюдал за мельканием огоньков.

- Точно! – радостно сказал он, поворачиваясь. – Весь мiр спешит и торопиться, толкает нас, локтями пихает, наступает на ноги, обзывается по-всякушки, а мы вот! Стоим!

Филя сник и грустно заключил:

- Только это всё равно…

- Тебя как зовут? – спросила девушка.

- Филиппъ.

- Филя, значит?

- Ну, типа того… А тебя как?

- Динка.

- Дина, то есть, – вздохнул Филя.

- Нет! – сердито сказала девушка. – Именно Динка и никак иначе!

- Понял, – уныло сказал Филя и спросил. – Так куда же мы, Динка, на месте стоим?

- А куда тебе надо? – спросила в свою очередь Динка.

- Видишь ли, – Филя поёрзал на сидении. – Видишь ли, трудно объяснить, но если по-простому, то так: задолжал я тут одному, где найти его, чтоб долг отдать, не знаю, спросил у одних, они и говорят мне: вот трамвай, садись и езжай, там увидишь. Я сел и поехал. И всё еду, еду… и не видно ничего, и трамвай не останавливается, и не заходит никто, ты вот разве…

- Здесь все остановки по требованию, – пояснила Динка.

- Ну и что? – Филя снова сунулся лицом в окно. – Чего требовать если ничего и не видно. Может, я проехал уже давно.

- Мимо того, что тебе нужно, никак не проедешь, – уверенно сказала Динка и добавила. – А также не пройдёшь.

- И не пролетишь! – подхватил Филя.

- И не пролетишь, – серьёзно согласилась Динка.

- Ну да, конешно, только ещё хорошо бы знать, что тебе нужно, а что нет. – Филя сел прямо и, скрестив на груди руки, посмотрел на Динку. – Ты-то до куда едешь?

Динка не ответила, только лишь улыбнулась и покачала головой.

- Короче, ты и сама не знаешь, – сказал Филя.

- Ну и что, – легко сказала она, – поедем вместе до утра, а там и решим.

Филя вытянулся в кресле и, привалившись плечом к прохладному стеклу, закрыл глаза.

- Где оно, это утро? – пробормотал он, устраиваясь поудобней.

Динка что-то ответила, но он не расслышал, а переспрашивать не стал…

И стал ему сниться нестрашный сон: будто бы он старший брат, а Динка младшая сестрёнка и, как будто плывут они по огромной реке в маленькой вёсельной лодочке, улыбаясь друг другу. Журчит за кормой фиолетовая вода, неясные и загадочные берега манят к себе, но не пришло ещё время выбора, сладка неприкаянность, ещё впереди настоящий грех и далеко до покаяния и ещё дальше до раскаяния… Филя бросает вёсла, достаёт свои гусельки и начинает обучать сестрёнку игре на них. А Динка, даром что младшая и глупая, схватывает на лету и удивительное дело: всё, что начинает получаться у неё, перестаёт получаться у Фили. Тут он понимает, что не просто учит свою сестру тому, что умеет сам, а отдаёт ей своё умение навсегда. Это его нисколько не пугает и не расстраивает, наоборот, он с жаром и с радостью начинает рассказывать ей всё, что знает о гуслях, о способах игры, о мелодических построениях, о гармонии, о всевозможных ладах, о технике стихосложения, тут же забывая, о чём он только что говорил, и это означало, что Динка всё поняла и запомнила. А когда Филя иссяк и стал недоумённо вертеть в руках непонятный ящик со струнами, Динка взяла у него гусли и стала играть на них невероятно красивую музыку, какую можно услышать только в хорошем сне. Филя восхищался и радовался, вот какая у меня талантливая сестра, пытался подпевать и хлопал в ладоши. А музыка становилась всё печальней… Динка, не переставая играть, встала и, пройдя к корме, ступила на воду. Филя не испугался, он знал, что она не утонет, иначе бы не дал ей этого сделать. Он сидел и с тихой грустью смотрел, как она неторопливо идёт по воде, осознавая, что пришла пора выбора. А Динка вдруг повернула к нему заплаканное лицо и помахала рукой, подзывая к себе, но Филя даже не пошевелился, он понял вдруг, что у него нет больше умения ходить по воде, у него вообще больше нет никаких умений, он всё отдал своей сестре и всему ему придётся учиться заново… Поэтому пришла пора разлуки. Конечно, эта разлука не навсегда, но что значат эти слова, если неизвестен срок её, если неизвестны вообще никакие срока…

Сон прекратился от несильного толчка в бок. Это Динка легонько возилась, устраиваясь на Филином плече.

- Ты не думай ничего, – сонно бормотала она, – это я так,.. холодно.

Филя, не открывая глаз, улыбнулся.

- Сестричка… – позвал он.

-  М-м?

- А ты по воде ходить умеешь?

- Не-а.

- А почему? Я ж тебя научил…

- А я очень долго искала тебя в пустыне и разучилась.

- В пустыне? – сонно удивился Филя.

- Весь мiр пустыня…

…Стал возвращаться сон. Опять заплескалась вода, только теперь уже не фиолетовая, а чёрная, настолько чёрная, что не возникало желания даже дотронуться до неё. Лодку несло по течению, крутя в водоворотах и, опасно раскачивая на высокой волне… Теперь Филя со своей сестрой сидели рядышком и, взмахивая вёслами, лавировали между затопленными деревьями без листвы и разговаривали. Теперь Филя был младшим и глупым. И он рассказывал своей старшей сестре о своих приключениях, жаловался на неудачи, хвастался подвигами… Динка, как и положено старшей сестре, изумлённо ахала, качала головой, что-то выговаривала ему, советовала и учила. Филя согласно кивал и всё заглядывал в её глаза, страшась увидеть в них осуждение. Однако, много чего виделось в её взоре и больше всего там было теплоты и участия, но не было там огорчения непутёвым братиком… и Филя тихо радовался. А вдали, на фоне неяркого пока ещё рассвета, виднелся ажурный мост и чистая вода за ним…

- Какой же ты всё-таки бестолковый! – смеялась Динка. – Ну, всё-всё не так делаешь!

Филя улыбался, не обижаясь ни на её смех, ни на нелестный эпитет.

- А как надо? – спросил он.

Динка что-то ответила, но Филя не расслышал, потому что в сон вторгся какой-то нелепый, посторонний шум.

- Как?! – крикнул он. – Я ничего не слышу!

И снова Динка что-то сказала и было видно, как двигаются её губы, но Филя опять ничего не понял. Вдруг Динкино лицо исказило страхом, шум сделался невыносимым, стало отчаянно трясти, отчего сон распался на части и мгновенно истаял.

Филя открыл глаза. За окнами было по-утреннему светло, вагон был полон народу и визжали, словно от невыносимого страдания, трамвайные колёса на повороте.

На пустое место рядом с Филей плюхнулась толстая дамочка, недовольно на него зыркнула и, ерзанув пару раз, прижала того к запотевшему окошку. Филя вскочил и быстро огляделся по сторонам, Динки нигде не было видно. Тогда он протолкался к выходу. Трамвай, точно его и ждал, тут же остановился и услужливо распахнул двери. Филя выскочил на перрончик, обозначающий трамвайную остановку и, натурально, Динки здесь не обнаружил. Пока Филя озирался, трамвай захлопнулся и укатил непонятно даже в какую сторону, ибо колея была одна – из поворота за угол. Моментально стало казаться, что Динка осталась в трамвае, мало ли что, отошла куда-нибудь, знакомых встретила и, значит, имело смысл подождать следующего, ну не совсем же она дура, догадается, что он выскочил, догадается, наверное, подождать где-нибудь на следующей остановке. Если он ей нужен… Филя нервно заходил по перрончику. Мимо него по проезжей части шмыгали автомашины, стремительные и суетливые, словно голодные собаки. По одной стороне улицы, полускрытые вереницей тополиных уродов, тянулись одноэтажные домы, крытые черепицей и крашенные вечною жёлтою краскою, на другой стороне находился чахлый, облетелый сквер с перевёрнутыми урнами и сдвинутыми с мест садовыми скамейками. За сквериком виднелись ряды мини-магазинчиков, торгующих всякой хернёй в разнос, и большие решетчатые ворота, ведущие на городской рынок. Люди, по-утреннему смурные и озабоченные, шли по улице, торопились по тропинкам через замусоренный осенним листопадом сквер, клубились около магазинчиков и у входа на базар, и только на перрончике посередине улицы, предназначенном для остановки трамвая, топтался одинокий Филя, нервно позёвывая и потирая кулаками слезящиеся глаза. Продуваемый насквозь влажным ветром, он зябко ёжился и старался поглубже упрятать в карманы своего плаща стынущие руки. Его нелепая фигура в нелепой брезентухе и с, ещё более нелепым, ранцем для первоклассников за спиной, одиноко торчащая посреди улицы, поневоле привлекала внимание. Спешащие прохожие бросали на него удивлённые взгляды, но тут же отворачивались и равнодушно шли мимо, влекомые куда-то своими личными думами и чаяниями.

А трамвая всё не было и, если судить по ржавым рельсам, последний раз он здесь проезжал так давно, что проще сказать – никогда. Но Филя продолжал терпеливо ждать и ждал до тех пор, пока от толпы прохожих не отделился высокий милицейский и не направился прямо к нему. Тут Филя, не дожидаясь, неизбежного в таких случаях, требования предъявить, поспешно бросился на противоположную сторону улицы, в сквер, всем видом своим показывая, что вот он только что вспомнил нечто срочное и весьма важное. Даже по лбу себя ладошкой шлёпнул, лицедей этакий! Пробежавшись через шелестящий сквер отъинфарктной трусцой, он обогнул магазинчики и, свернув за угол, вяло поплёлся вдоль серого, бетонного забора, из-за которого доносился базарный гомон. Пару раз оглянувшись, увидел Филя, что погони за ним нет и не предвидится, отчего побрёл ещё медленней, тягостно размысливая в себе: как быть? Собственно, над этим-то он думал всегда, не приходя, как правило, к какому-либо конкретному решению, отчего все его поступки были определены, в первую очередь, внешними обстоятельствами и, в последнюю, его желаниями и являлись по сути своей отражениями одной-единственной глупости, сделанной по своей воле когда-то в незапамятные времена. Теперь же, к привычным думам: «как быть?» и «что делать?» прибавилась ещё одна: где найти ему свою нечаянную сестрёнку, так странно обретённую и так глупо потерянную? Правда, на первый взгляд это дело казалось не таким уж и сложным…

…Бетонный забор закончился и за углом оказалась странная пивная. Странная она была тем, что слишком уж прилично для пивной было рядом с нею. Даже если не принимать во внимание такие мелочи, как отсутствие разбросанных в округе селёдочных хвостов, а также наличие в ассортименте солёных сушек, то казалось удивительным то, что алчущие мужики стоят в очереди смирно, переговариваются вполголоса, и привычный беспросветный мат сильно разбавлен всевозможными: «Простите, ради Бога! Будьте добры. Спасибо. Пожалуйста. Благодарю Вас!» Филя онемел от изумления, но последнее, что он увидел и услышал, его просто доконало. Сбоку от пивной, прислонившись спиной к аккуратно составленным бочкам, сидел на двух кирпичиках Лёха-Таракан и, с тоскою глядя в полную кружку, стоящую перед ним, играл на гуслях. На Филиных гусельках, может помните? Впрочем, сказать что играл, будет не совсем точно. Точнее будет – осторожно возил по струнам корявыми пальцами правой руки, а левой глушил ненужные звуки. Только откуда Лёхе-Таракану было знать какие звуки нужные, а какие нет, просто он запомнил, как держали руки, играя на гуслях, Филя или Динка и как мог пытался повторить, отчего получался невероятный набор хаотичных мелодических обрывков, непредсказуемых ассонансов и вполне оправданных диссонансов. Несмотря на всю беспорядочность издаваемых звуков и отсутствие ритма, создавалось впечатление, что Лёха-Таракан играет достаточно умело и осмысленно. Филя даже очаровался. Тут ведь всё дело в том, что когда играешь сам на каком-либо музыкальном инструменте, то музыка, даже та, которую до тебя не играл вообще никто, рождается сперва в мозгу, затем, возникая под пальцами, она не является для тебя неожиданностью, какой она является человеку неискушённому. Для неискушённого все её мелодические ходы, интервалы, гармонические сочетания – непредсказуемы и оттого любы, профессиональный же музыкант это очарование теряет, приобретая взамен нечто, не скажу большее, но другое.

Филя стоял перед Лёхой и, затаив дыхание, внимал, даже рот нечувствительно открылся – залетай воробьи с воронами. Одно дело слушать своего брата-музыканта, ту же Динку – и знания одинаковы, и законы одни и те, и песни знакомые, может, и маэстро-учитель был один, поэтому оценка друг друга совершается по одному критерию, по уровню мастерства, присущего всем в разной степени; и совсем другое дело слушать дилетанта, у которого и знаний нет, и законы он, сам того не зная, открывает новые, напрочь игнорируя открытые до, так что впору назвать его Маэстро и пойти к нему в ученики. Правда, это ненадолго, найдутся на дилетанта специалисты и объяснят, что к чему, и правильному научат, и придёт мастерство, но исчезнет очарование. И ещё: ни один опытный музыкант, благодаря своему опыту, не может точно знать, какое воздействие оказывает его музыка на слушателей. Чтобы это узнать, надо попасться тёпленькому, да на крючок, как вот Филя попался…

Лёха поднял, наконец, глаза и, увидев Филю, заметно вздрогнул. Музыка оборвалась.

- А-а, это ты… – сказал Лёха, вставая.

- Я тебе пять экю принёс, – заулыбался Филя. – Только что же ты перестал? Играй дальше.

- Да нет, хватит, – смущённо сказал Лёха. – Я ж не умею.

Алчущие мужики, пришедшие на сеанс медитативной музыки с пивом, недовольно зароптали.

- Ша, братва! – крикнул Лёха. – Концерт окончен!

И, протягивая Филе гусли, добавил:

- Забирай, а пятёрку себе оставь, я же пошутил, – и, верите-нет, покраснел.

Филя принял гусли, повертел в руках и, сунув под мышку, сказал:

- Спасибо, – и, оглянувшись, продолжил. – Может отойдём в сторонку, мне твоя помощь нужна.

Лёха кивнул и, отойдя в сторону, они присели на невысокую оградку, окаймлявшую пивную. Филя для начала стащил со спины свой ранец и запихал в него гусельки, затем, достав из кармана пять экю, спросил:

- Может возьмёшь, всё-таки?

Лёха помотал головой.

- Как хочешь, – сказал Филя.

- Ну, – согласился Лёха и спросил. – А дело-то твоё в чём?

- Да вот… Помнишь, когда мы с тобой встретились… – Филя заозирался, – тут, не тут, что-то я не пойму никак…

- И я тоже не пойму, – вставил Лёха.

- Странно, – удивился Филя. – Но неважно, встретились, значит, мы с тобой и куда-то пошли, а по дороге видели девушку в подземном переходе, она ещё на гуслях играла, помнишь?

- Помню. То есть, не помню.

- Как это? – снова удивился Филя.

- Да так, –  Лёха смущённо покряхтел и, сдвинув на нос свою кепку-восьмиклинку, стал скрести затылок. – Да, так вот. Девушку хорошо помню, ты ещё там… это самое… Но только нет у нас в городе подземных переходов!

Филя обомлел и, не находя слов, выпучил на Лёху глаза. Лёха же, вернув кепку на место, увидел Филино лицо и испугался:

- Ты чего? – встревоженно спросил он.

- Так, где же мы тогда её видели? – Филя еле шевелил губами.

Лёха испугался ещё больше.

- Я не знаю, – прошептал он. – А для тебя это важно?

Филя стал потихоньку приходить в себя.

- Понятно, – сказал он наконец, оставляя последний Лёхин вопрос без ответа. – Всё понятно. Ты же водочку любишь?

Лёха оживился:

- Чего тебе понятно? – заговорил он. – Я сам ничего понять не могу: веришь-нет, домой прихожу, а там баба какая-то, говорит, что жена, я ей говорю, что не женат – плачет!

Филя развеселился.

- И водочку не могу пить! – с напором продолжал Лёха. – Одно пиво могу пить, только видеть его не могу. Уже.

- А вот это хорошо, – сказал Филя.

- Конешно, хорошо, – грустно согласился Лёха, – только зачем?

- Ну-у, брат, глупый вопрос.

- Да я знаю, но всё равно… – Лёха не закончил и, махнув рукой, пригорюнился.

На соседнюю бочку два степенных мужика водрузили пластмассовую канистру, затем, аккуратно расстелив рядом с ней газету и засучив рукава, стали готовиться к опохмелению. Сосредоточенно молча рвали воблам головы и с треском обдирали с них шкуры.

- Эй, музыканты, – позвал один, – озвучьте процесс!

Лёха плюнул, резко встал и сказал, обращаясь к Филе:

- Пошли отсюда.

- Куда? – спросил Филя, выбираясь за ним из-за оградки пивной.

- Халду твою искать! – бросил Лёха, не оборачиваясь. – Тебе же она нужна?

- Она, – подтвердил Филя. – Только она не халда, она хорошая!

- Я и говорю, – сказал Лёха, шагая быстро и уверенно.

Филя догнал его и пошёл рядом:

- А где мы, собственно, будем её искать?

Лёха немного подумал, потом честно ответил:

- Не знаю. Найдём как-нибудь.

Натурально, это «как-нибудь» Филю не успокоило.

- И всё-таки? Я так понял, что ты и не помнишь ничего.

- Ты не понял, – Лёха снова заменжевался, – я помню, только как-то… – он пошевелил пальцами у себя перед носом. – …Не так как-то помню.

Филя только хмыкнул.

Лёха тут же загорячился:

- Вот ты говоришь – странно. Так это если тебе странно, то представь мне-то каково. Гляжу вокруг, всё, вроде, как и было и, в тоже время, всё не так! Помню, что эта… как её… на гуслях играла в подземном переходе, не раз я её там видел, так ведь нет у нас подземных переходов!

- А может, есть? – предположил Филя. – Просто ты не знаешь, а они есть.

- Ну откуда? – Лёха снова приуныл. – И потом, пусть. Может, и есть у нас в городе что-то мне неведомое, ладно, но баба-то? Не женат ведь я!

- Вообще-то это нормально, – сказал Филя, озираясь по сторонам, – я имею в виду то обстоятельство, что видится тебе всё по другому, вот ты протрезвел и… а почему, собственно, ты пить-то не можешь?

- А-а! – Лёха махнул рукой. – Да получилось тут…

- Ясно,1– сказал Филя, ничего, естественно, не поняв, и продолжил. – Так вот, протрезвев, ты стал другим и поэтому видится тебе всё не так, как виделось до сих пор, в пьяном угаре.

- Но баба-то! Баба! – трагическим голосом воскликнул Лёха, выпучив глаза и театрально воздев к небу руки.

- Это ничего, – утешил его Филя. – Или она совсем уж того?..

- Да не знаю я, – признался Лёха. – Я её один раз и видел.

- Ну, может и ничего, – уверенно сказал Филя. – Не горюй.

Беседуя таким образом, наши путники прошли до конца улицы и вышли на оживлённый проспект, описывать который нет ни желания, ни смысла, ибо в каждом городе есть подобный, даже носящий такое же название. Это подобие всех проспектов мира не есть что-то кажущееся или же просто надуманное, это реальность, бросающаяся в глаза с первого взгляда, если же не с первого, то со второго – точно. А уж с третьего, наверняка, увидишь, что все различия мировых проспектов не носят принципиального характера, предположим, в начале одного может быть вокзал, в середине – ресторация, в конце – бордель, а может быть и так: в начале бордель, в середине – вокзал, в конце – ресторация. Бывает, конечно, и так, что вокзал, ресторация и бордель смешаны в одно целое и это (назовём это безобразием) безобразие растянуто по всей длине, от начала и до конца. Но, согласитесь же, что и это не принципиально.

Некоторое время наши приятели стояли посреди тротуара и оглядывались, решая вопрос: с какой же стороны им начать свой поиск? Воистину, есть в людях, незнакомых с диалектикой, что-то от осла. Наконец, Филя сказал:

- Слушай, а ведь где-то здесь, мы тогда и были. Тебе не кажется?

- Не знаю, не знаю, – ответил Лёха, продолжая вертеть головой. – Не знаю, может, и здесь.

Тут Филя стал принюхиваться. К обычным ароматам городского проспекта примешивался запах чего-то съестного.

- Знаешь, Лёха, – сказал он. – Есть охота, то есть кушать. Ты не хочешь?

- Нет, – ответил Лёха. – Я сыт.

- А что так? – поинтересовался Филя, стаскивая со спины свой ранец. – Не хлебом единым?..

- Мы тут все сытые, – ответил Лёха и, помолчав, добавил. – По горло.

- Тогда подержи, –  сказал Филя, протягивая ему свой ранец. – Подержи, я пойду перекушу.

- Можно я на гусельках поиграю? – робко спросил Лёха.

- Можно, – милостиво разрешил Филя и скрылся в дверях какой-то третьеразрядной обжорной, откуда и слышался соблазнительный запашок.

Лёха просиял. Подойдя к низеньким перильцам, ограждавшим тротуар от проезжей части, он сел на верхнюю перекладину и, не переставая улыбаться, достал папиросы, не спеша закурил, затем извлёк гусли из Филиного ранца и положил их себе на колени. Но сыграть он ничего не успел. Перед ним возник Филя, смущённый и растерянный больше чем обычно.

- Ты чего? – спросил Лёха.

- Да вот…– Филя оглянулся и неловко хохотнул. – Ты понимаешь, захожу я, значит, и прямо к стойке, гляжу пельмени, я и спрашиваю, какие, мол, у вас пельмени, куриные? А она выпучилась на меня, как на дурака и говорит, какие ещё куриные, обыкновенные пельмени – рыбные…

Лёха захихикал. Филя тоже коротко посмеялся и закончил:

- Первый раз слышу, чтобы пельмени из рыбы делались!

Лёха снова хихикнул и сказал:

- Ты не понял, пельмени не из рыбы, а для рыбы!

- Ка-ак? – Филя широко открыл глаза.

- Да так. Смотреть надо куда заходишь!

Тут из соседнего переулка донеслись гром и лязг, отдалённо напоминающие музыку, а также рёв сотен глоток, нечленораздельно поющих непонятные слова на полузнакомый варварский мотив. Хаотичное до сих пор движение прохожих по проспекту вдруг резко упорядочилось. Шедшие в сторону этого переулка неожиданно вспомнили о своих забытых утюгах и торопливо повернули обратно, идущие от переулка – ускорили шаг. Из переулка же выползала пёстрая галдящая толпа. Автомашины, до этого летавшие по проспекту взад и вперёд, начисто игнорируя светофоры и прочие знаки, вдруг устремились в переулок, из которого вышли Лёха с Филей. Вслед за машинами туда же ринулся и троллейбус. Штанги его высекли сноп искр и, встав торчком, закачались, как уши у нетрезвого кролика, троллейбус же, лишившись своей электрической силы, прокатился несколько метров по инерции и встал. Из окон его и дверей посыпались люди и стали разбегаться кто куда, словно тараканы из хлебницы, застигнутые на месте преступления дотошной хозяйкой. Двери в магазины, до того приветливо распахнутые, стали с треском захлопываться, на витрины падали ставни.

Лёха, как и все, заметно обеспокоился, начал суетливо запихивать в ранец гусли и приговаривать:

- Мама моя родная! Пронеси, не выдай!..

Филя же, наоборот, заинтересовался. Ничего же, казалось бы, пугающего: молодые парни и девки, смеются весело, одеты, правда, не совсем обычно, обвешанные всяческими феньками и прибамбасами, рожи размалёваны, но не по страшному, короче: чего бояться-то? Идут себе, поют. Филя даже слова разобрал:

…Мы начинаем КВН!

Бу-бу-бу! Гу-гу-гу!..

- Кто это? – спросил Филя, повернувшись к Лёхе.

- Беда это! – нервно ответил тот. – Валим отсюда скорее!

- Валить-то зачем? – заупрямился Филя. – Успеем ещё свалить.

- Да где ты успеешь, – затосковал Лёха. – Вон же они!

Мимо проторопился последний прохожий.

- Лохматый, спасайся! – крикнул он Филе.

Филя пожал плечами.

- Не понял, – и к Лёхе. – Это кто такие, кришнаиты?

- …!1– выкрикнул Лёха.

- Всё равно, – решительно сказал Филя. – Давай посмотрим.

Теперь на пути этого карнавала не было никого, кроме наших приятелей, что было сразу замечено участниками шествия. Там, в первых рядах, как-то нехорошо обрадовались и засуетились. Раздались крики:

- Глядите, смурные!

- Миноры! Лови миноров!

- Эй, смурные! Идите к нам – развеселим!

Над толпой взвился и замерцал флуоресцентными красками транспарант: «Бей минора в до-мажоре!»

- Го-го-го! – ревела толпа. – Хватай смурных!

Лёха тянул Филю за хлястик и скулил:

- Ну, Филя же! Ну, тикаем же! Поймают ведь!!!

Филя нерешительно пятился. Тут из толпы выскочило несколько самых весёлых и находчивых. Крутя над головами лассо, сделанными из бельевых верёвок, сорванных в каком-нибудь дворе, эти новоявленные Гойко Митичи, завывая и приплясывая, кинулись на Филю с Лёхой.

- Но-но-но! Вы! – непроизвольно сказал Филя, пятясь всё быстрее.

Тут взвилось лассо и он, наконец, не выдержал: повернулся и бросился тикать что есть сил вслед за Лёхой. Сзади заулюлюкали:

- Держи миноров!

- Справа заходите! Подворотня справа!

- Бей смурных, спасай Израиль!

Неизвестно чем бы всё это закончилось, если бы из подворотни справа не вылетел ошалелый грузовичок, мирно там прятавшийся. Резко развернувшись, он заскрежетал вылетевшей передачей и задёргался. В тот момент, когда Филя с Лёхой вцепились мёртвой хваткой в задний борт, грузовичок страдальчески взвыл и помчался по пустому проспекту, тыкаясь в закрытые подворотни и забитые переулки, отчаянно при этом сигналя, словно призывая на помощь.

Лёха первый перевалился через борт и втащил Филю, который дёргался, словно интеллигент-новобранец на турнике, беспомощно скребя ботинками по асфальту. Свалив его на замусоренный пол кузова, Лёха швырнул в преследователей ручкой от Филиного ранца и тоже упал. Грузовичок поддал газку и тут же на Филю с Лёхой обрушились пустые овощные ящики и принялись на них отплясывать польку-бабочку. Сколько всё это продолжалось сказать не можно, потому что в такие пиковые моменты никак нельзя уследить за временем, да и за языком тоже. Так что утверждать можно только одно: сказано тогда было очень много, всякого.

Итак, грузовичок остановился и, немного покашляв на холостых оборотах, заглох. Филя с Лёхой высунулись из-под ящиков и сразу же посмотрели назад. Там была лесная просёлочная дорога, состоявшая из луж, высокой травы посередине и кустов по обочинам. Тогда они посмотрели друг на друга и неловко посмеялись. Лёха протянул руку и стащил с Фили свою кепку, затем, стряхнув со своей шевелюры стружки, в которые упаковывают овощи и фрукты, напялил её себе на голову. Филя выпрыгнул из кузова и пошёл к кабине поблагодарить шофёра. Шофёра же в кабине не оказалось. Филя удивился тому, что отсутствие водителя его не удивляет. Подошедший Лёха, кажется, вообще не заметил этого обстоятельства. Или, точнее, не обратил внимания. Филя покрутил головой, потом, сунув руку себе за шиворот, достал оттуда пустую виноградную кисть.

- Ты мне скажешь, наконец, кто это были? – спросил он, отшвыривая её от себя.

- Фанаты кэвэеновские, – сказал Лёха, отряхиваясь.

- Кэвэеновские? – переспросил Филя, проверяя целостность содержимого своего ранца. – А я думал, что фанаты только спортивные бывают.

- Что ты! – сказал Лёха. – Спортивные, это же благодать, если можно так выразиться. Ведь когда у нас проводятся матчи, в городе объявляется чрезвычайное положение и комендантский час. Так что более-менее, спокойно. Правда, рассказывают, что в страны, проводящие чемпионаты, вводятся войска ООН, а после, города, где всё это проводилось, получают гуманитарную помощь, но это так – непроверенные слухи.

- Отчего же слухи? – не согласился Филя, закидывая ранец за спину. – Вполне, вполне вероятно…

- Ну, может быть, – пожал плечами Лёха, – я ж точно-то не знаю.

Филя похлопал по горячему капоту грузовичка, под которым до сих пор что-то потрескивало, и сказал:

- Спасибо друг! Спас ты нас.

Лёха тоже погладил грузовичок.

- Эт‘ точно. Кэвэенщикам только попадись!

- И что? – спросил Филя.

- Защекочут, – серьёзно ответил Лёха. – Или сделают из тебя человека, который всегда смеётся.

Что это такое, человек, который всегда смеётся, Филя уточнять не стал. Классиков и он в детстве читывал.

Приведя себя в порядок и сердечно попрощавшись с грузовичком, Филя с Лёхой прошли немного вперёд по дороге и остановились. В их планы не входило уходить из города совсем, так же как не входило в их планы туда возвращаться. Сейчас, по крайней мере, поэтому они, не сговариваясь, свернули с дороги налево и, продравшись сквозь кусты, углубились в лес, который, не успев начаться, тут же и кончился зелёным берегом неширокой, но торопливой речки. Противоположный берег был невысок и тоже зелен, потому что состоял из плотно пригнанных друг к другу замшелых каменных блоков. С берега, на который вышли Филя с Лёхой, к воде уходили деревянные мостки, рядом с которыми болталась на привязи долблёная лодчонка. На мостках, опустив в воду ноги, обутые в кирзачи, сидел рыбак с удочкой, около которого сидел чёрный с белым кот, со спины похожий на малюсенького рыбака, правда без шляпы и без удочки. И с хвостом. Рыбак, тот, что с удочкой, надо полагать, крепко спал, по обычаю своего племени, а кот обернулся и строго посмотрел на подошедших, деловито полизал лапу и смёл с морды рыбью чешую, празднично поблёскивавшую в его усах. Затем отвернулся и снова стал пялиться на поплавок, сонно покачивающийся на волнах.

- Не будем мешать, – сказал вполголоса Филя и сел в траву рядом с мостками.

Лёха в траву не сел, а достал папиросы и стал оглядываться с видом полководца, озирающего диспозицион.

- Вон, значит, куда нас занесло, – сказал Лёха.

Филя не успел спросить куда, потому что поплавок у рыбака ушёл под воду и кот сипло заорал, что-то вроде: «Тяни!» Рыбак, не просыпаясь и не открывая глаз, резко дёрнул удочку. В воздухе мелькнула серебристая рыбка, которую кот, вскочив на задние лапы, поймал, едва не рухнув в воду. Прижав трепыхающуюся рыбёшку одной лапой, кот осторожно отцепил крючок с остатками червяка и принялся за трапезу. Рыбак же так и остался сидеть со вздёрнутой вверх удочкой и склонив голову, с висящей на носу шляпой, на грудь.

Лёха сел, наконец, рядом с Филей и застенчиво попросил:

- Пока сидим разреши на гусельках поиграть, а?

- Играй, – сказал Филя и, стянув ранец, протянул его Лёхе.

Тот обрадовался, выплюнул окурок, достал из ранца гусли и, любовно огладив их, устроил на коленях. Едва лишь первые чарующие звуки (чарующие именно звуки, о Лёхиной игре я уже говорил) пронеслись над водой, как рыбак встрепенулся, поправил шляпу и оглядел реку. Натурально, не увидев там ни сирен, ни Орфея, он обернулся.

- Музыканты! – удивлённо-радостно вскричал он, бросил удочку на мостки и, подхватив брезентовую сумку с рыбацкими причандалами, сошёл на берег. Кот недовольно заворчал.

- Молчи, Антрекот! – бросил ему рыбак. – Это ж музыканты!

Кот посмотрел на брошенную удочку, грустно вздохнул и поплёлся вслед за хозяином. Хозяин его, при рассмотрении в анфас, оказался молодым парнем, можно бы сказать даже – пацаном, если бы не русая бородёнка, ни разу, по всей вероятности, не видевшая ни ножниц, ни бритвы.

- Здравствуйте! – сказал парень, широко улыбаясь, и, обращаясь уже непосредственно к Лёхе, спросил. – Скажите, а вы не знаете, как играть песенку под названием: «Милая моя, солнышко лесное» ?

Лёха молча замотал головой, а Филя слегка ревниво сказал:

- Ну, я знаю, ну и что?

- Ой! – парень повернулся к нему. – Как здорово! Спишите тогда аккорды, пожалуйста.

- Садись, – предложил ему Филя и парнишка с готовностью сел.

Филя же встал и, заложив руки за спину, прошёлся взад-вперёд по берегу. После недолгого молчания он скроил умную-преумную рожу и спросил:

- А зачем тебе аккорды-то?

Парнишка удивился:

- Петь буду. Играть буду.

- Надо же! – Филя покрутил головой. – А на чём ты играешь?

- Да вот, – парнишка подтянул свою сумку и извлёк из неё некий диковинный инструмент, больше всего похожий на старинную гитару, правда без грифа, но с клавишами, как у гармошки-казанки и торчащей сбоку ручкой от мясорубки.

- Что это? – спросил Филя.

- Это зудило, – смущённо, но с достоинством, ответил парнишка. – Сыграть?

- Не надо, – торопливо ответил Филя, а Лёха вдруг заржал, правда тут же смолк под укоризненными взглядами.

- Не зуди, да не будешь прихлопнут, аки муха несносная, – пояснил он.

Филя строго посмотрел на него и снова обратился к парнишке:

- И всё-таки, зачем тебе это надо, петь и играть?

Парнишка пожал плечами, очевидно дивясь вопросу, чудным образом найденному в естественном порядке вещей.

- Милый мальчик, – тяжело вздохнул Филя, устремляя свой скорбный взор в мутно-серые небеса. – Милый мой мальчик, вот, я гляжу, ты так весел… Как тебя зовут-то?

- Ваня, – представился парнишка, преданно глядя на Филю.

- Ну вот, а я Филипп.

- А я Лёха! – вставил Лёха и добавил удивлённо и вполголоса. – Таракан.

-…Ну вот, Ваня, – продолжил Филя, – ты же так весел, так светла твоя улыбка,.. так зачем ты просишь об этом горьком и нелёгком счастье, отравляющем целые миры и эпохи? Ведь ты, скорее всего, по молодости лет, не знаешь о той злой участи, о том тёмном ужасе, который ожидает всякого, кто берёт в руки эту волшебную скрипку…1

- Это гениально! – прошептал восхищённо Ваня. – Правда, это не скрипка и не волшебная, но всё равно – это гениально!

Он вдруг засуетился. Схватил свою сумку, покопался в ней и извлёк оттуда общую тетрадь и авторучку.

- Так-так-так… – забормотал он, изготавливаясь писать, – так-так, продолжайте, пожалуйста!

- Волшебная скрипка – это иносказание, – снисходительно пояснил Филя, глядя на Ваню сверху вниз, – это символ поэзии.

- Да-да-да, – Ваня быстро строчил в своей тетради, – я уже понял!

- Так вот, – Филя снова уставился в небеса. – Тот, кто берёт в руки эту волшебную скрипку, тот навсегда теряет свою неприкаянность и безмятежность. Ему начинает казаться, что он обрёл власть над людьми и их страстями, и очень долгое время всё обстоит и выглядит именно так: люди пляшут под твою музычку, утихают страсти, откладываются на недолго в сторону грехи и оружие… и кажется, что можно тоже отложить в сторону свой смычок, но, как только ты сделаешь это, мiр взрывается, мiр взрывается невероятными страстями, которые были вообще немыслимы до того, как ты начал играть, рвутся глотки и нервы, рушатся дома и судьбы, плачут иконы и камни… И ты снова начинаешь играть и теперь играешь без пауз и остановок до тех самых пор, покуда хватит сил, физических и душевных… Играешь всё стремительней, всё веселей и пошлей, потому что тем, что играл и пел раньше, не сдержать уже той злобы и ненависти, прущей на тебя со всех сторон. И в том, что эта злоба и ненависть явилась миру, есть и твоя вина… Но вот рвутся одна за другой струны, и вылетает из обессиленных рук смычок, и горько плачет невеста над бездыханным телом, а печальный друг, кидая мёрзлые комья земли на крышку гроба, думает о странной и непонятной твоей судьбе… И в то же время другой мальчик, весёлый и светлый, готовится поднять эту волшебную скрипку, чтобы начать свою игру…

Раздались непонятные звуки. Филя отвратил взор с небес и поглядел на свою аудиторию. Ваня откровенно плакал, впрочем, не переставая записывать в своей тетради, Лёха же ещё крепился: отчаянно шмыгал носом и глубоко вздыхал.

- Вот я вижу, что вы плачете, – тихо и грустно заговорил Филя, – я вижу, что вы не желаете такой доли ни себе, ни кому-то другому, но ведь у вас есть выбор…

- У меня нет выбора, – всхлипнул Ваня. – Я хочу петь!

- Ну, так и пой! – воскликнул Филя. – Я же говорю не о том выборе – петь или не петь, я говорю о выборе – как и что петь! Такая хромая и нелёгкая судьба, о которой я сейчас говорил, суждена тем, кто поёт людям только то, что они хотят от него услышать. Но есть и другой путь – петь то, что хочет твоими устами сказать людям Бог. Я не скажу, что так легче, зачастую это гораздо тяжелее, но это достойней, это возвышенней, это правильней, наконец. Этот путь – есть путь становления пророка. Ведь пророк – это не тот, кто предсказывает будущее, пророк учит правильно жить, а предсказания, это так, побочный эффект, если можно так выразиться. Но чтобы учить, не отталкивая, надо сперва самому научиться жить правильно, то есть праведно. Надо открыть людям свой внутренний свет, чтобы они потянулись к тебе, чтобы они поверили тебе, чтобы поняли они, в конце-концов, что не внешнее благополучие делает их лучше, а то, что говорит им Бог устами пророков своих… Поэтому, не новые формы стихосложения должен искать ты, не новые музыкальные конструкции или новые слова – ты должен искать Царствия небеснаго, а слова, музыка и форма придут сами собою, приложатся, как и всё остальное… Молитва, пост и уединение… Молитва, но не о житейском попечении, а о спасении души, пост – не оздоровительная диета, а смирение страстей, уединение – не сознательное одиночество, а отстранение от людского зла… Только эти три вещи способны очистить тебя и приподнять над суетой, только они могут дать ту систему ценностей, которая приведёт тебя и твоих слушателей к Истине… И вот тогда случится чудо. То есть, вообще, чудеса станут твоей сутью, ты станешь делать то, что невозможно другим людям, ты сможешь лечить неизлечимых, сможешь творить небывалое, будешь петь о неизреченном, а самое главное: твоё слово станет Словом, а жизнь твоя – памятником нерукотворным, воздвигнутым в назидание грядущим поколениям! Но знай, что на этой дороге ждёт тебя гораздо больше соблазнов и…– Филя заговорил совсем тихо, – …да поможет тебе Господь укрепиться на выбранном пути и научит тебя отличать прелесть от истинного откровения…

Филя замолчал. В наступившей тишине вдруг явственно услышались скрежет и лязг, пока ещё весьма неблизкие, но и не столь уж далёкие, раз долетели до сюда. Филя насторожился и, повернувшись в сторону шума правым ухом, спросил:

- Это что, трамвай?

- Да, – ответил Ваня, – но это на той стороне.

Филя оживился.

- Лёха, нам туда! – скомандовал он.

Лёха тут же поднялся и стал упаковывать гусли в ранец.

- Чья же это лодка? – спросил Филя, всходя на мостки.

Ваня пожал плечами.

- Да берите, – сказал он, – привяжите только на той стороне, чтоб не уплыла. – И, вытерев нос рукавом, добавил. – Да поосторожнее гребите, вертлява эта лодочка, а речка глубока.

Филя залез в лодку и, когда к нему спрыгнул Лёха с ранцем под мышкой, оттолкнулся веслом от берега и крикнул:

- Будь здоров, Иван! До свидания!

Ваня тоже помахал рукой.

- Спасибо вам! До встречи!

Кот Антрекот помахал хвостом и подумал: «Чао!» Так как эта речка не была широкой, то не прошло и пяти минут, как лодка ткнулась носом в замшелые плиты, облицовывавшие противоположный берег. Накинув верёвку на крючок, торчавший из мха подобно манящему пальцу, Филя проворно, стараясь не слишком вымазаться в зелени, выбрался наверх и вытащил за собою Лёху. Перезвон с перестуком стали слышнее и Лёха, отряхиваясь, важно сообщил:

- Сюда едет.

Филя и сам видел рельсы, проложенные по самому краю, метрах, наверное, в двух от берега, поэтому согласно кивнул и стал ждать, нетерпеливо поглядывая в ту сторону, откуда и доносилось дребезжание. Ждать пришлось совсем недолго. Из дубовой аллеи, куда уходили рельсы и столбы с проводами, резво выкатился старенький красный трамвайчик с цифрой «семь» на облупленном борту и буквой «Азъ» вместо номера маршрута. Коротко позвонив, трамвайчик встал перед нашими друзьями и распахнул двери.

- Фили-ипп! Филя-а-а! – донёсся вдруг крик с того берега.

Лёха, успевший уже вскочить в вагон, обернулся и выпучил глаза. Филя, только поставивший одну ногу на подножку, тоже оглянулся и открыл рот.

Ваня, зажав под мышкой своё зудило, бежал по воде и, размахивая свободной рукой, кричал:

- Филя-а! Подождите, пожалуйста!

За ним тянулась цепочка расходящихся кругов, словно кто-то, балуясь плоскими камешками, удачно напёк два ряда «блинчиков». Добежав до берега, Ваня остановился и, запыхаясь, крикнул:

- Аккорды! «Солнышко лесное!» Спишите! А?

Трамвай медленно покатился. Филя впрыгнул на подножку и, удерживая плечом рвущуюся закрыться дверь, крикнул:

- А как ты её сам-то играешь?!

- Да вот…– Ваня подхватил своё зудило наизготовку…

- Вот так и играй! – заорал Филя. – Понял?!

- Понял! – донеслось. – Спасибо!

Дверь захлопнулась. И всё время, пока трамвайчик неторопливо катился по берегу речки, Филя, прижавшись лицом к стеклу, смотрел как Ваня, держа в одной руке зудило, а другой таща за собой лодку, медленно брёл по воде обратно.

На эти недолгие минуты в той части Филиной души, где обычно толклись слова и числа, воцарилась тишина, в другой же половине, той, что заведует эмоциями, родилось не просто огромное, а бесконечное чувство, слабое понятие о котором, и, наверное, не совсем точное, можно дать лишь разъяв его на части. Там было: лёгкое смущение на грани стыда, восторг на грани восхищения. Тихая и неведомая доселе радость на грани гордости, но не за себя (иначе это была бы гордыня), а за другого… Много там было чувств и их сочетаний, для названия которых нет даже слов. Было также сожаление о закончившейся дороге и смутная тревога, такая обычная при начале нового пути…

- Филя, – позвал его Лёха, – а можно я на гусельках поиграю?

- Можно, конечно, – вздохнул Филя и повернулся.

Прямо напротив двери, на одиночном кресле сидел Лёха и, радостно улыбаясь, пристраивал на коленях гусли. Слева у окна сидела Динка.

- Сестричка! – вскричал Филя. – Негодная! Куда ты пропала? Я тебя ищу-ищу, волнуюсь, а ты…

- А я здесь, – тихо сказала Динка, глядя на Филю своими раз и навсегда удивлёнными глазами.

- А я вот! – Филя плюхнулся в кресло рядом с ней и продолжил. – Да не один! Познакомься, Динка, это Лёха, э-э…

- Просто Лёха, – сказал Лёха, учтиво склонив голову и не переставая наигрывать свою таинственную музыку. Динка вежливо улыбнулась ему и, тут же повернувшись к Филе, сказала.

- Вот ты и нашёлся, мой братик.

- Да! – согласно кивнул головой Филя.

- Будешь ещё убегать?

- Ну что ты, конешно нет!

- А что мы теперь будем делать? – спросила Динка у них обоих. – Поедем в Город Золотой?

- Да! – крикнул Лёха.

- Нет, – вздохнул Филя.

И Динка на этот раз промолчала. Загадочно улыбаясь, она смотрела то на Филю, то на Лёху, наверняка зная в себе, что надо им делать. Как жалко всё же, что женщины всегда знают больше, чем могут поведать. А говорят больше, чем нужно. Ну зачем, объясните мне, понадобилось ей в эту не совсем обычную минуту сказать вот так:

- Лёша, – удивлённый Динкин взгляд стал ещё более удивлённым, – сбрей ты, Лёша, усы свои тараканские! А ещё лучше – отрасти ты, Лёша, бороду!

…Погромыхивал трамвайчик, проносясь по городским улицам, увозя странных, куда? Это мне неведомо. Вполне вероятно, что каждого за чем-то своим, и в то же время за одним и тем же. Так бывает, потому что, увы, большинство людей имеют для обозначения одних и тех же понятий и явлений совершенно разные слова, остальные же и слов не имеют. Ну так как нам, скажите, договориться и найти общий язык? Одного несёт по городам и весям, по всем мирам и пространствам в поисках своего Золотого, понимаешь ли, города, несёт и крутит, словно выброшенный пробитый талончик, в погоне за миражом. Даже нет, мираж-то ещё не так страшен. Вот он был и пропал, отрезвив горечью несбывшегося, гораздо хуже – надежда, не состоявшаяся всего на четверть, да хоть на одну восьмую!.. А вот другой, набив синяков и шишек на кривых дорогах, начинает строить свой, опять-таки, Город Золотой по своему разумению, используя для этого все подвернувшиеся средства, начиная с техники, кончая волхованием. А из чего строить-то? Настоящий город Истины можно построить только из того, что очень-очень дорого и чего очень-очень много, так как у города масштабы совсем не игрушечные, не говоря о запросах. И потом, чтобы что-то построить, надо сперва очистить место, что-то разрушив. Так вот – рука не подымается.

Я бывал в тех местах, где раньше жили и страдали люди, а потом ушли. И поражают они, эти места, прежде всего – мерзостью запустения, а ещё тем, что мерзость эта нахлынула так стремительно, буквально наступив на пятки последним уходившим оттуда людям. Вызывает недоумение, а что же удерживало этот распад, какие силы сковывали этот дикий первобытный напор, разваливший дома по кирпичику?.. И после долгих раздумий среди мерзости запустения приходит ответ – это боль. Да-да, тоска о горнем тоже вызывает боль, знакомую многим, если не всем. Только называют её все по-разному. Поэтому, бредёшь ли ты по дорогам судьбы в поисках своего Града Золотого, строишь ли этот город сам – неважно. Важно то, что твоё болезненное желание лучшего не даёт стать более худшим тому, что есть.

наКОНЕЦ.

Октября тринадцатого

две тысячи перваго года

от Рождества Христова.

---

[1] – Странно, не правда ли? Где Мулявин и где тараканы.

1 – Ради Бога, не думайте, что я осуждаю его, мне ли его осуждать! Горькая ирония и бессильная жалость. А ведь такой опойка-бедолага во сто крат несчастней погибшего на поле боя. Слезами родных и близких искупится грех солдата и быть ему в лучшем мире. А кто помолится за опившегося денатуратом и уснувшего на веки вечные под забором?

1 – В.Высоцкий.

1 – Евг.Бачурин. «Песенка Хлопуши». Царь цитирует неточно; применяясь к своей речи говорит «вас» вместо «их».

1- А.Макаревич.

1 – А получилось-то вот что: как-то раз, будучи в гостях у людей культурных и не успевших ещё пропить свои культурные достижения, телевизор в частности, Лёха-Таракан хватил полной, гранёной мерой чистого спирту в тот самый момент, когда в непропитом телевизоре широко известный сатирик отмочил свою очередную хохму. Не успевший ещё упасть на дно желудка, спирт вместе со смехом ринулся из несчастного Лёхи через все мыслимые и немыслимые отверстия, мудро предусмотренные природой специально для таких случаев. Таким образом, опалило ему спиртом глотку и слизистую носа, да так, что и по сию пору Лёха не слышит запахов, кроме тех, что именуются вонью неимоверной, а также, на любой напиток крепче пива горло реагирует однозначно – сжимается так, что нет никакой возможности проглотить. Небось, видали таких, льёт в рот водку, а она обратно в стакан, да с крошками… Тьфу! Простите великодушно.

1 – Люди южные, говоря по нашему, чтобы выразить своё презрение к какому-либо предмету или явлению прибавляют к слову букву « м », например: культур-мультур, павлин-мавлин, и т.д. Мы же, увы, более грубы и циничны – прачечная-…ячечная или, как Лёха сказал: кришнаиты-…наиты.

1 -Это может быть Ване с Лёхой невдомёк, откуда взядись эти образы, но Филя-то знает, что он цитирует, то есть пересказывает своими словами Н.Гумилёва  «Волшебная скрипка».