СкомоЛох

АЛЕКСАНДРЪ

КАСАТКИНЪ

ПОВЕСТЬ

…Над небом голубым

есть город Золотой…

А.Хвостенко.

…Слава Богу! Ещё мало ободрали гусей

на перья и извели тряпья на бумагу!

Ещё мало народу всякого звания и

сброду вымарали пальцы в чернилах!(…)

Право, печатной бумаги развелось

столько, что не придумаешь скоро,

что бы такое завернуть в неё…

Н.В.Гоголь.

ПРИКЛЮЧЕНИЕ  ПЕРВОЕ.

Лёха-Таракан, ответственный и единственный квартиросъёмщик однокомнатной квартирки на девятом этаже в доме нумер пять по улице имени товарищей Иванова, Петрова и Сидорова, кроме прозвища, полученного благодаря своим рыжим усам, в других местах называемых мулявинскими[1], имел-таки много общего с этими никем не любимыми домашними животными. В частности – квартиру. Впрочем, тараканы и у соседа жили такие же, но у соседа не было такого прозвища, как у Лёхи, и, в отличие от соседских, Лёхины тараканы были вялые и медлительные. Которые побойчей давно уже сбежали туда, где кормят лучше, где комфортней. Конечно же, тараканьи понятия о комфорте гораздо отличаются от человеческих: и отсутствие роскошной мебели и занавесок на окнах не могло их угнетать так, как угнетало их отсутствие доверху полного помойного ведра, а также хлебных крошек и прочего съедобного мусора. Несъедобного же мусора было навалом. Впрочем, самому хозяину на всё это было начхать, то есть, съедобный мусор или не съедобный, также начхать ему было на то, что в доме нет ничего поесть, ни ему, ни тараканам, его больше всего беспокоило то обстоятельство, что в доме ничего нет выпить, а за окном ещё только утро, причём такое раннее, какое чаще называют поздней ночью. Поэтому рано было даже и думать об выпить, не то чтоб шевелиться. Однако Лёха встал с продавленного до пола дивана, на котором спал одетый и стал обуваться, ибо спать в обуви он ещё не мог, не дошёл он ещё до такого состояния, чтоб в обуви на кровать или на диван, хотя спать под забором и в подъезде уже приходилось. Обувшись, он прошёл на кухню, где сперва включил свет – единственную лампочку без абажура, висящую на проводе, обросшем какой-то мохнатой дрянью, затем пустил воду из крана и, дождавшись когда пойдёт похолоднее, как следует напился. Постоял немного, подумал, глядя в жёлтый потолок, и, услышав, как шипят в животе раскалённые трубы, попил ещё. Облегчения это не принесло. Точнее сказать принесло, да не того толка облегчения жаждал Лёха-Таракан. Но время! Время было не то, и хотя, как говорится: взыскующий, да обрящет, были бы деньги, так ведь и деньги, граждане, были не те! То, что было у Лёхи и деньгами-то назвать как-то неловко. Две бутылки из-под пива, подобранные вчера вечером в сквере и почему-то не разбитые по дороге домой, так как падалось тогда, благодаря посошку, часто весьма, чуть ли не на каждом шагу. Также грустно позванивали в задрипанном Лёхином кошельке пара пфеннигов, да пять центов. Всего этого капитала должно было хватить от силы на одну кружку пива. Но не этим терзался Лёха, подумаешь – одна кружка! Главное начать. Вот только до этого «начать» было ещё ой как далеко. До открытия пивного ларька оставалось ещё часов шесть, как минимум, и это время следовало чем-то занять. Читать Лёха разучился давно, да и умел ли когда, вопрос неясный. Имеется в виду не умение слагать слова из букв, это-то все умеют, а вот чтение, как особого рода искусство, доступно не всем, даже интеллигентам, не то что горьким пьяницам. Стало быть, чтением Лёха развлечь себя не мог. К тому же все книги в доме были пропиты давным-давно, сразу после того, как был пропит телевизор. После книг был пропит трёхпрограммный радиоприёмник вместе с годовой подпиской на журнал «Крокодил», затем был пропит Стыд, Ум был сдан в ломбард за смешную цену, Совесть пошла за бутылку портвейна и портмоне, вытащенный из кармана у одного закосевшего мажора, только на Душу ещё предложений не поступало. Пока, надо полагать.1

Итак, чтобы хоть как-то убить время, Лёха стал безо всякой надежды шарить по комнате. Прекрасно зная, что всё, что можно уже пущено им в разлив, он тем не менее заглядывал под отставшие обои, под оторванный линолеум, шарил под кроватью и диваном и – о чудо! В вытяжном отверстии на потолке в ванной комнате он обнаружил пять экю одной бумажкой, невесть как туда попавшие.

Лёха враз повеселел: теперь, если удачно спаять с каким-нибудь малопьющим язвенником, да обделить его при разливе, то до полудня можно ни о чём не беспокоиться. А там ещё что-нибудь подвернётся, не может не подвернуться, ведь день начался так удачно!

Однако, несмотря на удачу, тянулось начало дня сколько положено, а то и больше. И всё это время Лёха маялся: то прикладывался на диван, то ходил кругами по комнате, то смотрел в окно, то снова прикладывался. Печален ждущий, вдвойне печален не умеющий ждать, достоин же сострадания взалкавший в пустыне.

Но вот, наконец, грянул у соседки снизу гимн «Боже царя храни» из включённого на полную мощь радио. Лёха подскочил и, напялив на голову кепку-восьмиклинку с поломанным козырьком, выбежал вон из квартиры. Захлопнув дверь, он запрыгал по лестнице вниз, крепко зажав в кулаке счастливо обретённую пятёрку.

На улице, вдохнув полную грудь осеннего воздуха, Лёха раскашлялся, да так, что чуть не вывернулся наизнанку. Минут десять он, не помня себя, взрёвывая и харкаясь, бился головой обо что-то железное и пустое, судя по грому, разбудившему весь микрорайон, это был мусорный ящик. После же десять минут Лёха приходил в себя. Тихо икая и всхлипывая, он осторожно пытался вытащить свою голову из щели между двумя гаражами, слабо удивляясь этому обстоятельству. Окончательно освободиться ему помог сосед, вышедший прогулять свою собаку. Лёха кротко поблагодарил его, ещё кротче попросил закурить («…если  можно, две…»), отыскал свою кепку и двинулся, наконец, в направлении пивной, до открытия которой оставалось ещё минут сорок.

Вдоль вереницы винных ларьков, наглухо закрытых по причине строжайшего указа от тридцатого хевраля того самого года (…а всем прочим заведениям на вынос торгующим закрыту быти до того часу, пока волк не выпрыгнет…), двигались два крестьянина. Остановившись у очередной торговой точки, они громко стучали в железные щиты, которые закрывали витрину, кричали, по-варяжски окая: «Водочки не найдётся ли?», напряжённо слушали ответную тишину, глядя друг на друга, после пожимали плечами и шагали дальше, скрипя лаптями по лужам, схваченным первым морозцем.

Не мог Лёха не вмешаться:

- Мужички, помощь нужна? – спросил он, становясь рядом.

Оба крестьянина поворотились к нему, и один из них переспросил:

- Помощь? Нужна ли? – и оборотясь к своему спутнику. – А что Семён Сорока, нужна нам помощь? Как ты думаешь?

- Я-то? Как думаю? – в свою очередь задумчиво переспросил его спутник  и уже живей. – Я-то, Яков Другой, думаю так: смотря ведь в чём. Ежели, к примеру…

- Водочки, водочки…– нетерпеливо перебил  Лёха. Мужики были из тех, что называют тормозами пятилетки и следовало их поторопить.

- Водочки. А у тебя есть? – поинтересовался Яков Другой, видимо старший, судя по бороде, да и вообще.

- Не у меня, – проникновенно сказал Лёха, – я знаю, где взять. Короче, я вам показываю где, а вы мне нальёте.

Некоторое время оба крестьянина внимательно его разглядывали.

- А что? – сказал наконец Яков Другой. – Добрый человек помощь предлагает, нешто мы откажемся? Как ты, Семён Сорока, думаешь?

- Я-то? – откликнулся Семён Сорока. – Я думаю, нам неслед отказываться.

- Ну и ладушки! – Яков Другой хлопнул Лёху по плечу, затем продолжил. – Веди же нас, добрый человек, только, чур, не обмани! – И грозно этак. – А то-о!..

- А то все нас обманывают, – закончил простодушный Семён Сорока.

Как горько порой становится на душе, когда сталкиваешься с подлостью людской. Когда выясняется, что человек, которому ты доверился, подвёл тебя не по случайности, а из самых низменных побуждений – корысти ради, наживы для. А ведь Лёха хотел обмануть мужиков и обманул бы, да только Люська-Гамыра дверь не открыла и не пустила Лёху за порог, вследствие чего воспользоваться чёрным ходом возможности не представилось, мало того, весь расчёт производился через форточку, на глазах у крестьян, поэтому и сдачу прикарманить не удалось. Лёха расстроился. Слегка. Расстроился он ещё больше, когда понял, что дошлые мужики не собираются доверить ему разливание, в коем он, как любой забулдыга со стажем, был искусен весьма (всем по двести и себе стакан). Мужики разлили сами, себе по стакану, а Лёхе – что осталось. А осталось чуть-чуть. Но ведь всего пару часов назад и это было бы счастьем, казалось бы – радуйся. Так нет же! Мало! Да что там Лёха-Таракан, человек морально неустойчивый, измученный табаком и алкоголем, со многими из нас, внешне благополучными, бывало такое. Свершится, скажем, нечто на чуточку больше, чем задумывалось или мечталось, да на ту же чуточку покажется из фонда Фортуны, что могло бы быть ещё больше. И вот капля эта способна отравить всю радость свершения. Сказано же: всё что сверх – от лукавого… Так ведь нет!

Короче: к пивному ларьку Лёха подошёл недопохмелённый и взвинченный, да к тому же с большим опозданием. Очередь средней длины и умеренной толщины, в которой не увиделось никого из знакомых, настроения ему не улучшила, однако он встал в хвост её и вежливо спросил:

- Крайний кто?

На свою беду, крайним был поддатый гражданин, судя по одёжке какой-то инженеришко из соседнего НИИ. По всей видимости, накануне он хорошо попраздновал, с утра уже лизнул не менее двух наркомовских, так что никаких следов похмельного синдрома, весёленький такой, глазки блестят, язык болтается. Знавал я этаких, иногда даже урезонивать пытался, ну выпил ты, ну захорошело… так стой спокойно и не вводи людей в искушение! И всё же…

- Крайних бьют! – весело поведал поддатый гражданин.

Лёха скрипнул зубами, но всё так же вежливо переспросил:

- Я имел в виду: я за вами?

- За нами Москва!

Лёха скрипнул зубами ещё раз:

- Вы, последний?

Крупповская сталь зазвучала в Лёхином голосе, но мужик этого не услышал.

- Последняя у попа жена!

Лёха рассвирепел. Не говоря больше ни слова, он сгрёб мужичка за грудки, дважды встряхнул и зарычал:

- Тебе что, как следует ответить трудно?

Вопрос был, сами понимаете, риторический, поэтому Лёха, не дожидаясь ответа, отшвырнул перепуганного дядьку в сторону и повернулся к очереди.

Очередь же, узрев этакого Чака Норриса, поспешно подалась в разные стороны, кроме одного юноши, стоявшего уже у самого окошечка поилки. Лёха хотел было рявкнуть и на него, но не рявкнул, потому что парень повернулся и, окатив Лёху с головы до ног нездешним светом наивных глаз, доверчиво спросил:

- Извините, а такую денежку у меня здесь возьмут?

Лёха только глянул на протянутую руку и разом пришёл в себя. На раскрытой ладони лежала золотая монета граммов этак на двадцать. Лёха успел разглядеть отчеканенный в мельчайших подробностях город на фоне огромного восходящего солнца. Кто-то бы и засомневался, а золотая ли монета? Больно уж велика, подделка поди. Но Лёха сомнений не ведал, он-то золота всякого повидал. Давно ещё, когда образ его жизни не принял такой откровенно-наклонный характер, он подвизался в ювелирной мастерской, откуда, правда, был с позором изгнан за несоблюдение восьмой заповеди и чрезмерную тягу к высокоградусным напиткам. Ещё ранее он три сезона отработал на золотом прииске, где кроме дурных денег заработал себе суставной ревматизм и приобрёл эту самую чрезмерную тягу. Так что монета была золотая, и Лёха это понял сразу.

- Не возьмут, – быстро сказал он. – Спрячь.

Лёха слегка приобнял юношу за плечи и сунул в окошко заветные пять экю:

- Две, пожалуйста.

Одним глазом он следил как наливается пиво, другим – куда убирается монета, затылком проверял не видел ли кто? Получив сдачу и взяв в одну руку обе кружки, Лёха, не доверяя затылку, повернулся и оглядел вновь выстроившуюся очередь глазами. Мужики в очереди глядели кто куда и никто на них. Тогда Лёха отвёл юношу к заднему крыльцу бакалеи и, согнав с крайней бочки, изображавшей из себя стол и стул одновременно, рыжего кота, поставил на неё кружки.

- Откуда ты такой взялся? Наивный.

- Я странный, – ответил парень.

- Эт‘ точно! – хохотнул Лёха и, взяв кружку, пригласил: – Пей.

План отчуждения золотой монеты в свою пользу был уже готов, требовалось завоевать доверие. «…Кажется, это будет не трудно… – думал Лёха, прихлёбывая пиво. – …Парень, кажется, совсем лох…»

Лох не лох, а странным назвался. И действительно странен был его вид.    И не то, чтобы странен, скажу точнее – несоответствующий, причём несоответствующий не миру окружающему, этот мир и не такое видывал, а себе самому противоречащий. По-детски чистые глаза никак не вязались с щетиной на щеках. Золотистые волосы до плеч были давно не мыты, просто грязны до неприличия. Одет юноша был в брезентовый плащ, серый и без части пуговиц, а за плечами висел с трудом напяленный ранец для первокласников, яркий и разноцветный, с множеством карманчиков, на крышке же ранца был нарисован какой-то весёлый зверёк. Странный, одним словом, а если несколькими, то пыльным мешком по башке трахнутый. Из-за угла.

Про себя Лёха сразу окрестил парня «богатенький Буратина», что свидетельствует о несколько инфантильном восприятии Лёхой окружающего мира, что, в свою очередь, даёт надежду на дальнейшее Лёхино исправление, ведь, пока есть в человеке хоть капелька детства, терять надежду не стоит. Хотя терять Надежду вообще никогда не стоит. Даже если и надеяться не на что, надейся на чудо.

- Тебя как зовут? – спросил Лёха, глядя на странного.

- Меня зовут Филипп. Можно Филя, – ответил странный, глядя с удивлением в кружку, из которой отхлебнул только один раз.

- А погоняло у тебя какое?

- Погоняло? – Филя поднял взгляд на Лёху. – Куда?

- Ну, меня, к примеру, Лёхой зовут, а погоняло моё – Таракан.

Удивления в Филином взгляде прибавилось и Лёха счёл нужным пояснить:

- То есть, друзья меня Тараканом кличут.

Филя улыбнулся:

- И не обидно?

- А чего обижаться? – сказал Лёха, ставя пустую кружку на бочку. – У всех так. Вот Федьку, кореша моего, Урыльником погоняют и ничего.

- А вот меня не гоняют никуда, – грустно сказал Филя. – И ни откуда не гоняют, сам ухожу, сам и прихожу.

- Пиво-то чего не пьёшь? – спросил Лёха.

Филя смутился:

- Да я так… я думал… – и закончил непонятно. – Цвет красивый. – Тут же спохватился и предложил. – Пей ты, если хочешь.

Лёха обрадовался:

- Вот спасибо-то! – схватил Филину кружку и отпил пару глотков. Затем поставил кружку на бочку и, делая рукой приглашающие жесты, с таинственным видом огляделся по сторонам.

- Слушай сюда, – зашептал он, заговорчески подмигивая, когда Филя с выражением крайнего интереса наклонился к нему через бочку. – Сюда слушай, тебе повезло, что ты меня встретил!

Лёха снова поглядел по сторонам и назад. Никто на них не обращал внимания, только сзади рыжий кот, сидя на груде ящиков, презрительно щурил глаза на пьяндыг, не взявших себе на закуску рыбки.

- Повезло тебе, говорю, здесь ведь народ такой! Ого-го! – Лёха закатил глаза и потряс головой. – Такой наро-од! Зарежут без ножа, съедят без соли!

Филя испуганно подался к Лёхе:

- Неужели?

- Ну! – хладнокровно подтвердил Лёха, пия пиво.

- Это ужасно! – с чувством сказал Филя.

- Вот то-то и оно! – Лёха стукнул кружкой о бочку. – Есть план, – и, пригнувшись к Филиному уху, зашипел, стреляя по сторонам тревожными глазами. – Я знаю, где можно сдать твою монету! Там человек верный – не обманет и не заложит. Ну, как?

Филя отстранился и достал из кармана монету. Снова ударил по глазам вожделенный блеск и Лёха, в который уже раз, печально подумал о том, что слаб он и труслив. Будь на его месте кто посильней, да понахальней, что зачастую одно и то же, то хапнул бы монетку и был таков. Лёха же был робок от природы и обнаглеть до конца ему мешало отсутствие грубой физической силы или хотя бы простой уверенности в себе.

- А сколько за неё здесь дадут? – спросил Филя.

- Ну, скажем пятьдесят экю, – ответил Лёха и, не видя на Филином лице возражения или изумления от такой дешевизны, быстро поправился. – То есть, двадцать пять. Сумаcшедшие деньги! Мне пятёрку за пиво, а совет, так уж и быть, в бесплатно.

- Хорошо, – сказал Филя, убирая монету в карман. – А это далеко?

- Да нет, не очень, – ответил Лёха и, глядя на солнце, показавшееся из-за  плоских крыш девятиэтажек, продолжил. – Если сейчас двинемся, так к полудню будем на месте.

- Тогда что, пошли? – спросил Филя.

-Пошли, – согласился Лёха, – папирос вот куплю и пойдём.

Когда они, обогнув бакалею и миновав чахлый скверик, вышли на проспект, Филя попросил Лёху рассказать что-нибудь о здешней жизни и порядках. Лёхин рассказ повторять не имеет смысла, можно только отметить, что у Фили после него явно создалось впечатление, что здешние жители по утрам пьют исключительно пиво, по вечерам же – что попало. Что касается порядков, то здесь Лёха был краток: «…не было у нас порядка и не будет»,– сказал он.

- Почему так? – поинтересовался Филя.

- А потому! – горячо ответил Лёха. – Народ такой, понимаешь. Послали мы, это, с Николой Питерским Василия Алибабаича… Знаешь Николу Питерского?

- Нет.

- А Василия Алибабаича?

- Тоже не знаю.

- Ну ладно… Послали, значит. Ждём…

- Куда послали-то?

- Как куда? За пойлом! Ждём час, второй, третий… А он приходит, приносит четвёрку и говорит, что на больше не хватило! А сам на ногах не стоит! Ну, разве с таким народом будет порядок?

Филя пожал плечами, а Лёха гневно заключил:

- Ни стыда, ни совести!

Филя снова пожал плечами и спросил:

- А у тебя есть?

- Что? – осторожно переспросил Лёха.

- Стыд и совесть.

Вопрос  показался  Лёхе  нескромным,  к  тому  же  почуялся  в  нём  намёк  на сомнение в его, Лёхиной, добропорядочности. Эти подозрения следовало отмести сразу. Лёха остановился и стукнул себя кулаком в грудь:

- Да я! – страдающим голосом провозгласил он, заставив всю улицу, если не вздрогнуть, то оглянуться на него. – Да я, может, один и знаю, что такое стыд! Бывает, разольёшь себе на двадцать капель больше, с кем не бывает, а так стыдно становится, так стыдно!..

На Лёхиных глазах показались слёзы.

- А совесть?! – продолжал плакаться он. – Да ты спроси любого, тебе каждый скажет, что совесть только у Лёхи-Таракана и осталась!

Филя осторожно взял Лёху под руку и жестом пригласил следовать далее.

- Ты совершенно зря обиделся, – сказал он после непродолжительного молчания. – Я ведь имел в виду нечто совсем другое.

Лёхе было безразлично, что всё-таки имел в виду его странный спутник и поэтому уточнять ничего не стал, но Филя счёл нужным объясниться, правда, несколько туманно.

- Вот иду я с тобой, дело какое-то у нас с тобой, разговариваю с тобой, заметь: первый человек, с кем я заговорил в этом городе – это ты. И неважно теперь кто ты, какой ты и зачем ты, важно то, что другого я недостоин, но не обижайся, ради Бога, снова, ведь так и обстоит дело, ты – моё отражение в этом мире, а я – твоё.

Ничего Лёха не понял, ни одно слово не задело ум его, только вдруг почудилась за этими фразами какая-то нездешняя грусть. И почему же эта непонятная, неведомая грусть так хорошо ему знакома? Вернее, даже не сама грусть, а память о ней, просто долгие зимние вечера,.. гаснущий огонёк догоревшей свечи,.. рокот недалёкого моря,.. крики южных птиц и пение цикад…

Визг тормозов и суматошный крик вернул их в реальность:

- Ети вашу ма!.. Куды прётесь, псы тевтонские?!

Из затормозившего поперёк дороги «Запорожца» вылезал, засучивая рукава, бритый наголо лицекрут. Так как все его намерения были ясны как день и черны как сажа, то Лёха с Филею дожидаться его не стали, а брызнули через дорогу, нечувствительный переход которой едва не стал причиной дорожно-транспортного происшествия, чуть не повлёкшего за собой человеческие жертвы.

На другой же стороне улицы им преградил дорогу высокий милицейский.

- А ну, стый! – крикнул он, разведя руки и слегка присев, будто вратарь перед одиннадцатиметровым.

Лёха и Филя встали, как вкопанные. Милицейский медленно выпрямился и, небрежно козырнув, сказал:

- Документики попрошу.

Но наши герои даже рта открыть не успели, чтобы что-нибудь соврать или объясниться. На груди у милицейского пискнула рация и начальственный бас осведомился:

- В чём дело, хорунжий?

Милицейский встал по стойке смирно и, глядя в поднебесье, доложил:

- Да вот, нарушают, товарищ поручик.

- По ориентировке проходят?

- Никак нет-с!

- Пьяные?

- Не могу знать, товарищ поручик!

- Узнай.

Милицейский опустил взгляд и Лёха торопливо выпалил: «-Бесперспектив-но изподвыподверта», Филя же просто дыхнул.

- Никак нет-с, не пьяные!

- Обдолбанные?

- Э-э-э-нет-с!

- В шею, – лениво посоветовал невидимый товарищ поручик и присовокупил. – Займитесь делом, хорунжий. Вольно.

Милицейский снова опустил взгляд и рявкнул:

- Бр-рысь!

Филя и Лёха брызнули за угол, хоть и поспешно, но всё-таки с достоинством, всем видом своим говоря, мол, будь какое разбирательство, то ничего бы оно не выявило, кроме самых чистых намерений и безукоризненных документов. Однако, за углом Лёха прислонился к стене и, взявшись за сердце, сказал:

- Фу-у! Напугал чёрт опогоненный!

Филя встал рядом и, с интересом глядя на своего спутника, спросил:

- А чего ты, собственно, испугался? У тебя документы не в порядке?

На что Лёха, закуривая папиросу, сказал:

- А у кого они в порядке? – и протягивая Филе пачку. – Будешь?

Филя помотал головой:

- Не курю я.

Лёха выпустил клуб дыма и сказал:

- Ты-то тоже вот чего-то испугался.

Филя вздохнул:

- Я-то ладно. Я не местный.

Лёха оживился:

- Слушай, а может ты иностранец?

- Иностранец? – удивился Филя. – Вот глупая идея. Хотя-а…– и крепко задумался.

Лёха докурил свою папироску, элегантным щелчком отправил её в сторону ближайшей урны и, тронув Филю за рукав, предложил следовать дальше.

- Ты знаешь, – задумчиво сказал Филя, – когда-то, давно-давно я вычитал в одной книге такое изречение: «…Если произвольного мужчину, старше тридцати лет, взять и посадить в тюрьму без объяснения причины, то в глубине души он будет знать, за что его наказали…»

- Ну и что? – спросил Лёха.

Филя же продолжал, словно бы и не слыша вопроса:

- Когда я подходил к этому городу, то в один прекрасный момент мне открылся потрясающий вид: Золотые купола, утопающие в осеннем багрянце, белые дома со сверкающими окнами, черепичные крыши, брызжущие фонтаны… – голос у Фили дрогнул. – …Это было прекрасно, и я решил, что… Э-эх! Да, что там! Вот я здесь… – он повёл рукой. – Гляди… …Кастрированные тополиные уродцы,.. не осенний багрянец под ногами, а грязно-жёлтая каша с вкраплениями пачек из-под сигарет и одноразовых стаканчиков,.. изрисованные и исцарапанные стены,.. запылённые витрины,.. глухой фонтан,.. вороньё,.. бензиновая гарь,.. и над всем этим серое небо и тусклое солнце…

- И вот, – продолжил Филя севшим голосом, – тайные и ненаказанные грешки каждого из нас, складываясь в один огромный грех, дают вот этакую картину, которая, впрочем, издали кажется весьма привлекательной.

- Ну и что? – снова спросил Лёха. – Есть и хуже, скажу я тебе.

- Есть, – вздохнул Филя. – Есть и хуже, дружище Лёха, но есть и лучше, вот в чём дело.

Он сел на изрезанную непонятными надписями и истоптанную грязными сапогами садовую скамейку, затем предложил:

- Давай отдохнём. Плохо мне что-то.

- Ты неправильно сел,– сказал Лёха, присаживаясь рядом.

- А как надо? – спросил Филя.

- Ноги – вот сюда, – Лёха похлопал по сиденью,– а задницу – сюда.

Однако, на покатой спинке скамейки тоже виднелись рубчатые следы десантных ботинок.

- Ах, это безразлично! – грустно сказал Филя.

Лёха уставился на обшарпанные носки своих сапог и тоже, за компанию, пригорюнился.

А вот за компанию порадоваться – куда как трудней. Радость-то, ведь она, если можно так выразиться, субъективна, и радуемся мы по-разному и радует нас разное. Печаль же наша неизбывная ещё с начала времён одна для всех. Только, не зная причин этой печали, не умея даже назвать её, придумываем названия ничего не объясняющие, лишь бы назвать, и оправдания никак не оправдывающие невидимые миру слёзы, лишь бы исчезла с них пугающая иррациональность. Сплин, хандра, стресс, депрессия… А причины им: недобрые люди, материальное неблагополучие, социальная невостребованность. Всё, что угодно, но не тоска о потерянном Рае.

Для Лёхи всё было просто. Похмелье. И как это ни странно, но в этом определении он был прав более других. Ведь что есть наша жизнь, как не похмелье вкусивших от Древа Познания? Только вот путь для исцеления Лёха избрал не тот, да и выбирать-то, собственно, было не из чего. Все пути, что вне – ведут в тупик, тот путь, который единственный верный, есть в душе каждого из нас, да кто будет слушать собственную душу, когда вокруг столько умных людей, дурное не посоветующих. Из троих сообразивших на полштофа: один – пророк, второй – философ, третий – огромное ухо, приделанное к рукам, калечащим собственную судьбу по научению первых двух. Слышали, небось:

Если вас похмелье гложет,

Чай индийский не поможет…

Это пророк от «Ярпива». Или же: «Пей, да дело разумей», да только это раньше так говаривали, сейчас скажут: «Пей и дело разумей». Причём, «пей» звучит, как приказ. А ведь ещё раньше это звучало: «Пей, но дело разумей!» Хотя, если по правде, какое дело можно уразуметь спьяну? Разве что «не дело» какое.

«Не дело это,» – подумал Лёха, горько вздыхая. – «Не дело так сидеть и время терять.»

Филя тоже вздохнул и встал.

- Пошли, – твёрдо сказал он. – Куда мы там собирались?

- А вот это дело! – обрадовался Лёха. – А собирались мы к корешу моему, монетку твою сдать. За двадцать экю.

- За двадцать пять, – поправил Филя, строго глядя на Лёху.

- Да-да, я и забыл! Пойдём же скорее, тут недалеко осталось.

Однако, скорее не получилось, так как пешеходная дорожка вдоль проспекта, по которой они шли, ныряла в подземный переход и разноцветные палатки, начавшиеся за сто метров до входа в сам переход, весьма заинтересовали Филю. Он стал останавливаться и подолгу разглядывать красочные упаковки, иногда даже пытаясь прочесть, что на них написано. Это, впрочем, получалось у него плохо и тогда приходилось расспрашивать продавцов о назначении удививших его предметов. Остановившись у прилавка с косметическими товарами, а также с другими прочими бабскими надобностями, Филя стал подробно расспрашивать о назначении и способе употребления дамских прокладок, чем вогнал в краску молоденькую продавщицу, которая памятуя о том, что покупатель всегда прав, честно пыталась объяснить ему, что это такое, то на пальцах, то используя столь неуклюжие эвфемизмы, что ничего не понимающий Филя начинал спрашивать снова и снова. Пикантности в ситуацию добавляли Лёхин похабный смешок и его же коментарии по поводу, насколько пошлые, настолько же и глупые.

Так ничего и не поняв, Филя махнул рукой и, к великому облегчению юной продавщицы, перешёл к следующему прилавку с изопродукцией, один вид которой без всяких слов вогнал в краску самого Филю. Бормоча себе под нос что-то вроде: «Ай-яй-яй! Разве так можно?», он, не глядя более по сторонам, торопливо ринулся вниз по лестнице, разом потеряв весь свой интерес к торговым рядам.

В самом же подземном переходе, гулком и плохо освещённом, наткнулись наши путники на веселящуюся толпу, из недр которой доносилось бряканье гитары и неразличимые в суетном шуме слова какой-то песни.

- Послушаем, а? – предложил Филя и, не дожидаясь ответа, полез вглубь толпы.

Прорвавшись в круг, увидел Филя стоящих у стены двоих каких-то, в костюмах тройках, при галстуках бабочкой, гладко причёсанных, что называется, прилизанных, в общем, благополучных вполне. Перед ними лежал гитарный кофр, в котором мерцала груда мелочи, было там немало и бумажек немалого достоинства, попадались даже австралийские доллары.

Парни бойко играли в гитары и один из них, выглядящий несколько жидовато, пел придуренным голоском:

Уня – уня – уня – ня,

уня – уня – ня. Хэй!

Толпа весело хлопала в ладоши и топала ногами.

…Солнце встаёт над речкой Хуанхэ,

вдали кто-то песню поёт…

Филя брезгливо сморщился, а Лёха, стоящий сзади, забубнил:

- Душевные ребята. Я с ними как-то выпивал. Коньячок. Они только коньячок признают, под икру. Кабачковую, правда.

Душевные ребята закончили песню, и громкие аплодисменты заглушили не менее громкий звон монет, благодатным дождём пролившихся в кофр. Ребятки поклонились, вполне профессионально и с достоинством, затем пейсатый крикнул:

- Граждане хорошие, не жалейте свои гроши! Мы ими как надо распорядимся, за ваше здоровье напьёмся и наедимся!

Второй подхватил:

- На одно экю купим барбекю, на последний франк – коньяка стакан! Разопьём вдвоём, да опять споём!

Из толпы вывалился полуподдатый гражданин, прилично одетый и с початой  бутылкой  наперевес.

- Бр-ратаны! – заорал он. – По стопарю и «Глафиру»! А?

Братаны врезали по стопарю и, не закусив, вдарили в свои гитары:

Ум – ца – ца,  ум – ца – ца,

ум – ца – ца – ца!

– Эприходи  ко  мне  Глафира,

эя  намаялси  адин…

Филя сморщился ещё брезгливей и подался вон из толпы. Лёха плёлся сзади и всё бубнил:

- А мы такую же гитару с Васькой-Задрыгой пропили. Хар-рошая гитара. Красивая. Только зачем нам она? Мы с Васькой только на нервах играть горазды. За двадцать экю и пропили.

Филя вылез на свободное место и, повернувшись к Лёхе, сказал, недобро щурясь:

- Этим ребяткам тоже не мешало бы пропить свои гитары. Пропить и заняться, наконец, своим делом.

- А чего ты так рассердился-то? – спросил Лёха и, не дождавшись ответа, продолжил. – А ты недо-обрый! Завидуешь, наверное?

- Я-а?! – Филя взвился и тут же сник. – Да нет… я ведь просто… я ведь умею так, даже лучше умею…

- Тогда спой, – предложил Лёха, но тут же спохватился.– Хотя, нет, потом как-нибудь. Пошли лучше.

Но Филя даже не тронулся с места.

- Погоди, – сказал он, упрямо глядя перед собой. – Погоди, я всё-таки объяснюсь.

Лёха страдальчески вздохнул и закатил глаза, как бы говоря всем видом своим, мол, не надо ля-ля, пожалуйста-а!

Филя не внял просьбе.

- Понимаешь, – сказал он. – Рассмешить людей – это очень просто, а вот заставить плакать гораздо сложней.

- Да зачем это надо, плакать заставлять? – удивился Лёха и весьма искренне удивился.

- Понимаешь, когда человек смеётся, он не замечает гнусности своего бытия и привыкает к нему и эта гнусность становится нормой…

- Да что тут плохого? – продолжал удивляться Лёха.

-…а то, что потом появляются более гнусные гнусности, и они, пока человек веселится, тоже становятся нормой. А вот когда он плачет, увидя вдруг свою душу и души близких ему людей без прикрас, то начинает, сознательно ли, бессознательно, сопротивляться всему худому, что окружает его. И мир становится лучше! Мир лучше становится, понимаешь ты это?!

- Не понимаю. – Лёха взял Филю за рукав и повлёк его к выходу из подземелья. – У тебя просто чувства юмора нет.

- Чувство юмора… – горько повторил Филя. – Это ведь такая прелесть…

- Что такое? – переспросил Лёха, но Филя не ответил, а снова встал и, осторожно высвободив свой рукав, двинулся куда-то в сторону. Лёха покорно пошёл за ним, досадуя про себя: надо же какой клиент беспокойный попался.

У голой кирпичной стены, на самом сквозняке, недалеко от выхода сидела девушка. Лицо её было из тех, что называют некрасивыми, но обаятельными, в нём присутствовало нечто, что притягивает взгляды, ищущие вечного, ведь это нечто пребывает в таком человеке с самого рождения до глубокой старости. Что это? Выражение ли глаз, отблеск нездешнего света, эхо вдохновения? Не знает этого никто, даже те, кто замечает это очарование. Девушка зябко ёжилась в своём сарафане из грубой крашенины и слегка притоптывала ногами, обутыми в кожаные лапоточки. Перед ней лежала вязаная шапочка, в которой поблёскивала мелочишка, на коленях же она держала гусли и, водя по струнам синими от холода пальцами, наигрывала что-то медленное и печальное.

Кстати, если бы в тот момент спросить у ста человек прошедших мимо, что это за инструмент на коленях у девушки, то сорок пять человек сказали бы, что это бандура (вероятно, из-за размера), другие сорок пять сказали бы, что это лютня (видимо, из-за несовременного вида), десять бы уверенно сказали, что это лира (уж и не знаю почему), а сто первый нахмурил бы лоб, приставил бы к виску указательный палец, зажмурил бы один глаз и сказал: «Погодите, погодите-ка,.. да ведь это сантур!»

Филя встал перед девушкой и, не зная что спросить, неловко улыбнулся. Девушка тоже смутилась и, опустив голову так, что из-за пышной нестриженой чёлки не стало видно глаз, негромко запела:

Над небом голубым

есть Город Золотой

с прозрачными воротами

и яркою  звездой.

А в Городе том сад

всё травы, да цветы,

гуляют там животные

невиданной красы…

Лёха тоже встал рядом и прислушался.

Одно как жёлтый огнегривый Лев,

другое – Вол, исполненный очей,

с ними Золотой Орёл Небесный,

чей так светел взор незабываемый…

Филя вдруг громко всхлипнул, и Лёха, глянув на него, увидел, как по небритому Филиному лицу катятся крупные детские слёзы.

- Эй, Филимон?! Что с тобой?

Лёха испуганно заозирался, но люди вокруг спешили к своим неприятностям и никому не было до Филиных слёз никакого дела, кроме разве что… В дальнем конце подземного перехода показались двое милицейских. А девушка всё пела:

А в небе голубом

горит одна звезда.

Она твоя, о, ангел мой,

она твоя всегда.

Кто любит, тот любим,

кто светел, тот и свят.

Пускай ведёт звезда тебя

Дорогой в дивный сад…

Филя зарыдал в голос и Лёха не выдержал, схватил его за ручку ранца и поволок к выходу.

- Ты с ума сошёл!.. – бормотал он озабоченно. – Люди же кругом!

- Откуда она… – гнусавил Филя, размазывая кулаками слёзы.

- Откуда! Да халда какая-то провинциальная, видишь в лаптях!

- Не-ет, откуда она знает про Город Золотой? А-а?

- Филимон, прекрати сейчас же! – Лёха остановился и, взяв Филю за грудки, крепко встряхнул. – Нас же заметут сейчас!

- За что-о-о?..– не прекратил Филя.

- За неадекватное поведение в общественном месте!

- За что мне это наказание? Видеть свет, но не знать пути, за что?

Лёха, человек бывалый, истерики всякие видывал, поэтому незаметно для окружающих ткнул Филе кулаком под рёбра, отчего тот немедленно прекратил, выпучил покрасневшие глаза и, сказав: «О-о!», застыл с открытым ртом. Лёха повернулся и, опасливо поглядывая на проходивших мимо милицейских, стал закуривать, ломая трясущимися руками папиросы и спички. Один из блюстителей общественного порядка весело глянул на них и дружелюбно посоветовал:

- Похмелитесь, бедолаги. Смотреть на вас страшно!

Лёха с готовностью закивал и, едва не подавившись дымом, закашлялся.

Опасность миновала. Глядя ей вслед, Лёха сплюнул себе под ноги и пробормотал себе под нос:

- Ага. Как нестрашными станем, так и заберёте.

Рядом судорожно вздохнул Филя, и Лёха, поворотясь к нему, сказал:

- А ты говоришь «плакать заставить», попробуй поплачь, тебя так развеселят! Со смеху помрёшь, улицы ломом подметаючи или палкой от метлы заборы  крася…

- Ну и порядочки! – виновато сказал Филя, поднимаясь вслед за Лёхой по лестнице.

- Я ж тебе говорю! – воскликнул тот, оборачиваясь. – Как можно плакать, когда жить стало лучше, жить стало веселей!

Выйдя, наконец, из подземного перехода и завернув за угол многоквартирного доходного дома, вышли Лёха с Филею на бульвар, который в другие времена года был бы красив весьма, но только не поздней осенью, когда отходы человеческой жизнедеятельности, как то: окурки, обёртки, фантики, пластиковые бутылки, одноразовые шприцы особенно ярки и не укрыты ни снежным покрывалом, ни обесцвечены временем.

Пройдя до середины бульвара, Филя решительно свернул к лавочке, самой чистой из всех прочих. Лёха тут же заныл:

- Ну Филя, ну ё-моё, ну чего опять? Опоздаем ведь!

- Не бэ, теперь никуда не опоздаем, – весело сказал Филя и попросил. – Помоги-ка снять.

Лёха с унылым видом помог ему стащить с плеч ранец и, поставив его на скамейку, сказал:

- Ты, наверное, выпить хреново хочешь.

Филя не ответил и под укоризненные взгляды Лёхи стал шарить по карманам своего необъятного плаща.

- Чего ищешь-то? – хмуро спросил Лёха.

- Да ключ, понимаешь, не помню, куда положил.

- Какой?

- Да от ранца!

Лёха посмотрел на защёлку, в которой имелось отверстие под ключик и, пожав плечами, посоветовал:

- Да сломай ты его, что ли.

Но Филя, сняв свою брезентуху и, оказавшись в стареньком водолазном свитере, уже шарил в карманах потрёпанных джинсов.

- Не надо ломать. Вот ключ.

Щёлкнув замочком, он открыл ранец и извлёк на свет Божий гусельки, подобные тем, на которых играла девушка в подземном переходе, только раза в два поменьше. Сев на свой плащ, он пристроил гусельцы на коленях и, проведя пальцем по струнам, предложил своему спутнику:

- Садись. Отдохнём.

Лёха помотал головой и сказал:

- Я не устал. Может пойдём, а?

- Садись, садись! Послушай вот…

Но Лёха потоптался и остался стоять, Филя же, путаясь в струнах и запинаясь на каждом такте, стал наигрывать мелодию песни о Золотом Граде. Гусельки его, несмотря на несерьёзный, скажем даже, игрушечный вид, звучали неожиданно громко и глубоко, отчего все ошибки и сбивки в ритме становились выпуклы и ярки, как тот же мусор на осенних газонах, только вот, в отличие от мусора, не портили они мелодического ландшафта, а придавали ему, как бы это сказать… более живой вид, что ли. Более одушевлённый. Задушевный.

Лёха некоторое время слушал, потом уверенно изрёк:

- А играешь-то ты хреново. У той куфёлды из перехода лучше получалось.

- Ну и что? – Филя беспечно пожал плечами. – Играть надо не пальцами, а сердцем.

- Как это? – лениво поинтересовался Лёха.

Филя погрустнел:

- Не знаю…

Лёха оживился:

- А я знаю! Короче, давай так: ты сиди здесь, пынькай себе, а я сгоняю! Давай монету!

- Какую монету? – удивлённо спросил Филя.

- Как… каку… – раскрякался Лёха, – …кую?

- У меня больше нет, – пояснил Филя, глядя на ошеломлённого Лёху своими наивными глазами. – А ту денежку я барышне с гуслями в шапочку бросил!

- Во блин…– Лёха от изумления даже выругаться как следует не сумел. – Во блин-н, атракцион невиданной щедрости!..

- Почему невиданной? – удивился простодушный Филя. – Сам же сказал – двадцать экю всего.

- Ничего себе всего! – взвыл Лёха.

Несбывшаяся халява так остервенила его, что он подскочил к Филе и, выхватив из рук его гусли, отпрыгнул назад.

- Эй, ты что? – Филя встал и сделал шаг к Лёхе. – Отдай!

Лёха отпрыгнул ещё дальше:

- Не отдам! Должок вернёшь, тогда отдам!

Потом отбежал ещё немного и стал смотреть, как этот недотёпа напяливает свой ранец и уже поверх ранца брезентовый плащ.

Застегнувши пуговицы, какие были, Филя опустил руки по швам и хмуро спросил:

- Какой должок?

- Пять экю! – горько сказал Лёха. – Пять экю ты мне должен, понял! – крикнул он и решительно зашагал прочь, но через несколько метров обернулся. – Найдёшь меня у пивной и без пятёрки не возвращайся!

Филя молча кивнул головой. Ранец, надетый под плащ, сделал его похожим на горбуна с обложки книги «Как стать красивым». «Вот и хорошо, – мстительно подумал Лёха, – быстрей подадут!» и, старательно топча в себе невесть откуда взявшуюся жалость к этому нелепому человеку, заторопился к Люське-Гамыре закладывать гусли за одну… «Не-ет, за две бутылки водки, меньше не соглашусь!»