СкомоЛох

АЛЕКСАНДРЪ

КАСАТКИНЪ

ПОВЕСТЬ

…Над небом голубым

есть город Золотой…

А.Хвостенко.

…Слава Богу! Ещё мало ободрали гусей

на перья и извели тряпья на бумагу!

Ещё мало народу всякого звания и

сброду вымарали пальцы в чернилах!(…)

Право, печатной бумаги развелось

столько, что не придумаешь скоро,

что бы такое завернуть в неё…

Н.В.Гоголь.

ПРИКЛЮЧЕНИЕ  ПЕРВОЕ.

Лёха-Таракан, ответственный и единственный квартиросъёмщик однокомнатной квартирки на девятом этаже в доме нумер пять по улице имени товарищей Иванова, Петрова и Сидорова, кроме прозвища, полученного благодаря своим рыжим усам, в других местах называемых мулявинскими[1], имел-таки много общего с этими никем не любимыми домашними животными. В частности – квартиру. Впрочем, тараканы и у соседа жили такие же, но у соседа не было такого прозвища, как у Лёхи, и, в отличие от соседских, Лёхины тараканы были вялые и медлительные. Которые побойчей давно уже сбежали туда, где кормят лучше, где комфортней. Конечно же, тараканьи понятия о комфорте гораздо отличаются от человеческих: и отсутствие роскошной мебели и занавесок на окнах не могло их угнетать так, как угнетало их отсутствие доверху полного помойного ведра, а также хлебных крошек и прочего съедобного мусора. Несъедобного же мусора было навалом. Впрочем, самому хозяину на всё это было начхать, то есть, съедобный мусор или не съедобный, также начхать ему было на то, что в доме нет ничего поесть, ни ему, ни тараканам, его больше всего беспокоило то обстоятельство, что в доме ничего нет выпить, а за окном ещё только утро, причём такое раннее, какое чаще называют поздней ночью. Поэтому рано было даже и думать об выпить, не то чтоб шевелиться. Однако Лёха встал с продавленного до пола дивана, на котором спал одетый и стал обуваться, ибо спать в обуви он ещё не мог, не дошёл он ещё до такого состояния, чтоб в обуви на кровать или на диван, хотя спать под забором и в подъезде уже приходилось. Обувшись, он прошёл на кухню, где сперва включил свет – единственную лампочку без абажура, висящую на проводе, обросшем какой-то мохнатой дрянью, затем пустил воду из крана и, дождавшись когда пойдёт похолоднее, как следует напился. Постоял немного, подумал, глядя в жёлтый потолок, и, услышав, как шипят в животе раскалённые трубы, попил ещё. Облегчения это не принесло. Точнее сказать принесло, да не того толка облегчения жаждал Лёха-Таракан. Но время! Время было не то, и хотя, как говорится: взыскующий, да обрящет, были бы деньги, так ведь и деньги, граждане, были не те! То, что было у Лёхи и деньгами-то назвать как-то неловко. Две бутылки из-под пива, подобранные вчера вечером в сквере и почему-то не разбитые по дороге домой, так как падалось тогда, благодаря посошку, часто весьма, чуть ли не на каждом шагу. Также грустно позванивали в задрипанном Лёхином кошельке пара пфеннигов, да пять центов. Всего этого капитала должно было хватить от силы на одну кружку пива. Но не этим терзался Лёха, подумаешь – одна кружка! Главное начать. Вот только до этого «начать» было ещё ой как далеко. До открытия пивного ларька оставалось ещё часов шесть, как минимум, и это время следовало чем-то занять. Читать Лёха разучился давно, да и умел ли когда, вопрос неясный. Имеется в виду не умение слагать слова из букв, это-то все умеют, а вот чтение, как особого рода искусство, доступно не всем, даже интеллигентам, не то что горьким пьяницам. Стало быть, чтением Лёха развлечь себя не мог. К тому же все книги в доме были пропиты давным-давно, сразу после того, как был пропит телевизор. После книг был пропит трёхпрограммный радиоприёмник вместе с годовой подпиской на журнал «Крокодил», затем был пропит Стыд, Ум был сдан в ломбард за смешную цену, Совесть пошла за бутылку портвейна и портмоне, вытащенный из кармана у одного закосевшего мажора, только на Душу ещё предложений не поступало. Пока, надо полагать.1 (далее…)

ПРИКЛЮЧЕНИЕ  ВТОРОЕ.

Левый берег Реки был пустынен и тих. И отлог к тому же. Неширокая полоса песчаного пляжа начиналась сразу же, как только кончался сосновый бор, и путник, утомлённый кривой тропинкой с вечного праздника, запнувшись об последний корень и пробив телом своим колючий малинник, тут же оказывался на песке, усеянном жёлтыми иглами и серыми шишками. Здесь было светлее, чем в лесу, но также сумрачно. В воздухе присутствовало нечто: смог не смог, туман не туман, а что-то такое непонятное, отчего горизонт терялся совершенно, да что горизонт, в пятидесяти шагах очертания предметов расплывались в неряшливые кляксы, какие нередки в тетради по чистописанию лентяя-второгодника, незнакомого с шариковой ручкой и отцовским ремнём. (далее…)

ПРИКЛЮЧЕНИЕ  ТРЕТЬЕ.

Летний вечер собирался стать, наконец, летней ночью. Уже на фиолетовом небосклоне выказались все созвездия, которые так или иначе будут видны до раннего утра и Луна, словно глаз Циклопа, не выжженный ещё бессердечным Одиссеем, выпучивалась над кромкой леса. В благодатной тишине, нарушаемой только попискиванием мышей-полёвок, да неблизким уханьем филина, раздался вдруг громкий шорох. В нижней части стога, стоявшего близ просёлка, зашевелилось сено и из норы, устроенной прохожими странниками на радость другим путникам и к неудовольствию хозяина будущего навоза, вылез Филя – заспанный и весь в соломе. Вяло, в несколько ленивых движений, он выдернул из норы свой ранец, тут же бросил его и сел, прислонившись спиной к стогу. Несколько времени он тупо таращился на Луну и зевал, скуля и ахая, протирая кулаками слезящиеся глаза. Прозевавшись наконец, понял Филя, что спать ему больше не хочется. Если уж у человека всё не как у людей, то и сон его приходится не на когда положено, а на тогда, когда захочет его левый глаз. Теперь вот сон ушёл, и жалко было Филе покидать нагретое местечко, где ещё удастся приткнуться, однако вертеться до самого рассвета в душной норе, где хоть и не водятся клопы да блохи, зато колючая солома, лезущая за шиворот, жалит ничуть не слабже, не было никакого смысла. Филя пошарил по сторонам руками, отыскивая свои ботинки, снятые накануне и отставленные подале, чтоб не мешали спать, а заодно и проветрились. Нашед их, Филя вытряхнул из них мусор, надел и, кряхтя, поднялся. Зевнув последний раз так, что хрустнули челюсти и потянувшись со скрипом, подобным тому как скрипят в мешке свежепомытые поросята, отправляемые на базар для выгодной продажи, он напялил за спину свой ранец и побрёл, запинаясь и путаясь в жёсткой стерне, на просёлок, с которого вчера, то есть сегодня под вечер, и свернул, завидя стожок и почувствовав при этом настоятельную необходимость отдохнуть. (далее…)

ПРИКЛЮЧЕНИЕ  ЧЕТВЁРТОЕ.

Любезный хозяин постоялого двора «Томат и Анчоус», едва заслышав что Филя является бродячим музыкантом, как-то нехорошо обрадовался и тут же отказался брать с него за постой обычную плату, в размере трёх экю в день плюс колка дров на кухне, став требовать с него одно выступление в вечер, а уж со своей стороны обещался хозяин предоставить ночлег, правда, со своим бельём, а также обед и ужин, правда, без вина. Филя стал вяло отнекиваться. Тогда хозяин подхватил Филю под руку и повлёк вглубь обеденного зала показывать помост для музыкантов, недавно, по его словам, починенный и покрашенный. Помост точно оказался починенный и было видно, что такая починка его производилась достаточно регулярно, не реже одного раза в месяц. Филя робко предложил хозяину платить не три, а четыре экю плюс колка дров. Хозяин шумно отверг это предложение и попросил взяток ему больше не предлагать, так как его заведению требуется именно бродячий музыкант и не меньше. Тогда Филя закашлялся и хрипло сказал в том смысле, что он нынче отчего-то не в голосе. Хозяин на это резонно отвечал, что здесь не Гранд-Опера, а публика – не высший свет, способный отличить бельканто от козлетона. Тогда Филя выразил сомнение в соответствии его лирико-философского репертуара со здешней мелко-уголовной публикой. Хозяин обрадовался ещё больше и сказал, что это ничего. Филя понял, наконец, что устроиться здесь в качестве обыкновенного постояльца на день или, как он собирался, на два дня, не удастся и сказал на прощание, что он пошутил. Хозяин ринулся за ним и, хватая Филю за рукав, стал уверять, что нигде он больше ночлега себе не сыщет, а также поесть и, что всё равно он придёт сюда, но уж тогда… Выходя на крыльцо, Филя поинтересовался, уж не хочет ли любезный хозяин чтобы его, Филю, забросали помидорами за неумение угодить невзыскательным вкусам? На что хозяин сообщил, что именно этого он и хочет, потому что подлый зеленщик впарил ему несколько ящиков помидоров с гнильцой, не выкидывать же их просто за так, согласись? Но ежели народ пожелает кинуть что-нибудь в музыканта, то вот вам пожалте – помидорки, рупь штучка, два кучка, доход можно поделить, но тогда ночлег без ужина… (далее…)

ПРИКЛЮЧЕНИЕ  ПЯТОЕ.

Любопытных нынче мало. Сейчас всё больше зануды. Хотя и те и другие друг друга стоят. Так, если первые изводят вопросами, то вторые задушат ответом на один-единственный вопрос. Оттого-то, скорее всего, и мало любопытных. Спросишь, бывает, человека: как, мол, поживаешь, и стоишь потом, слушаешь, зеваешь украдкой, на часы поглядываешь, но ведь нельзя же уйти просто так, не сказав заветного: «а вот у меня-а…» А потом и сам глупых вопросов задавать не будешь и детям своим накажешь, так наслушаешься. Это с одной стороны хорошо (то есть лепо), нет ничего хуже праздного интереса, но с другой, идёт, предположим, человек, в глазах слёзы и никто его не спросит: «Что с тобой? Нельзя ли тебе чем помочь?..» (далее…)

ПОВЕСТЬ

Русское имя
Соня

Дал я дочурке своей

Как приятно порой

Мне окликнуть ее

Исикава Такубоку

Легко отдавать то, что тебе на фиг не нужно, еще легче давать обещания, зная наперед, что для выполнения их у тебя не будет ни времени, ни возможностей. Легче же легкого болтать языком, не чувствуя никакой ответственности за свои слова. Да и глупо было бы, будь все это сложней приготовления пареной репы или поедания лапши, той, кстати, самой, которая оказывается на наших ушах в результате такого порядка вещей, при котором слово и дело существуют в разных, как бы, измерениях. Оно, конечно: вначале было Слово, так ежели созданы мы по образу Его и подобию, то давайте говорить, а потом делать. Так ведь нет, слова есть, дел нету. С одной стороны, это и хорошо, потому как наговорить мы можем такого, особенно в сердцах, или же не в себе будучи, а то и просто спьяну, что ого-го! Пусть уж это словами и останется. Но с другой стороны, надеешься, предположим, на человека; и не последний он тебе, и не обормот какой-нибудь – надеешься, значит, а он тебе – бац! Пожалуйте бриться! Что тут поделать? Да ничего, наверное. Простить и все, потому что и на нас надеялись многажды, и не соответствовали мы возлагаемым на нас надеждам. Все правильно устроено в этом мире, хотя и хитро порою. Кому-то очень надо знать, что мы из себя представляем. Сказал что-то или пообещал чего-то прилюдно, как тут же начинается испытание на прочность, возникают непредвиденные обстоятельства, препятствия какие-то, и так до тех пор, пока не смиришься или не докажешь людям и себе, что ты человек слова, а не шантрапа богемная. И вопрос соответствия словам своим для меня, в частности, не праздный. Не праздный, граждане, и все тут. Ибо только что, не прошло еще и часу, как я слез со сцены в нашем клубе, откуда, терзая гитару, громко и страстно пел и говорил о том, что главное в жизни человека – это не его жизнь, а жизнь тех, кто рядом с ним, пел о забытых значениях слова Любовь, пел о том, что нельзя проходить мимо протянутой руки, пел о том, что зло содеянное возвращается так же, как и хлеб, пущенный по водам… Ну песни такие у меня! Сижу, бывает, в кочегарке, работаю я там, или дома сижу в ночи при свечах, в тишине, да одиночестве, и думаю себе: а хорошо, наверное будет, если вдруг не станет ненависти и все будут любить друг друга… А потом выхожу на сцену, о том же и пою, даже слеза порой голос подламывает, так гарно получается, что ты. И хлопают слушатели и думают себе: вот он, какой у нас, хороший и правильный, давай, Сашка, еще чего-нибудь, такое-этакое! Потом подходят, автограф на всякий случай спрашивают, советуются, а я сижу, усталый такой, потный и взъерошенный, имидж, сами понимаете – сижу, значит, и севшим голосом втолковываю истины прописные любопытным. А потом все они расходятся по своим делам, и непонятно мне вовсе, стали они лучше или нет. Я, конечно, хочу верить, что стали, и верю, потому что и сам себя чувствую более добрым, более щедрым, более значительным, иду домой и думаю:«Ох, и устал же я. Но значит это крест мой, судьба это моя, отдавать себя в песнях людям, и буду верен ей до конца[1], как там поется?.. Если рожден поэтом – пой!» Так-то вот. Иду, стало быть, а у обочины нищий сидит, руку протянул, я туда монетку без сожаления, много их у меня после концерта, монеток-то. Дальше иду, другого нищего высматриваю, а мне в это время на ногу правую какой-нибудь амбал наступит, я же только улыбнусь про себя, не ведает он, что творит, прости его Господи, а я уже простил, тут на левую ногу мою ханурик плюгавый взойдет, я ему строго и вежливо так: «Под ноги смотрите, папаша!» Провинциал заблудший дорогу спросит, расскажу, провожу, да покажу, все равно по пути и время есть, попутно навешаю ему чего-нибудь такого, философско-романтического, чтоб задумался он на досуге о причинах гнусности бытия. Иду, такой, в глазах любовь, в сердце – скорбь, на лице – мина, серьезней некуда, а на углу Свободы и Победы, там, где ГУМ, стоит ребенок и плачет навзрыд. Народу на улице тьма и все мимо идут. Взглянут, отвернутся и дальше. И такое всезнание во мне, что слышу я мысли прохожих: «…Не до чужих забот, свои решить бы… помог бы, да некогда, в такой толпе и без меня разберутся…» Усмехаюсь я горько про себя: какие ж люди все-таки эгоисты… – а самого тоже ноги мимо несут. А как же, думаю, слова и дела? Э нет, стоп! Возвращаюсь обратно, присаживаюсь на корточки и спрашиваю:

-Что случилось, малыш? (далее…)