СкомоЛох

повесть

1 часть.

Касаткин А.

- Ненавижу!  Ненавижу! – говорила она, – твою безответственность, забывчивость, разгильдяйство, твою душу широкую ненавижу, за которой, при всей ее широте,  и гроша не спрятать, тут же отдашь первому  попавшемуся опойке! Терпеть не могу твоего бескорыстия,  был бы ты бабою, всю жизнь бы раком простоял, ну скажи ты мне: чего ради я связалась с тобой? А? Зачем? А? – И,  не слушая ответа,  продолжала:  – Бездельник, тунеядец, рифмоблуд  несчастный, всех дел то у тебя, в гитару играть да бумагу переводить. Ишь ты тварь этакая, хорошо устроился! А я тебе что? Прачка? Кухарка? Домработница? Баба надувная? Или все-таки женщина, на которой ты  год назад торжественно  обещал жениться? (вспомни, гад!) – тут на кухне что-то рухнуло и отчаяно грохоча, покатилось по полу.-  Короче все! Если ты сию же минуту  не устроишься на работу, ноги моей в этом гадюшнике не будет. Я не собираюсь  больше тебя обхаживать, – продолжала орать Машка, ни на что не обращая внимания – я не хочу больше иметь дела, а тем более выходить замуж за такого раздолбая и  мудака. В  моем возрасте я имею право быть достойной супругой достойного человека, а не охломона, который полку прибить прямо не может!- Валентин тихонечко вякнул, а зря, не надо было ему вякать, Ибо Машка развернула свои танки в новую позицию. -   Не пьет он. Подумать только, он не пьет! – с непередаваемым сарказмом взвизгнула Машка. -   Да по мне хоть, залейся, а дело делай. У Ленки, моей подруги, Вовка пьян через день, а машину купил, кооператив построил, дача, мебель финская, да по ночам покоя не дает. А ты?!  Да что ты заладил, каждый день, каждый день, на хрен мне твое каждый день, я не девочка уже, а вот ты,  как был в семнадцать лет дураком, так им же и помереть собираешься…

Валентин тогда слушал и, кажется, думал; как же мало он себя знает. При каждом новом витке Машкиных словоизвержений, он узнавал о себе нечто доселе неизвестное. И, впрочем, как человек объективный, мог кое в чем с ней и согласиться, но этому мешало осознание, что говорится все это с явным намерением его оскорбить. И он не оскорблялся, а пытался все как – то смягчить, уладить, спустить на тормозах, отвести в безопасное русло, но любая его реплика, направленная на тушение этого скандала,  вызывала новый взрыв негодования, и обвал нецензурных эпитетов засыпал Валентина по самые уши. Обстановка накалялась. В очередной раз, вылезши из-под завала, образованного мощнейшим залпом площадной брани, Валентин увидел, что сейчас двинутся в бой средние и  тяжелые предметы бытового назначения, как-то, утюги, пылесосы, сковородки и прочие. Становилось действительно жарко; паркет начал горбиться, шуршали, скручиваясь, обои, потолок подернуло бурым налетом и, когда задымились занавески, Валентин  не выдержал и решился на отчаянный шаг. Встав на колени  и сложив руки на груди, он поклялся в том, что сию же минуту, то есть завтра с утра, он подъедет к проходной завода.

-Ты – он ткнул в Машку указательным пальцем – меня встретишь и покажешь, где там у вас этот долбанный отдел кадров. Я устраиваюсь на завод кем угодно, куда угодно и…

- Не куда угодно, а куда скажу – поправила Машка и всхлипнув добавила: – и не долбанный он…

-Да! Куда скажешь. Торжественно клянусь и обещаю.

Пионерский салют, крестное знамение, ногтем по зубу щелк, поцелуй в щечку, лбом об пол.

Упираясь лбом в паркет, Валентин краем глаза увидел, как начали распрямляться  обои, запах гари стал потихоньку выветриваться. Хотя Машка еще продолжала клокотать и бурлить, как забытый на плите чайник, но во  всплесках ее эмоций уже не было такого форсажа, так, остаточная радиация. Пришлось продолжать утешения, уже, правда, в постели. Не надо ей каждый день, видите ли. Знаем мы. И вот теперь, проводив Машку до дверей, (ее смена начиналась в семь утра) Валентин лежал на всклокоченной кровати, курил, пускал колечки в потолок, требующий новой побелки, и вспоминал вчерашний скандал. «Действительно, – думал он – как мало я знаю о себе. Ну, что, тунеядец я, обормот, хрен моржовый и так далее, это пропустим. Ну рифмоплет. И не рифмоплет, а поэт. Не великий,  правда, вернее скажем, пока  не  великий, а  еще точнее, просто  неизвестный  поэт. Бард. О неизвестном разве можно сказать великий он или мелкий. Да в этом ли дело. Хорошо, конечно, родиться, оглядеться и прочитать у себя на пупе: «Великий бард», или, скажем, «Полководец», или «Ни богу свечка, ни черту кочерга». Сразу все ясно, для чего жить и ради чего умирать. Сказали бы мне в таком случае: «А стихи то у тебя, Валя, не того…» А я им показал бы тайный знак на пупе и послал бы их всех куда подальше. Никаких сомнений, никаких страданий. А тут? Накропаешь, бывает песенку, сидишь себе и думаешь, хорошая она получилась или хреновая? Если плохая, то почему, а если хорошая, то зачем? И если уж сам не можешь ответить на эти вопросы, то, как человек справедливый, и других слушать не станешь; вполне вероятно, что если кто-то ругает, то, значит, завидует, а если хвалит, то ему что-то от тебя нужно. Скажем денег взаймы, или выпить на халяву. А если и есть что-то такое в твоем творчестве, в стихах, в песнях, картинах, романах, музыке, и т.д., то прежде чем заслужить настоящее признание, надо дать дуба, желательно «трагически». Может в этом и есть она, как говаривал Васисисуалий Лоханкин, наша сермяжная правда, жить впроголодь, на гроши, тянуться из последних сил, не быть довольным собой и своим творчеством, и до самого конца сомневаться и искать, находить и снова сомневаться, создавая в итоге бессмертные вещи. Что такое сытый художник? (сытый в широком смысле этого слова) Это по сути дела бывший художник. Толстой Алексей скажем, в последние годы он, вероятно, уверовал в свою гениальность так, что более ничего путного и не написал. А вот я. Что я из себя представляю? Для Машки все ясно; тунеядец и лентяй. И самое страшное; а вдруг она права…»

Валентин встал и подошел к окну. « Боже мой, какая ерунда в голову лезет! А ведь мне сегодня идти устраиваться на работу, пропади она пропадом, но Машка все-таки права, так жить дальше нельзя. Уж и самому надоело халтурить на свадьбах с ансамблем, глядеть на пьяные хари и петь шлягеры, от которых тошнит хуже, чем с перепою. Да и не заработок  это, так на сигареты и вино. А сколько можно со своими стихами мотаться по издательствам и редакциям, чтобы выслушивать такие сентенции: « Молодой человек, вы, несомненно, талантик, конечно есть у вас этакие мелкие недоработочки, этакая неряшливость перышка, это от избытка фантазиек, уверяю Вас, перышку не угнаться за мыслишками, но при вашем, несомненно, богатом воображеньице… я уверен, вы справитесь… и тогда наш журнальчик будет рад…, а пока наше направленьице… впрочем, приходите еще…» Снисходительно по плечу хлоп, улыбочка и ничего не обещающее рукопожатие. Тьфу!

Ну ладно, стишки теперь писать буду после работы, а то и на работе, в обед там, или минута свободная случится. По ночам буду спать как порядочный. Сделаю, наконец, ремонт в квартире. А летом поедем с Машкой куда-нибудь отдохнуть на море. Если уж пером не заработать, придется руками»…

Валентин открыл форточку и выкинул окурок во двор, загаженный собаками и людьми. За окном, словно спелая оранжевая дыня, созревала заря. В ее свете девятиэтажные уроды, лишенные каких-либо архитектурных изысков и примет, казались чуточку симпатичней. Воистину нет ничего такого созданного человеком, где природа была бы лишней. Сорви со средневекового замка окутавший его плющ и будет просто куча камней, поставленных друг на друга и нечего боле. Даже церкви действующие, или просто музеи не вызывали пока у Валентина религиозного трепета. Необычная архитектура, и только. Свечи и запах ладана  ассоциировались почему-то с  попом и Балдой, с Вием, со страшными и не страшными сказками. А вот полуразрушенные церкви, окруженные частоколом бурьяна, с проросшими сквозь фундамент березками, с дырявыми куполами и ржавыми  решетками на окнах, несмотря на мусор  в углах, своим упадком примиряли бренную человеческую плоть с вечностью Мироздания. Это символично; сквозь обломок кирпичной стены пробился росток, который через годы и годы своими могучими корнями превратит этот жалкий осколок былого величия в песок и, утвердившись на прахе его, скажет: «Ничто  не вечно под Луной, кроме Бога, солнца и меня!..»

Кто бы и спорил. Однако, Валентин вернувшись на кровать и доставши сполки первую попавшуюся книгу, прочитал на титульном листе такие, явно нетрезвые строки:

«Завещал мне мой папаша:

Есть три вещи в жизни нашей;

Песни, водка и друзья,

Остальное (хи-хи) ерунда.»

С.Р.И.

Человек, накарябавший это идиотское посвящение был, так сказать, воплощением национальной гармонии и вселенского абсурда. Одно имя – отчество чего стоит – Соломон Рашидович Иванов; так он к тому же  кришнаит по вере, мясник по профессии, плюс к тому, рок-музыкант и соответственно  пьяница, ярый черносотенец, но с пейсами. Все эти взаимоисключающие начала  прекрасно уживались друг с другом. Никакого дискомфорта душевного он не знал. Всегда был, как  там поется у Беранже:

«Как яблочко румян.

Одет всегда отменно.

Не то, чтоб очень пьян,

Но весел беспременно… »

В общем, хороший парень, только очень уж надоедал, когда, хватив лишку, начинал распевать мантры, за что неоднократно был лишаем  «вечерней чарки» и запираем в ванной.

Познакомился Валентин с этим худом чуевым еще в то лето, когда только пришел из армии и наслаждался заслуженным отдыхом, который омрачала несусветная жара при дефиците в торговой сети прохладительных напитков, пива в частности. Вот и стоял себе Валентин в длиннющей очереди за бутылочным пивом, плавился и усыхал от жары и представлял себе в деталях, как он сейчас купит две бутылочки (для сей торговой операции был приготовлен рубль), откроет их во-он об ту железку, торчащую из угла дома, выдует одну бутылочку залпом, а вторую, пойдя в тенек, будет тянуть по глоточку, по глоточку да с сигареткою… как вдруг, когда осталось до заветного прилавка пять человек, кто-то хлопнул его по плечу и гаркнул прямо в ухо:

- Привет, Валюха! Как жив здоров?!

Валентин повернулся и увидел улыбающуюся рожу со всеми признаками антисемитского происхождения.

- Ну, чего уставился? Не узнал что ли? Где пропадал – то хоть? – скалилась рожа.

Валентин быстренько пробежался по закоулкам своей памяти и, так как на склероз он пока не жаловался, то установил, что этого типа в его знакомых не зарегистрировано. Но он то тип этот явно его, Валентина, знает, или хотя бы знает его имя, значит, стало быть… стало быть, этот фраер прочитал наколку на его руке. Это еще в армии на последнем году службы Валентин, сделав из механической бритвы машинку для татуированния, не придумал ничего лучше, как сделать пробу пера на своей руке, выколов крупно и криво: «Валя». А этот прохиндей, значит, прочитал и решил устроить небольшой спектакль, чтоб взять пивка без очереди. Валентин оглядел его с ног до головы и сказал:

- Слушай, а ведь я тебя в упор не знаю. И с чего ты решил, что меня Валя зовут?

Этот подлец смешался, улыбка сползла с губ на асфальт и испарилась, как плевок на сковородке.

- Как  это? Вот же у тебя на руке- то…

- А это у меня так подружку зовут, -  мстительно сказал Валентин.

Тот совсем стушевался и хотел, было отойти, как Валентин сжалился над ним.

-Тебе пива взять что ли?

- А? Ага, то есть да!

- Так бы сразу и сказал. Давай деньги.

Парень обрадовался и сунул Валентину в руку потрепанный рубль.

- Две мне!

Уже потом, выполнив программу – минимум, а именно выпив залпом по бутылочке и, потягивая из второй по глоточку, они разговорились. Когда Моня представился по имени-отчеству, Валентин обалдел и безропотно согласился сообразить на колдушку яблочного, известного в те времена под названием «Слезы Мичурина», и аромат которого составлял букет из запаха забродившего силоса и из запаха того же силоса, но уже пропущенного через корову. Популярность сей продукт снискал своей дешевизной, хотя если бы в эту цену включить похмельные страдания, то она, цена то есть, будет не так уж и мала. За первой, бутылкой совершенно естественно последовала вторая, потом третья, потом непонятно откуда взялись две халды с  молдавским портвейном и обгрызенным яблоком. Молдавское они выпили в каком-то садике, а девиц употребили в кустиках на берегу речки по прозванию «Вонючка». Попутно выяснилось, что чувство юмора у Мони было так себе. Каждый Колька был у него Никола  Питерский, каждый Александр – Шурой Балагановым. Вполне закономерно, что любой Вася, ежели таковой встретится на его жизненном пути, будет  Васисисуалием  Лоханкиным.

К тому же всех знакомых и незнакомых он называл алкашами. «Как поживаешь, алкаш?!» или «Привет, алкаш!» Тогда, в тот вечер, завидел стадо, мирно стоящих «Яв» и забурившись в толпу заклепанных в кожаную броню рокеров, изрек: «Хелло, алкаши, за треху до винного на проспекте, кто добросит?» Хотели рокеры ему по харе надавать и Валентину накидали бы, (не бросать же нового друга в беде) да, слава Богу, не преуспели в этом, вмешательство ментов спасло их от незаслуженной расправы.

Валентин зажмурился от воспоминаний и переворотился на другой бок.

Там на берегу этой речки – вонючки он впервые прочитал вслух свои опусы. Моня был в восторге, бил Валентина по плечу и называл его гением от слова гениталии, девицы млели.  Под конец, то есть под утро, Моня расчувствовался, то ли под  влиянием Валентиновой поэзии, а скорее всего от невероятного количества выпитого алкоголя, расплакался, лез целоваться и собственноручно накорябов посвящение подарил эту книгу, к которой сам он имел какое-то неясное отношение (то ли автору помог название придумать, то ли разгружал ее в книжном магазине).

С этой поры Валентин начал  писать стихи уже всерьез, до этого было так, баловство. При помощи Мони выучил несколько гитарных аккордов и стал к своим виршам прилаживать простенькие мелодии, вполне доступные и мелодичные. Несколько раз выступал на фестивалях авторской песни, официального признания естественно не получал, зато на кухонных концертах собирал кучу аплодисментов. А через несколько лет свихнулся окончательно. Бросил институт, где в то время работал лаборантом, поселился в малосемейке общажного типа, днем дрых, а по ночам пил кофе, писал, стишки и бренчал на гитаре. Изредка он выступал со своими концертами, в каких – то провинциальных клубах да халтурил с местной командой, под гордым названием «Пантограф», на свадьбах.

Моня же, вполне профессиональный соло – гитарист, в то время мотался из группы в группу. Музыканты, бравшие Моню в свой коллектив, как правило, не знали, какой фугас они закладывают себе под задницу. На репетициях, в работе над программой, он бывал, тих и трезв, на гитаре своей выдавал умопомрачительные импровизации и, усыпив бдительность коллег, он  в самый ответственный момент ошарашивал их очередной выходкой. Мог, к примеру, не прийти на выступление, это был жесточайший облом, потому что музыканты, видя его профессионализм, все аранжировки своих песен строили на его гитарных партиях  и без него уже песня, как говорится, не канала.  Опять же он мог прийти на концерт, но в таком виде, что койка в медвытрезвителе была бы в самый раз.

А однажды на конкурсе ВИА «Красная гвоздика» он, приняв для куражу стаканчик, ошибся на грифе на два лада и сыграл всю песню на тон выше, так ничего и не заметив. И хотя в рокерской среде дисциплина никогда не была в чести, но всему есть границы. Поэтому говорили музыканты Моне:

- Моня! Ты, конечно, крутой лабух и это в кайф, но не поискать ли тебе, Моня, другую команду, потому как с непьющим дилетантом иметь дело куда проще, чем с тобой пьющим талантом.

Валентин глянул на часы – было только начало восьмого. «Рано еще», – подумал он – и закрыл глаза. Он закрыл глаза и вдруг неожиданно увидел себя в поезде. Он торопливо шел по проходу, старательно глядя себе под ноги. Изо всех купе высовывались какие – то рожи и откровенно его разглядывали. Валентин ёжился от этих взглядов, потому что был довольно странно одет: в костюме – тройке, при галстуке, с большим букетом роз и почему – то в лаптях.

Он же торопился на свою свадьбу! Вот почему розы и костюм, но лапти… Стоп, а чего собственно торопиться, колеса стучат, поезд, стало быть, едет, значит, он никуда не опаздывает. Пока, по крайней мере, куда-нибудь не приедет. Ах да! Ведь свадьба имеет место быть в вагоне – ресторане. Тогда скорей, скорей! Хотя без меня не начнут, все равно неудобно. Машка, наверное, уже беспокоится. Валентин запнулся: «Черт побери! И как это я умудрился вместо свадебных ботинок надеть лапти, прекрасно же помню, что они, ботинки то есть, стояли под полкой, в их с Машкой купе. Да что уж теперь, не опоздать бы».

Валентин промчался ещё через один вагон и ворвался в вагон – ресторан. Не опоздал, кажется. Он стал протискиваться через толпу гостей, торопливо отвечая на приветствия, и оскалено улыбаясь, к своему месту, туда, где обыкновенно находится буфет. Теперь там стоял стол с бутылкой шампанского и закусками. За столом стояла Машка. Валентин торопливо просунулся к ней и облегченно вздохнул. Теперь не было видно, что он в лаптях. Машка что-то сказала, он не расслышал, кивнул и стал рассматривать гостей. Они подходили, сдержанно кланялись, говорили какие- то поздравления, слово в слово, повторяя друг друга. Мужчины в черных фраках, с разноцветными гвоздиками в лацканах и с неизгладимой печатью профессиональных халявщиков на лицах. Женщины постарше казалась Валентину либо содержательницами злачных притонов, либо проститутками на покое, женщины помоложе, являли собой совершенство, но в каждой выпуклости этих роскошных тел, мерещились Валентину пробы высокооплачиваемых блядей из «Интуриста». Про, спортивного, вида юношей, присутствующих здесь вероятно в качестве «жиголо», обычно говорят, что у них вместо мозгов, ягодичные мышцы, такие же накачанные, как бицепсы,  трицепсы и чего там у них есть. Наконец все уселись за столы, уставленные всевозможной снедью и бутылками. Тамада, отличающийся от прочих мужчин галстуком – бабочкой, постучал по графинчику вилкой, прося тишины. Откашлялся и проникновенным голосом начал тост:

- Друзья! Мы все здесь собрались… Все мы здесь прекрасно понимаем… И в этот торжественный день нельзя не вспомнить… Нам всем очень приятно созерцать… У нас у всех были подобные минуты… – и так далее. Говорил он нудно и долго, постоянно сглатывая слюнки, ему очень видно хотелось выпить и закусить, но профессиональная гордость не позволяла ему сделать этого, не закончив тост:

- Мы все здесь понимаем, что превосходство  метода соцреализма… А так же достижения отечественной науки…

Короче приплел зачем-то  озоновые дыры и при этом значительно поглядел на невесту. В конце концов, жажда взяла вверх и, плюнув на свою профессиональную гордость, он проорал:

- Так  выпьем же за упокой нашего дорогого Антон Палыча Пушкина! Ура!

«Что за чушь?» – подумал Валентин.

Тут раздался единый мощный выдох, от которого затрепетали занавески на окнах, а затем гулкий глоток, от которого заложило в ушах.

- Горько! – завопил тамада.

- Горько, мля! – завопили гости.

Целуясь с Машкой, Валентин уже сознавал, что всё это сон, что надо бы поскорей проснуться, но как это сделать, он не знал.

- А-араз! Э-эдва! Э-этри! – орали гости…

Хотя помнится, ещё в детском садике Валентину говорили ребята, что когда снится что-то страшное и не нужное, то надо открыть глаза, тогда и проснешься. Валентин изо всех сил распялил глаза. Да чего их открывать-то, они и так открыты. Вон драка в углу, вокруг стоит толпа, и время от времени оттуда раздаются смачные шлепки, сопровождаемые аплодисментами.

Неподалеку, расположив свой бюст и роскошную прическу среди тарелок с салатами, винегретами и прочей закусью, спит пожилая женщина. Рядом сидит румяный мужичок, этакий стареющий Дон-Жуан. Время от времени он наклоняется и что-то шепчет женщине на ухо, на что она, не открывая глаз и не меняя позы, монотонно отвечает:

- Уймись, козел.

Отчего мужичок оглядывается по сторонам, краснеет еще больше и конфузливо хихикает.

На одной стороне поют «Боже царя храни», как положено стоя и со слезой. На другой же поют «Калинку-малинку» с припевом «Лапти да лапти» явно намекая на его, Валентиновы лапти, с-с-суки. Валентин схватил Машку за руку  и ринулся к выходу из вагона. Вслед донеслось:

- Невесту сфиздили-и-и!

- Где? Чего?!

- Да и …уй с ней! Гулям, братва!

В проходе перед зеркалом пел частушки и плясал одинокий и пьяный гармонист. Сбив его с ног, они выскочили в тамбур. Валентин оглянулся на дверь и подумал, что качка вагона не от скорости, а есть следствие той гулянки. Гулянки, когда ходит ходуном вся Вселенная, а не только какой-то идиотский вагон – ресторан, мчащийся незнамо куда.

- Так, а где же наше купе?

Тут Валентин с ужасом осознал, что он совершенно не помнит не только того, где оно находится, но существует  ли оно вообще в природе. Валентин потянул Машку дальше через следующий вагон. То и дело они запинались о какие-то сумки, ботинки, ноги… Ноги в потных носках высовывались из плацкарт как раз на уровне носа, и приходилось нагибаться. Иногда вдоль вагона были протянуты веревки, и они пробирались вперед на ощупь, путаясь в развешанном на них мокром белье.

Наконец они выскочили в последний тамбур. Всё, тупик. На потолке моталась пыльная лампочка  в жестяном абажуре конусом. «И где же нам сотворить зверя с двумя спинами? – растерянно подумал Валентин. – А зверя-то сотворить и негде. Ну ладно. Тогда на первый раз так».

Он быстро поставил Машку лицом в угол, задрал подол, стащил трусы и  к-э-э-э-э-эк!..

Валентин рывком сел на кровати, сердце суматошно билось в такт стуку  этого дурацкого поезда из сна. Сам же сон таял, как лёд в тёплом коктейле и в конце концов осталось только сожаление, что не успел впендюрить.

Глянул на часы: «Ёлки-палки! И время в обрез, а ещё одеться надо».

Валентин не мешкая вскочил с кровати и, чертыхаясь, заметался по комнате, собирая разбросанную, как всегда, там и сям одежду.

Накинув куртку и, цапнув с вешалки шарф, он выскочил на лестничную клетку, захлопнул дверь и начал судорожно шарить по карманам: взял ли ключи. Слава богу, ключи и бумажник  оказались на месте и Валентин, выскочив из подъезда, устремился в лабиринт серых гигантских, спичечных коробков, поставленных на попа. Этот апофеоз конструктивизма гордо назывался восьмым микрорайоном.

Здесь было все: булочные и гастрономы, парикмахерские и аптеки и, что самое главное, винные магазины и пивные ларьки, но не было чего-то неуловимого, присущего разве, что закоулкам старого города, где люди, если не счастливы, как им хотелось бы, но живут в гармонии с творениями рук своих;  домами, палисадниками, огородами. Здесь же люди, живущие в этих гробницах, полностью лишены связи  с окружающей средой, которая их породила. Наверно поэтому они жрут водку в количестве невероятном и потом охотно бросаются из окон. Благо под ними, под окнами, то есть, нет ни клумб, ни кустов, летальный исход более чем вероятен и есть ли смысл дорожить жизнью, когда ничто не радует глаза, слух и обоняние, когда не смеешь взглянуть на  звезды из опасения оторвать взгляд от земли, чтоб не вляпаться в собачье дерьмо…

Валентин бросил взгляд на небо и тут же вляпался. Минуты три, он, матерно ругаясь, топтался в сугробе, припорошенном сверху производственной копотью. Наконец поскальзываясь и спотыкаясь, он добежал до автобусной остановки и минут десять топтался, продуваемый насквозь стылым ветром, в толпе похмельных работяг. ( Те работяги, которые вчера не пили, уже у станков, а эти, вот что с похмелья, вот припозднились).

В автобусе, устроившись на заднем сиденье Валентин, провертел в заиндевевшем окошке дырку и, прильнув к ней глазом, увидел серый, бетонный забор с колючей проволокой наверху. Это начиналась уже заводская территория. За забором вздымались цеха из кирпича бурого цвета, башни похожие  на старинные водонапорные, какие и по сю пору возвышаются на наших вокзалах,  склады кишкообразные, штабеля брёвен и бетонных блоков. Этот индустриальный пейзаж навевал тоску и каким-то непонятным образом ассоциировался с недавним сном.

Но тут автобус остановился.

- Проходная! – рявкнул водитель, и рабочий люд попёр наружу.

Административный десятиэтажный корпус, где находилась проходная, как и положено, сверкал стеклом и сталью. Над козырьком проходной красовалась надпись: «Производственное объединение Мойка»

- Помойка, стало быть – отметил Валентин – раньше работал в пизде*, теперь буду работать в помойке.

- Атлично! В помойке я еще не работал.

За стеклянными дверями, в вестибюле, маялась злая Машка:

- Не опоздать, конечно, ты не мог!

- А автобусы плохо ходят, – соврал Валентин.

- Не ври. Пока я тебя ждала, три штуки проехали. Пошли.

Машка повела его по длинному коридору, стены которого состояли сплошь из дверей.

- Маш! А я тебя сейчас во сне видел, -  сказал Валентин.

- Так и говори, что проспал, – и уже мягче -  А что видел-то?

- Нашу свадьбу, – ответил Валентин и засмурнел.

Они остановились у двери, на которой значилось: «Финансовый инспектор».

- Иди, – сказала Машка – здесь отдел кадров. Там уже знают о тебе, я звонила начальнику, они тебя быстро оформят, завтра на работу выйдешь.

«Во как!» – подумал Валентин. А он-то хотел пару деньков проустраиваться.

- Значит, наша свадьба приснилась?

- Да.

Машка чмокнула его в ухо и заторопилась:

- Я побегу, сегодня рано не жди, надо по магазинам пробежаться, но часиков в семь буду, или, может, зайдешь ко мне, когда устроишься?

Валентин пожал плечами.

- Тогда  чао! – сказала Машка и упорхнула.

За дверью  одна из тётенек, что сидела за  стеклянным банковским барьером, выслушав Валентина, указала  на дверь в глубине кабинета. Валентин постучал и вошел. Там, за огромным столом, сидел до того неприметный человек, что если бы не знать, что в кабинете кто-то есть, то его вполне можно было принять за пустое место.

- Вам чего? – спросило пустое место так тихо, что Валентин скорее догадался, чем услышал, чего оно спрашивает.

- Я… знаете ли… тут звонила насчёт меня, – замямлил Валентин. Пусто место закивало:

- Да-да да. Документики давайте.

Полистав трудовую книжку, заглянув в паспорт и военный билет, он быстро заполнил какую-то бумажку, шмякнул по ней печатью, подал Валентину.

- К начальнику Вохр, потом в бюро пропусков, – и ткнулся носом в свои бумаги.

- Простите, а это где? – спросил Валентин.

- На проходной, на проходной спросите, там скажут. – как-то смущенно ответил человек.

У Валентина создалось впечатление, что тот не знает, где она  эта самая Вохра. Но на проходной, у стеклянной будки с вертушкой, рослый вахтёр, судя по ухваткам и интонациям, бывший майор, предельно четко и ясно сформулировал боевую задачу:

- Левый коридор, прямо двести шагов, первая лестница наверх, седьмой этаж, направо через гардероб лестница вниз, первый этаж, налево пятнадцатая дверь. Ясно?

Пока он всё это говорил, Валентин боролся с желанием встать по стойке «смирно» и на вопрос «Ясно?» чуть не рявкнул: «Так точно!» Словно он не добропорядочный шпак, а зеленый новобранец. Но когда отставной майор сказал: «Ступайте»,  всё-таки оплошал, прошел строевым шагом метров двадцать, пока не опомнился. И хотя боевую задачу он усвоил четко и ясно, от него не скрылось, что искомая дверь в кабинет начальника Вохры, должна находиться где-то поблизости, а именно в этом левом коридоре, в аккурат вон за той грудой кирпича. Скорее всего, там производился ремонт, тот, что по названию текущий, а по сути вечный и нормальный проход был временно закрыт. А уж это нам всем знакомо; нет ничего более постоянного, чем временное.

На  седьмом этаже, направо, оказалась дверь с надписью: «Женский гардероб». Но Валентин, находясь под гипнозом чётких майоровых указаний, не обратил на это внимания. Однако, сунувшись в дверь обомлел: в громадном помещении, уставленном шкафами, ходили голые бабы. Одни одевались, другие раздевались, одни  шли  из  душа, другие в душ. Валентин пулею вылетел обратно.

«Что же это?  Посмеяться майор надо мной решил? – изумился он – Ничего  себе шуточки!»

Но тут с лестницы вышли двое и двинулись в сторону гардероба.  Один, начальник явно высокого звена, другой, жополиз среднего ранга. Они невозмутимо прошли мимо Валентина и скрылись за дверью раздевалки. Секунды три Валентин раздумывал, затем кинулся за ними. Обилие обнаженной натуры опять ударило по глазам, и он опустил взгляд вниз, впрочем, успев заметить, что руководитель, явно высокого звена, с достоинством раскланивается со всеми бабами, одетыми, полуодетыми и совсем неодетыми.

Валентин шёл за этой парой, внимательно разглядывая кафельный пол, как вдруг у самого выхода налетел на чего-то влажное, розовое и горячее. Он поднял голову и тут же получил по морде чем-то жёстким и мокрым. Как тут же и выяснилось, мочалкой. Перед ним прыгала на одной ноге голая баба и орала:

- Козёл вонючий! Смотреть надо, куда прёшь!

Она снова замахнулась мочалкой, но Валентин увернулся и бросился к двери.

Пробежав по лестнице три пролёта, он остановился, чтобы отдышаться. Вытер морду и пригорюнился, возвращаться наверно придётся той же дорогой.

В кабинете у  этой Вохры всё свершилось довольно быстро. Начальник, судя по всему, тоже бывший вояка,  что-то черкнул, дунул, плюнул, только что не пёрнул, стукнул печатью:

- Всё! В бюро пропусков. Это рядом с будкой вахтёра.

Валентин взял бумагу и вышел из кабинета. По лестнице поднимался медленно, со страхом, думая о предстоящем проходе  «сквозь строй». На площадке пятого этажа стоял мужик и утирал морду. Он глянул на  Валентина дикими глазами и прохрипел:

- Ну, бля, у вас и порядочки!

Валентин ничего не ответил, только стал подниматься ещё медленней.

Вопреки ожиданиям, «Переход Суворова через Альпы» прошёл благополучно. Под конец Валентин даже осмелился посмотреть по сторонам. Впечатляло, конечно, но не возбуждало. На него вообще внимания никто не обратил, так что в бюро пропусков Валентин вошёл вполне примерённый с действительностью и успокоенный. Краем сознания он понимал, что это наверняка не последний сюрприз, его здесь ждёт, ещё наверняка, немало неожиданностей и решил относиться ко всему философски и с пониманием.

В бюро пропусков  у него потребовали фотографию, и Валентин с готовностью предоставил женщине, сидевшей за  столом, карточку с пятью своими изображениями, сделанными четыре года назад, когда он ещё работал в проектном институте. Тогда, помнится, он потерял по пьянке пропуск и, когда начал выправлять новый, старый прислали заказным письмом из Владивостока, его там нашли на тротуаре, возле винного магазина.

Женщина за столом ловко выстригла две фотографии, покрутила их, повертела, нашлёпнула их на какие-то картонки, дала Валентину расписаться в каких-то бумагах и вручила ему новенький пропуск с обрезками фотографий. Потом обстоятельно объяснила, как пройти в цех и найти кабинет начальника. Даже нарисовала план, довольно сложный, но вполне доступный. И Валентин вышел.

На пропуске значилось, что он, Валентин Алексеевич Смирнов работает отныне в ЦМШ, (что обозначает сия аббревиатура пока он не знал), время работы от сих до сих, табельный номер  (инвентарный – усмехнулся Валентин) такой-то.

Он гордо сунул пропуск под нос бывшему майору. Бывший майор ухватил его жестом похожим на тот, каким мартышки ловят мух, и начал внимательно разглядывать фотографию и самого Валентина. Разглядывал он так  долго, что Валентин начал, было, беспокоится, но тот бросил это занятие и стал изучать сам пропуск. Пристально оглядел его со  всех сторон, зачем-то щёлкал по нему ногтём и подносил к уху, долго разглядывал на свет, старательно обнюхал, лизнул и хотел, было попробовать на зуб, но не попробовал. С явным сожалением он вернул Валентину пропуск и сказал:

- Ступайте!

И Валентин ступил. Он впервые вступил на территорию завода и в первую секунду ощутил гордость. Ещё палец о палец, не ударив на этом новом своём поприще, ощутил он себя причастным к великому таинству, которое вершится сейчас за этими мрачными стенами цехов и которое называется  производство.

- Я, рабочий! Отныне я один из тех, кто своим трудом строит великое будущее!

На кой ему это будущее, в котором не найдётся места для него самого, по причине неторопливости истории и скоротечности человеческой жизни, как-то не подумалось. А если подумать, то действительно, зачем горбиться ради благополучия потомков, которые наверняка окажутся такими же равнодушными и неблагодарными, какими мы  остаёмся впредь, к героическим потугам наших предков.

Первое, что увидел Валентин, когда вышел на заводской двор, это огромный плакат, висевший над воротами одного из цехов: «Пролетарии всех стран соединяйтесь». Слово «соединяйтесь» какой-то шутник (на крышу залезал что ли) замазал чем-то чёрным вроде мазута, а сверху намалевал тем же черным вкривь и вкось: «Пролетайте».

Сверившись с планом на бумажке, которую он держал в руке, Валентин вошёл в эти ворота. Войдя же, был встречен сумраком и невообразимым шумом. Он немного постоял, привыкая к скупому освещению, к шуму же  ему было не привыкать, после рок-музыкальных децибел. Освоившись, он двинулся по проходу между станками густо усыпанному древесными опилками.  Время от времени  он обходил тёток, которые длинными мётлами эти опилки подметали и тёток, которые на чистый пол сыпали новые опилки. Вообще пейзаж вокруг угнетающее действовал на психику и больше всего напоминал подземный город из фильма

«Горец-2».  Ограждения, решётки, лестницы, эстакады, непонятные агрегаты, величиной с двухэтажный дом и оплетённые трубами и проводами, вокруг них агрегаты поменьше. Всё это закопченное, промасленное и запылённое скопище механизмов, бухало, грохало, сверкало и воняло невероятно. То и дело этот, достаточно плотный шум, прорезал душераздирающий вой, словно шло на посадку звено реактивных истребителей. У Валентина от этого воя начинало зудеть под ногтями и, как от щекотки, сводило яйца. А вокруг, как ни в чем, ни бывало, суетились люди. Грешники в аду. Валентин так и подумал: «Современный ад. Молох в действии». Правда, грешники, в отличие от классических, в изображении скажем  Иеронима Босха, были не нагими, а одетые в замасленные спецовки и, почему-то, как один, в шапках.

«Что это они? – дивился Валентин – тепло вроде в цехе. Однако где же эта ЦМШ и что это такое, в конце концов».

План, нарисованный доброй тётенькой из бюро пропусков, оказался как  нельзя кстати. Без него Валентин никогда бы не нашёл не только ЦМШ,  но и обратной дороги. А тут, столько поворотов налево, столько-то направо, прямо по проходу и вот он ЦМШ, то есть, как гласила надпись  на замызганном щите с какими-то графиками, таблицами, распоряжениями и прочей чепухой: – Цех многоштучных шивердинеток. «Так, а кабинет начальника смены, стало быть, вот. По лестнице вверх, налево по бесконечному балкону, семнадцатая дверь налево». На искомой двери висела табличка с надписью: «Комната гигиены». Валентин оторопел. Вернувшись назад,  он снова тщательно пересчитал двери и, поняв, что ошибки нет, робко постучал и вошёл.

Сидевший за столом мужчина в синем халате напомнил Валентину плакат: «Сдавайте пищевые отходы», висевший одно время  в институтской столовой над окошечком кассы. Только свинья, изображенная там, была розовая, а не красная и  не было у неё на рыле такой щетины.

Мужчина этот, по всей видимости, начальник смены, сосредоточенно нюхал корку  чёрного хлеба. Увидевши Валентина, он сунул корку  в ящик стола и сердито спросил:

- Чего надо?

- Я собственно к вам работать. Вот, -  и Валентин протянул ему бумагу из отдела кадров.

- Так. Ага. Так значит…- одной рукой начальник  держал бумагу, другой себя за горло, как бы удерживая что-то в себе, от чего голос его стал сиплым. – Сейчас. – Он отложил бумагу и с минуту сидел выпучив глаза, сжав рот,  судорожно сглатывая и то поднимая, то опуская плечи. Наконец он облегченно вздохнул и спросил: – Значит к нам?

Валентин кивнул.

- Учеником?

Валентин снова кивнул.

- А раньше где работал?

Валентин,  тщательно выговаривая каждое слово, доложил:

- В. Проектном. Институте. Заборо. Дренажной. Аппаратуры.

Начальник сделал понимающее лицо:

- Ага. В проектном институте… в Пе-И…Как, как?

- … заборо-дренажной аппаратуры. – Повторил Валентин.

Начальник заржал.

- В пе – и – зе – де – а! Ха- ха-ха! – веселился он.

Валентину, честно говоря, было наплевать и на институт, и  на всё, что было с ним связано, но тут почему-то обиделся и, когда начальник отсмеялся, сказал:

- У вас, между прочим, название тоже не ЮНЕСКО.

Начальник недоумённо уставился на Валентина.

- А как ещё прикажешь называться объединению, которое выпускает центробежные отсосы? И заказчик у нас солидный: Институт Международных Отношений. Во!  Давай документы.

Пока начальник разглядывал паспорт и записку о приёме, Валентин разглядывал кабинет. Собственно разглядывать было нечего, два казённых стола, телефон, несколько разнокалиберных стульев, шкаф да  репродукция картины Репина «Иван Грозный убивает  своего сына», висевшая рядом со стендом «Распоряжения по ЦМШ».

-Скажите, – сказал Валентин после некоторого молчания -  а что такое многоштучная шивердинетка?

- Что же ты  это таких простых вещей не знаешь? – спросил начальник.

Валентин пожал плечами, а тот продолжал:

- Как бы тебе…  Ты одноштучную шевердинетку знаешь?

Валентин не знал и, не зная, что сказать, молчал.

- Ну, вот и это тоже самое только многоштучная. Понял?

Ничего не оставалось, как кивнуть.

- Хорошо! А с этим делом ты как? – начальник выразительно и гулко щёлкнул себя по кадыку.

- Да как сказать? – Валентин смутился – По праздникам разве.

- Смотри, у нас с этим делом строго, чуть что, и за ворота. А теперь вот…

Он нагнулся и полез в нижний ящик стола, при этом что-то звякнуло, судя по звуку посудина да и не одна, долго копался, шелестя бумагами и наконец грохнул на стол здоровенную книгу, из тех, какие и по сию пору кличут  амбарными. Раскрыл её на середине и начал записывать Валентиновы данные. Писал он медленно, высунув язык и корча рожи, как первоклассник.

- Алексеевич, с мягким знаком пишется, или как? – спросил он.

- Без, – ответил Валентин удивившись, – где это в его отчестве можно заподозрить мягкий знак.

Начальник написал: «Инструтажъ по технике безопасности провёлъ» – поставил дату и свою подпись, похожую на крестик. Развернув книгу к Валентину, он ткнул в неё пальцем:

- Здесь распишись.

Валентин поставил свой автограф. Начальник посмотрел на него, потом с уважением на Валентина.

- Лихо! – сказал он и захлопнул книгу.

- Значит, зовут меня Петр Павлович…- начальник хотел еще что-то сказать, но не успел, зазвонил телефон. Петр Павлович кинулся к нему, причем под столом опять, пуще прежнего, загремела посуда.

- Ага.  Ладно. Сейчас. Возьму. Бегу. Есть. Так  точно, – вякал он в трубку. – Иду! – и уже Валентину: – Посиди здесь!

Швырнув трубку на рычаг, он выхватил из стола стакан с коркой хлеба и метнулся к двери, обдав Валентина крутым спиртным духом, так что зашумело в голове и захотелось закусить, хотя бы той же коркой.

Хлопнула дверь,  впустив в кабинет клочок шума, который тут же и растаял, как тает туман, пущенный с мороза в тёплую избу. Валентин заозирался. Видать в его мозгу и впрямь произошла алкогольная реакция, потому как буквы на стенде слегка  двоились.  Так, сейчас разберемся: «Пожарный боевой расчет… нач. см. Л.П. Киряев… см. мастера: Ж.Ы. Пьянчугин… Щ.Й. Портвейнов… Ъ.Ь. Бормотуха…»

Дальше Валентин прочитать не успел, так как вернулся Петр Павлович.

- Ну что?  Пойдем знакомиться с рабочим местом? – спросил он.

Валентин с готовностью встал и вышел вслед за начальником. Выйдя на оперативный простор (то есть на  центральный проход), Петр Павлович вдруг свернул в какую-то щель между станками и уверенно зашагал, огибая то ящики с непонятными деталями, то груды железа, то, перепрыгивая через бесконечные канавы, на дне которых копошилась стружка и ворочались громадные шнеки. Их вид снова напомнил Валентину  о Дантовом аде:  «Оставь надежду всяк  сюда входящий».

Наконец они обогнули здоровый агрегат, и остановились перед столом,  сваренном из уголка и листового железа, за которым сидели и играли в домино человек пять  в замызганных спецовках и в шапках (бобровых, котиковых, кроличьих, пыжиковых, ежиковых). Станки отчаянно грохотали, но голос начальника все равно прозвучал, как глас Иерихонской трубы  в Иорданской пустыне:

- Где Вася?

- Где Вася, где Вася, где Вася, где Вася…- зашуршало под столом.- А Вася, Литр Падлович, спит…

- Как это спит?! Я же его предупреждал!

- Литр Падлович, вы не поняли, он  Speed-info читает.  Да вот же он.

Валентин  оглянулся, по проходу  между станками к ним приближался, одетый в чистую синюю спецовку,       мужик средних лет. Тщательно причесанные волосы, тщательно выбритые щеки, тщательно наглаженная рубашка и галстук, с ума сойти; галстук, да еще без шапки, что на общем фоне выглядело довольно странно. Вообще Васина внешность, произвела на Валентина впечатление благоприятное. Единственно, что того портило, это мешки под глазами и отдающий в синеву нос. Валентину сразу вспомнился антиалкогольный плакат с такими виршами:

- Отчего краснеет нос?

У врача спросил Василий,

Врач ответил на вопрос:

- Лопай больше, будет синий.

Вася подошел и сказал:

- Ну что случилось? Где угодно найдут. А ведь сейчас обед, Литр Падлович, вы это знаете?

На что  Литр Падлович, или  Петр Павлович, как его верней, ответил:

- Ты мне это, Вася, перестань! Ты мне не дури! И вообще, пора бы прекратить спить-инфить  твою мать читать. Сколько тебе было, раз говорено, быть на своем рабочем месте, а тебе хоть  кол на голове чеши, все божья роса!  Что ты на меня уставился, как баран на вошь?  Хватит идиота из себя  дурачиться, ты на работе или кто?

Вася захихикал. Литр Падлович стал фиолетовым и заорал:

- Ты мне крокодиловыми слезами не смейся.  Я те покажу, где Кузькина мать зимует!..

Теперь захихикал Валентин. Литр Падлович поворотился к нему, и так гневно глянул, что у Валентина смех застрял в бронхах и на волю вырвался уже кашлем.

- Вот тебе, Вася, новый ученик, покажи ему, что и как, а через двадцать минут  зайдешь ко мне в кабинет. Понял?

- Уй  компрене! – ответил Вася.

- Я те покажу ..уй! Хам!  Все понял, я спрашиваю?

- Jawohl mein Herr! – только каблуками не щелкнул.

- То-то! – Литр Падлович повернулся к Валентину:

- Как с такими хамами работать?

- Да, – машинально сказал Валентин.

Начальник хрюкнул и величественно удалился. Вася же взял Валентина  за руку и отвел в сторону.

- Тебя как зовут-то?

- Валентин, – ответил Валентин.

- Ну что, Валя, выпить хочешь? – спросил  Вася далее с заговорщицким видом.

Валентин  решил, что на первый раз, дабы поддержать нормальные  отношения с коллективом, отказываться  не  стоит, поэтому сказал:

- Да.

- Вот  и хорошо, пропуск значит у тебя на руках…  Да, у тебя барабульки есть? – спохватился Вася.

- Есть. А сколько надо? – Валентин достал свой бумажник.  – А вот давай  два рваных – сказал Вася.

Валентин дал Васе две денежные бумажки достоинством…  в прочем,  не было у них никакого достоинства, были они грязные и мятые. Вася стал, было пересчитывать  свои сбережения, как его окликнули двое мужиков, из тех, что играли в домино:

- Василий, и нам тоже, – они  протянули деньги – одну  бутылочку.

- Пятьдесят грамм  гонцу, – не отвлекаясь от своего занятия – сказал Вася. Мужики  обрадовано загомонили:  « Ну конечно, нахубля!  Естественно, нахубля!»

Тут появились еще трое:

- Пятьдесят  гонцевых.

Подошли еще несколько работяг.

- Вася, нас не забудь!

- Вася, вот без сдачи!

Вася собирал деньги, не переставая напоминать о гонцевых. А люди все шли.

- Все стоп, – сказал, наконец,  Вася – он вам что, рефрижератор? – и  кивнул на Валентина.

«Я – а??! – изумился  Валентин. -  Как это я?»

Но Вася, не обращая внимания  на его ошарашенный вид, взял его за рукав и сказал:

- Пойдем, по дороге все объясню.

Они вышли на центральный проход, усыпанный опилками.

- Значит так. Вот тебе две сетки, вот деньги, здесь на четырнадцать пузырей. Теперь вот; выходишь через южную проходную, там, через дорогу, магазинчик  «Мавзолей», так называемый, затариваешься и идешь вдоль забора, от проходной влево. Там под забором дыра…

- Мне что туда лезть? – перепугался Валентин, ему совсем не улыбалась эта экспедиция, но отвертеться от нее он уже не видел возможности.

- Да нет! Просто подашь в эту дыру сетки, там буду я, и вали обратно. Не ссы, операция отработана.

- Да я, не это самое, как бы мне не заблудиться, – уныло пробормотал  Валентин.

- Тут не заблудишься. Все прямо да прямо, а там и проходная, сразу за воротами. Компрене ву? – сказал Вася и  заулыбался.

- Уй мсье! Уй компран бьен! – ответил Валентин и вздохнул.

- Ну, давай, жду! -  Вася хлопнул его по плечу. -  Двигай!

Валентин двинул. Вот так, с первых  же шагов  на новом своем поприще, ему пришлось делать то, что он больше всего не любил, а именно, идти за пойлом. На это дело его  не могли подвигнуть даже друзья-приятели; доморощенные философы  и подвальные рок-музыканты, которые гордо именовали себя непонятным словечком, «андеграунд». Когда они приходили в гости к Валентину, то были уже, или затаренные, или после недолгих переговоров бежали в ближайший  гастроном  за красным, потом в ларек  за пивом, на более крепкие напитки  у нищей богемы всегда не хватало денег.

Валентин на правах хозяина всегда оставался дома, разве что частично финансировал эти мероприятия, когда было чем. Короче пускался на все, лишь бы не стоять в очереди среди потных пролетариев. За это друзья его обвиняли в снобизме и отрыве от народных масс, говорили, что для поэта это недопустимо.

«Может быть, может быть, – посмеивался Валентин, – но не вижу  смысла делать то, что мне не хочется, и потом, при наличии воображения, ни к чему испытывать на своей шкуре все, что может подсказать фантазия». Что, верно, то верно, фантазии нищей богеме было не занимать.

Боже мой, о чем только не говорили они  на этих посиделках! Могли спорить до хрипоты весь день, весь вечер и большую часть ночи, никогда не приходя к общему мнению. Расставались под утро, довольные своим интеллектом, своим  мировоззрением и не жалея потраченного времени. После  недолгого сна, Валентин, как правило,  не мог вспомнить, по какому поводу  нынче ломались копья, да и другие, наверно, так же не могли бы  похвастаться истиной, обретенной в жарком споре. Тем не менее, все они гордились собственной значимостью, своими нетрадиционными принципами, которые зачастую оказывались отсутствием всяких принципов, и продолжали диссидентствовать понемногу, как правило, все, ругая  и ожидая, что кто-нибудь похвалит их.  Когда  Валентин подцепил в университетской общаге нехорошую болезнь, и, лечась левомицитином, не имел возможности выпивать наравне с друзьями, то, будучи трезвым, на этих тусовках, он был поражен, какую ахинею могут нести подвыпившие люди. Тогда он, припомнив прошлые сейшены, со стыдом осознал, что и сам он тоже,  прямо скажем, хорош и с тех пор стал скептически относиться ко всему, что говорится в подпитии, в том числе и им самим. Такое вот он сделал открытие;  нельзя эту болтовню принимать всерьез, «мировые проблемы» достаточно сложны, что бы решать их на таком уровне, хотя бы и  умозрительно. Надо принимать ее, болтовню то есть, как  упражнение для языка, не более. Но вот о чем они говорили в последний раз с Майклом  Великорыльским  (обнищавшим потомком новгородских князей, полу философом, полу поэтом, по профессии кочегаром), Валентин запомнил, потому что речь шла о нем самом.

Когда князь  Мишка, хлебнув своего варева, которое он называл грог и  которое варил из вина, пива, чая и еще черт знает из каких ингредиентов, принял на диване горизонтальную позу,  по его мнению, более всего соответствующую дворянину в изгнании, Валентин спросил его; стоит ли ему устраиваться на завод, куда его отчаянно с упорством  довоенного битюга тащит Машка? (Вчерашний скандал был из серии аналогичных скандалов, только более впечатляющим   и посему возымевший некоторое воздействие на Валентина.) Майкл повозился на диване, закинул ногу на ногу и, глядя в потолок, сказал:

- Видишь ли, Валя, твой вопрос, по меньшей мере, некорректен… -  Князь Великорыльский всегда старался изъясняться весомо и культурно, вполне справедливо полагая, что высокое происхождение не дает ему права на плебейский жаргон. Однако это не мешало ему, с дикой похмелюги, лезть без очереди в пивной и матерно ругаться.

- … Так вот, на твой вопрос нельзя ответить однозначно, потому что какому ты совету не последуешь, всегда может наступить момент, когда ты будешь дико сожалеть о принятом  в свое время решении и,  доискиваясь до причин своего положения, ты вспомнишь обо мне. И тут…

- Знаю, знаю! – нетерпеливо перебил Валентин. – Пусть это тебя ни к чему не обязывает, я хочу знать всего на всего твое мнение. А последовать или нет твоему совету, это уж мое дело.

- В таком случае, мое мнение такое, что делать тебе на заводе нечего. Если собираешься приносить пользу обществу, то иди в кочегары, сторожа, дворником, в конце концов. Вот тебе конкретная работа, не отягощающая ум, свободный отныне для мыслей о вечном, и посильные физические нагрузки, не дающие гиподинамии, застать тебя врасплох.

- Но там же ни хрена не платят!

- А ты как думал? – Майкл сел на диване. – Там платят столько, сколько заслуживает такой неквалифицированный труд. Зато у тебя будет  достаточно времени для написания стихов и песенок, которые честно тебе скажу, мне очень нравятся. И хотелось бы, что так и было впредь.

- Почему ты думаешь, что всякая иная работа, может повлиять на творчество? – спросил Валентин.

- Если бы я думал по-другому, или не думал об этом вообще, я бы не работал в кочегарке, – сказал Майкл и  улыбнулся. Потом налил себе и Валентину еще по порции «грога» и назидательно продолжал:

- В этом мире можно быть счастливым только в том случае, если не требуешь от него, от мира, слишком много, – отхлебнув глоток, счел нужным пояснить; – каждая новая вещь определяет твое новое положение в обществе, новое положение налагает новые обязанности, новые обязанности  приносят новые заботы, новые заботы требуют новых вещей. И так до бесконечности.

Валентин спросил:

- Я думаю, что, говоря о «вещах», ты имеешь ввиду предметы материальной культуры?

- Совершенно верно, – вставил Майкл.

- А как обстоит дело с культурой духовной? Скажем там книги, картины или кино.

- Видишь ли, у нас ведь принято заботиться сперва о теле, о плоти, так сказать грешной.

В этом  и заключается ловушка для духа. Любой завод, фабрика, мастерская, а так же гаражи, шахты, рудники, а в равной мере и управленческие структуры,  являются щупальцами «Технологического Монстра»…

- Чево, чево-о? – изумился Валентин. -  На вот бутерброд, закуси!

Майкл отмахнулся:

- Не перебивай старших! Именно «Технологического Монстра», который, захватывая человека в свои объятья, подчиняет его, ставит в свою зависимость и, внушая беспочвенные надежды (в частности надежду на счастливое будущее) заставляет человека производить материальные ценности. Взамен человек получает другие ценности и услуги адекватные его труду, причем платит за это, не только своим  здоровьем и временем…

Валентин перебил:

- Уж не своей ли душой?

Майкл невозмутимо продолжал:

-… Если хочешь, да! Но если точнее, то своей свободой духа. Можешь не обольщаться, не будут тебе нужны ни Толстой, ни Достоевский ни Тарковский с Бунюелем, тоже на хер не будут тебе нужны, а будет тебе нужен дешевый детектив с картинками  «Поле чудес» и «Санта – Барбара». Ни на что другое у тебя сил не достанет. «Технологический Монстр» высасывает из человека все, что оставляют в неприкосновенности колотушка сторожа и метла дворника.

Валентин неловко засмеялся:

- По-твоему выходит, что только сторожа и кочегары  настоящие интеллигенты.

- Не надо, – сердито сказал  Майкл. – Вот этого не надо, не люблю. Ты может, и не сознаешь этого, но тебе предстоит сложный выбор; или материальный достаток, или духовный   рост.

- А компромисс? – спросил Валентин.

- Компромисса здесь быть не может! – торжественно сказал Майкл.

- Слишком категорично. – Задумчиво произнес Валентин. – Не люблю категоричных ответов.

- Как хочешь. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Но тут пришел Моня и  начал жаловаться, что он совершенно не умеет пить в одиночку, просил взять его в компанию третьим,  только, говорил он, его сию минуту оштрафовали на десять экю за не правильный переход улицы. В конце концов, пришлось ему дать денег и послать за вином и консервами…

Валентин остановился и стал наблюдать за работой огромного пресса под управлением чумазого дирижера, опять-таки в шапке ушанке. Пресс ухающими ударами превращал длиннющие латунные полосы в  груды желтых кружочков, похожих на те, которыми в Валентиновом детстве пацаны играли в расшиши и, которые они называли коралки.

Тогда, на той пьянке, все, что Майкл ни говорил об этом «Монстре», было настолько пропитано мистикой, что воспринимать это всерьез было незможно. Однако сейчас, стоя перед прессом и  наблюдая за его осмысленными действиями, (осмысленность движений,  всегда почему-то воспринимается за присутствие разума)  абстрактное чудовище, существовавшее в воспаленном алкоголем мозгу  Майкла, вдруг стало наполняться реальностью, обретать плоть, кровь и смысл существования, совершенно непостижимый, но, тем не менее, вполне осязаемый.

На пульте из непонятных приборов, дергающихся стрелок, циферблатов и мигающих  лампочек, вдруг сложилась ехидная рожа, подмигнула Валентину и показала язык. Валентин вздрогнул. Все пропало. Никаких рож, никакой мистики, обыкновенный пресс, обыкновенный работяга. Но Валентин попробовал представить себя на месте этого пролетария, и стало тошно, на секунду даже почувствовалось, что это пресс, живой, а мужичок – обыкновенный автомат с нехитрой программой. Валентин  потряс головой, повернулся и зашагал к смутно светлеющему выходу, толи  там открытая дверь, толи ворота  распахнутые, толи вообще пролом в стенке, не разобрать издалека.

-… В общем, Валя, ты обречен, – говорил тогда Майкл, – обречен на любом месте быть на самых последних ролях, на самых тяжелых и неблагодарных. Слишком ты  мягкий, беззащитный и честный. Я не говорю, что это плохо, просто в этом случае нельзя быть еще и идеалистом и думать, что все вокруг такие же. Надо быть готовым к любым подлостям со стороны окружающих. Надо принять людское несовершенство за факт и жить уже, исходя из этого. Либо постоянно влезать в конфликты и постоянно оставаться виноватым, либо перестраиваться под окружающий мир. Но ты ведь не перестроишься. Твои идеалы крепки. Крепки ведь?

- Ну, не знаю, – отвечал Валентин.

- Крепки, я вижу. Ну вот, стало быть, на стройке ты будешь месить бетон, подносить доски и кирпичи. Убирать мусор и платить огромные деньги за ремонт своей квартиры, не говорю уж о даче, тебе ее никогда не поднять. В магазине скажем, ты будешь грузчиком, и верхом  твоего бизнеса, будет кусок  колбасы, украденный на закуску и вынесенный в рукаве. Потом будет бессонная ночь, «А вдруг заметили?» В это время продавцы будут красть тоннами, не думая о таких  глупостях, как совесть и ОБХСС. А вот на заводе ты будешь оператором каких-нибудь токарно-револьверных станков, и когда твой наладчик, нажравшись пьян, упадет спать в ящик с ветошью, ты будешь работать и за него, потому что у него оклад, а у тебя сдельная оплата труда и простаивать из-за ненастроенного станка, это терять свои деньги, пожаловаться же начальству на пьянство своего коллеги не позволит неверно понятое благородство.

Валентин подошел к распахнутой двери и теплый воздух, летящий из калориферов, установленных по бокам ворот, вытолкнул его на улицу. Яркий зимний день заставил его зажмуриться.  Когда он открыл глаза, то поразился контрасту между теми. Что он  видел в цехе и тем, что он видел сейчас. Обыкновенная аллейка из тополей в голубом и пушистом инее, синяя от тени тропинка, полузанесенные снегом кустики с засохшими на голых ветках черными ягодами, у которых, по всей видимости, нет ни названия, ни применения, слегка белесое от перистых облаков небо и яркое солнце. Одним  словом, пейзаж, способный улучшить   настроение любому меланхолику. Но у Валентина, от всего ныне увиденного, настроение, как опустилось на квинту, да так и оторопело.  «Мороз и солнце, день  чудесный…» – угрюмо подумал он и, насвистывая «Туман-туман» зашагал к проходной, видневшейся вдали.

Вахтер в квадратной будке, состоявшей сплошь из окон, был прямой противоположностью тому, бывшему майору. Он не обратил на Валентина и его пропуск никакого внимания. Он был угрюм и сосредоточен, все органы его чувств были обращены внутрь себя, и казалось, будто он только что проглотил ужа и прислушивается к желудку, как он там, уж, то есть,  переваривается уже или все-т еще шевелится.

Выйдя за проходную, Валентин обнаружил тихую улочку, без суматошных машин, почти деревенские дома с палисадниками, нестриженные,   заиндевевшие тополя  и провинциальные сугробы, которые нагребли лопатами дворники, а не снегоуборочные комбайны.

Всю эту идиллию нарушало стеклянно-бетонное здание продуктового магазина с винным отделом.  Оно диссонансом врывалось  в окружающий  пейзаж, будто фальшивая нота в стройный аккорд, как впрочем, и серый заводской забор,  уходящий от проходной в плюс-минус бесконечность.

Отоварившись в винном отделе, и позванивая сетками, Валентин пошел обратно. Значит так, влево от проходной сто шагов.  Он двинулся влево. «Стоп, Вася подойдет с той стороны, значит мне надо вправо». Валентин повернулся. Все верно, вон вправо и тропинка ведет, тогда, как влево не вело ничего. Тропинка кончилась. А вот и дыра, как и было, говорено, ну и что же дальше. Валентин растерянно огляделся. Отсюда хорошо была проходная, значит и сам Валентин, был здесь, как на ладони.  «А вдруг, – подумалось ему, – сей стражина,  ужа уже переварил, и теперь ищет новую жертву?»

Стало неуютно.

Тут раздался шорох за забором, и в дыру посыпался снег.

- Вася, ты?! – обрадовано крикнул Валентин.

- Я, я, – ответил Васин голос. -  Давай сюда.

В дыре показалась рука, хватающая воздух. Одна за другой сумки  исчезли за забором.  Опять появилась рука, уже держащая деньги. Васин голос сказал:

- Слушай, сходи еще одну банку возьми. Литр Падлович просил.

- Ты здесь, что ли подождешь? – спросил Валентин.

- Что ты! Холодно. Одну и за пазухой пронесешь.

Пришлось взять деньги и двинуться обратно к магазину.

Тщательно спрятав купленную бутылку за пазуху, и оглядев себя со всех сторон в витрине, Валентин пошел к проходной.  От былой сосредоточенности у вахтера не осталось и следа. Он схватил пропуск и стал внимательно его изучать.  «Ужу, стало быть, кабздец и мне тоже» – подумал Валентин, разглядывая плакат над головой стражника: «Спиртные напитки проносить на территорию завода строго запрещается».  Валентина прошиб горячий пот и чувствуя, как содержимое бутылки, прижатой ремнем к животу, закипает, он смотрел на вахтера, как пациент наркодиспансера на шприц с антабусом и готовился к самому худшему. Но вохранник вернул пропуск и на морде его зажглась неоновая надпись: «Ходют тут всякие».

Содержимое цеха снова обрушилось на  Валентина гулом, лязгом, вспышками, вонью протухшей эмульсии и отработанного машинного масла. Глаза со свету ничего не различали, и Валентин шел, как слепой, вытянув вперед руки и постоянно запинаясь. Обретя зрение, он еле выскочил  из под колес промчавшейся мимо электрокары. Шофер в шапке даже  не пытался его объехать или посигналить. Тоже видать не видел ни хера.

«Не-ет! – думал Валентин, – эти два мира несовместимы. Они не могут существовать вместе, в одно время, под одним солнцем.  Что-то  одно должно исчезнуть; либо мир заснеженных, спящих тополей, где время никуда не торопится, где живут неторопливые люди, знающие, что для познания смысла жизни, достаточно прожить эту жизнь безгрешно и чисто, либо мир бешеных скоростей, немыслимых нагрузок,  стрессов, где каждое мгновение на банковском  счету, выраженное в денежных знаках, где не остается  времени и желания  на  такие мелочи;   как  Вера,  Надежда,  Любовь, их   прекрасно заменяют;   Деньги,  Бизнес,  Секс,   где человек гонится за своим непонятным счастьем по кругу, как бешеный пес за своим хвостом. Мир, которым правит  «Технологический  Монстр».  Да, да! Майкл так и говорил, прогрессом де управляет «Технологический Монстр». Все, что происходит в этой сфере, это результат его эманаций. Возьмем, к примеру, образование.  Если повести это дело надлежащим образом, то есть квалифицированно и бесплатно, то в скором времени мир заполонит куча бездельников, производящих культурные ценности. А на …уя они нужны нашему Монстру? (пересоленное слово, Князь Великорыльский произнес элегантно, с придыханием, как и положено благородному дворянину.) Кто будет таскать камни, копать землю, пасти свиней, строить заводы и на них работать? А со средним образованием прямая дорога к станку, к лопате, к тачке и т. д.  Среднее образование, заметьте, говорил он, занимает господствующее положение в любой стране. И в любой стране высшее образование стоит дорого. Кто может позволить себе такую роскошь? Спрашивал Майкл и отвечал:  Те, у кого есть деньги и, что более  немаловажно, у кого есть связи. Иначе говоря, сын профессора будет профессором, а сын токаря, токарем.  Таким вот образом «Технологический Монстр» регулирует соотношение между плебеями и, как говорится, пролетариями умственного труда. Вот ты, Валя, – продолжал Майкл – и поешь классно и песенки у тебя в кайф, но мамочка твоя не Алла Пугачева, а у тебя, Моня, папаша не Иосиф Кобзон, поэтому, если вы и выбьетесь в люди, то только благодаря чистой случайности, а не благодаря своим талантам.

Вообще-то, говорил он, среднее образование считается первой ступенью на пути к высшему знанию, но на самом деле, на протяжении всех десяти лет, всеми средствами вышибается из ребенка любовь к самопознанию, жестко карается самостоятельность и стремление к творчеству.

Самых же упорных обламывает армия и замужество, а самых -самых стойких Технологический Монстр списывает, как брак, в  ночные сторожа, дворники, кочегары и т.д., обрекая их на нищее существование. Я мог бы и пример привести, да что-то не хочется…

- Ну и какие же цели у твоего Монстра, ваше высокоблагородие? – помнится, спросил Моня.

- А откуда  мне знать его цели вообще? – сказало его высокоблагородие. – Вот на данном этапе его цель, руками людей создать самовоспроизводящуюся и самосовершенствующуюся систему, на   данном этапе он готов удовлетворить наши потребности в еде, питье и т.д. Но, как только такая система будет создана, люди будут предоставлены сами себе.

- Это как понять сами себе? – спросил Валентин.

- А понимать это надо так, что явится, наконец, Апокалиптический зверь, знак которого 666. На многих языках цифра шесть звучит, как секс.  Секс, секс, секс, короче сплошная гребля с пляской, вот что останется человечеству, когда оно будет предоставлено самому себе. Возьмем, к примеру, Эмманюель, нигде не работает, делать ей нечего,  короче предоставлена сама себе, поэтому и сама с собой и с кем попало…

- Мишка! – перебил Моня – только честно, скажи, на какой по счету стопке тебе явилась эта откровение?  Поржали. Впрочем, немного истерично.

Вася встретил Валентина у стенда, на котором значилось: «Показатели ЦИЦ».

- Давай сюда бутылку, я ее  Падлычу отнесу.

Валентин достал из-за пазухи  нагретый пузырь и отдал  Васе.  Вася же, пряча его за  своей пазухой, сказал:

- Я по быстрому. Подожди меня здесь.

Нырнул в какую-то щель и пропал. Валентин от нечего делать, стал разглядывать стенд, отражающий жизнь Цеха инерционных цапцарапок. Такое вот название скрывалось под этой нелепой аббревиатурой, ЦИЦ. Среди запыленных фотографий  «наших передовиков», среди графиков  и  пожелтевших   распоряжений,    внимание  Валентина привлекла  одна бумага,   достаточно  свежая,  хотя бы   потому,  что  отпечатана  она была  нормальным, а не дореволюционным шрифтом, в отличие от остальных. Она гласила:

Приказ по  П.О. Мойка  N, до фига.

В связи с участившимися кражами в гардеробах

приказываю: ценные вещи, деньги, часы, шапки и

т.д. в шкафах не оставлять. Нарушителей данного

приказа наказывать в административном порядке.

Контроль, за выполнением приказа, возложить

на начальников цехов и подразделений.

Заместитель главного

Директора по быту: г. Фюкин Е.Е.

дата, подпись и печать.

«Вот оно что! – подумал Валентин. -  Вот они, почему все  в шапках! Да это же гениально! Почему воруют в раздевалках? Да потому, что там   есть чего  воровать. А убери эту причину и воров не будет. Да такой бы подход в масштабах государства! Отменить одежду совсем. Объявить ее пережитком прошлого и никого уже не разденут в темном переулке. Или, предположим,  ввести поголовные аборты, и продовольственной проблемы, как  не бывало! Как там поется:

Если у вас нету тети,

Ее не отравит сосед.

А ежили вы не живете,

Пам-пам-па-рам… и так далее.

Да нет, что там, здорово придумано, здорово!..»

Тут вернулся Вася почему-то со  стороны противоположной той, которой уходил.

- Пойдем, – сказал он. – Все в ажуре, Падлычу отдал, с остальных гонцевые собрал, закусить спроворил, давай за мной!

Свернув в неприметный проход, они углубились в лабиринт станков. Под ногами дергались какие-то шланги, похожие на бронированных змей, суставчатые, железные лапы  переносили над головой огромные заготовки, с которых сыпалась колючая окалина. То и дело приходилось карабкаться по скользким от масла лестницам, то вверх, то вниз. Из-за сетчатых ограждений  летели фонтаны искр.  Валентин всерьез подумал о  клубке ниток, а то, как же иначе выбраться отсюда.

- Не отставай! – крикнул Вася.

Валентин заторопился, было, как вдруг,  что-то хапнуло его за рукав и потащило вбок.

- Э-э-э-э! – заорал он.

Вася мигом подскочил и сильно дернул его за  другую руку. Ткань на рукаве треснула. Оттащив Валентина в сторону, он начал прилаживать выдранный клок на место.

- Да, – сказал Вася. – Могло бы быть хуже. Ты все-таки смотри по сторонам.

Валентин смотрел в ту дыру, в которую он только что чуть не уехал. Там было темно и в этой темноте что-то   металлически чавкало.   «А  вот и пещера  Минотавра! – подумал он, –  значит, здесь должны быть и Сцилла с Харибдою, сирены, а так же все остальные мифологические страсти-мордасти с поправкой на двадцатый век».

- Ладно, – сказал Вася. – Баба зашьет. У тебя есть баба? Ты хоть женат?

- Нет еще, – ответил Валентин. – Да, Василий, у меня тут подруга работает на складе готовой продукции, туда  как пройти?

- А какой номер склада?

- Третий, кажется.

- Это недалеко. Потом покажу, сперва пойдем похмелимся.

Почему Вася решил, что Валентин с похмелья, было непонятно.

Еще немного попетляв по этому «Лабиринту Минотавра», подошли они, наконец, к противопожарному щиту, который, как оказалось, и был их конечной целью. На щите, выкрашенном красной краскою, висел одинокий,  ржавый лом и ничего более не висело, если не считать надписи мелом; «Гори, гори ясно» и плаката, с которого пышноусый пожарник, в дореволюционной каске с гребнем, грозил пальцем. Внизу была надпись:  «После работы не забудь выпить и закусить».

Вася скрылся за щитом. Валентин, последовав за  ним, оказался в укромном закутке, где стояли железная лавка и железный столик. Стенами служили два электрошкафа от каких-то станков, шкаф из гардероба и уже известный нам пожарный щит.

- Вот. Это мой уголок, под названием ресторан «Железка» – гордо сказал Вася.

Он снял замок со шкафа и открыл дверцы, оклеенные изнутри фотографиями всевозможных рок групп и голых баб. Впрочем, баб было гораздо больше.

- Меню на сегодня; – продолжал он – из холодных закусок;  огурцы соленые, весьма закусостимулирующий продукт, рекомендую, хлеб черный, соль мелкая, соль крупная. Далее, горячего нет, из напитков же водка «Русская» и вода из-под крана.

Говоря это, он ловко, одним ударом по донышку, открыл бутылку, плеснул в два стакана  на спичечный коробок, убрал остаток в шкаф и повернулся к Валентину.

- Ты чего стоишь? Садись. Сюда никто не придет, так что не бойся.

- А я и не боюсь. – Валентин сел.

- Ну, давай! – Вася пододвинул ему стакан, сам взял другой. – За трудовой, так сказать, почин.

Чокнулся с Валентином и «Ам!» только кадык дернулся. По всему чувствовалось, что у Васи по этому делу (щелчок по кадыку) стаж немалый, казалось, что он с такою же легкостью мог бы выпить и стакан, налитый до краев, да что там стакан, было бы ведро, и ведро бы выпил. Валентин же, гадливо морщась, сквозь зубы и за несколько глотков выцедил вонючую жидкость и сразу же зажал рот рукой. По щекам покатились слезы.

- Водички, водички! – засуетился Вася, протягивая ему банку с водой. – Водичкой запей!

- Валентин помотал головой и взял с мокрой газеты вялый огурец.

- Я вообще-то редко пью, – сказал он жуя. – И еще реже водку.

Вася тоже укусил огурец, который до этого сладострастно обнюхивал.

- Ничего, привыкнешь. Здесь без  этого никак.

Выпитая водка  растеклась по внутренностям Валентина, как горячая лава по склонам  Ключевской сопки, опалила сады души и подожгла цветники сердца, вслед за этим незамедлительно стукнула в голову, которая ни с того ни с сего отозвалась музыкой. Валентин  прислушался. Огромный хор, харь этак в сто, могуче и вольготно выводил:

Многая  лета-а,  многая  ле-е-ета…

Окруженный бацаньем, бряцаньем, скрежетанием и визгом, лился этот мотив как паводок через затопленный лес. Валентину представились монашки в серых одеяниях и белых платках, умильно сложившие руки на груди, а так же,  пузатые басы в рясах, разевающие квадратные, бородатые пасти.  И тут же вспомнилась такая теория; что, мол, достаточно плотный шум, или иначе белый шум, каковым и является шум заводской, содержит в себе миллионы нот, всевозможных тембров и  ежели выделить нужные, то можно услышать какую угодно музыку.  «Вот я и выделил, – думал далее Валентин – и раз можно любую, то хочу я услышать что-нибудь этакое…»  И, словно повинуясь знаку неведомого регента, хор грянул плясовую:

«… Маруся, раз-два три,  калина,

Чернявая дивчина…»

Заблажили монашки, взявшись за руки и идя хороводом:

«…В саду ягоду рвала…»

Рявкали басы, сигая вприсядку, подобрав длинные рясы.

Песню про Марусю, оскоромившийся хор, допел до конца и начал ее же по новой. Валентину надоело  и, помотав головой, он с трудом переключил свое внимание на Васю.  А Вася что-то рассказывал. И рассказывал Вася, надо полагать, анекдот:

- … вот он и говорит ей: «Сперва список блюдей, а потом и тебю!» – он мелко засмеялся и, вытерев выступивший на лбу пот, предложил:

- Ну что? Еще по одной?

- Давай! – кивнул Валентин и спохватился. -  А тебе не попадет, что ты не работаешь?

Вася поскучнел.

- От кого?

- Ну, хотя бы  от Литра Падлыча. – Предположил Валентин.

Вася махнул рукой и сказал:

- Он уж спит, поди, под своим столом и сны кошмарные смотрит.

- Так что здесь за пьянку и наказать некому? – удивился Валентин. – А Падлыч говорил, что тут строго…

- Ну почему некому, – сказал Вася, – есть кому наказать, только без толку.

- Ну, а сам тогда как думаешь, – продолжал допытываться Валентин, – ведь если ты здесь пьешь со мною, значит простаиваешь и стало быть, теряешь свои деньги.

- Да тебе то что?

- Мне то пока как раз ничего, это ты не заработаешь, твои деньги то.

- Деньги, – повторил Вася, – не заработаешь. И замолчал.

Молча разлил по стаканам и, подняв свой на уровень глаз, сказал:

- Дружище, Валя. Деньги на заводе зарабатываются  двумя способами. Первый – это когда стоишь у  станка и рвешь свою жопу, а второй, когда свою жопу не рвешь, зато лижешь чужую, – помолчал и пояснил – Начальству. Причем второй способ гораздо результативнее.

Так выпьем за то, чтоб у тебя этих талантов не оказалось!

И выпил. Валентин выпил тоже, причем вторая прошла гораздо лучше.

- Ты, видать, на заводе не рабатывал, а я, как выгнали меня из института, так сюда  пришел и работаю здесь уже пятнадцать лет. Так, что, наверно, мне виднее.

«Ему виднее, – думал Валентин. – Помнится, примерно, так же говорил и Майкл. Когда Валентин с Моней  начали высмеивать  «Откровение Михаила-кочегара», выясняя минимальную дозу спиртного, необходимую, чтобы принять этот бред всерьез, тот неожиданно остервенился.  «Вы, – гневно говорил он, – несмышленые сперматозоиды,  щенки и сосунки! Я, – стучал он себя пальцем в грудь, отдал производству двадцать своих лучших лет, пахал так, как и неграм не снилось, был ударником комунестичеготуда и палат каменных не заработал, а заработал я три профессиональных заболевания; контрактура на правой кисти, варикозное расширение вен на обоих ногах и алкоголизм. Так что, мне виднее!»

А Вася все разорялся:

- …Прибегает тут Литр Падлович; «Мужички, план горит нахубля! Надо спасать, нахубля! Сверхурочные нахубля! И так далее нахубля! Накажу нахубля!» Ну начальник, он иначе и не может. У него для общения с нами один метод, – Ипатов, что означает: подчиненных надо ипать, ипать и ипать! Нам бы послать его как можно дальше, так ведь нет. Мужички вместо этого давай ишачить,  зарабатывать авральный рубль. А я во! – Вася сотворил классический жест наш совковый  «Fuck you», который состоит в том, чтобы показать кулак, приставив локоть к гульфику.

- Я восемь часиков отдал и привет. Ну  не выполним  мы этот  план, солнце, что ли погаснет? Или зима никогда не кончится, или свето конец настанет. А выполним, у меня что, дочка перестанет болеть? Или жена перестанет шляться? Деньги, премиальные, – презрительно гнусавил он. – На хрен они мне сдались, если на них не купишь самого главного, без чего совсем невпротык. Лучше плюнуть на них и растереть. Вот так.

Вася плюнул на пол и растер.  Валентин машинально посмотрел на его ботинок. Денег под ним не было.

- А вот мне нужны деньги, – сказал он.

- Ну и заработаешь!  Хватит тебе одеться,  обуться, на выпить и закусить хватит.  А лишних нам не надо, лишние наши бабы на любовников тратят. Запомни еще один закон социалистического производства, да и капиталистического тоже: «Кто больше всех работает, тот больше всех и получает пиздюлей.» А теперь, давай еще по одной.

Выпили еще по одной.  В голове у Валентина уже шумел прибой баллов этак в пять и распоясавшийся хор гремел Гимн Советского Союза. Вася опять смеялся, вытирая пот со лба и, кажется, собирался рассказать новый анекдот, но Валентин перебил:

- Вася, как бы мне к подруге  сходить, а?

- Ах, да! – воскликнул Вася, – а я и забыл. Пойдем покажу. Да и мне пора показаться у станка, потому как, плевать на работу плюй, но исподтишка, исподтишка, – приговаривал он, выбираясь из-за стола, – а то ведь руководители среднего звена тоже плюнуть, могут, – бормотал он, отцепляя спецовку от гвоздя, торчащего из щита. – Теперь ведь незаменимых людей нет. А что это значит? – он вдруг резко остановился, повернулся и, подняв палец, изрек:                   – А это значит, что на место любого болвана, – Вася повел рукой, как бы приглашая удостовериться, что кругом действительно одни болваны. – Можно поставить другого первого попавшегося болвана и ничего не изменится. А можно и вообще никого не ставить. Р-разогнать всех на хер и все будет по-прежнему. Такая вот тут метаарифметика.

Вася подвел Валентина к воротам, за которыми оказался, уходящий в дали необъятные, коридор. Свисающие с потолка редкие лампочки, едва освещали пыльный бетонный пол и стены, сложенные из стеклянных кирпичей. Кое-где, за этими стенами виднелся свет.

- Вот, а теперь – сказал Вася, вглядываясь вдаль, прищурив один глаз. – А теперь, иди прямо и по левую  сторону будет вывеска  «Электромеханическое депо», это и есть склад N3.

- Слушай, Вася, – сказал Валентин, – а почему  здесь все вывески перепутаны, вот ты говоришь депо, а там склад оказывается.

Вася  полез в голову чесать:

- Ну не знаю. Как-то  привыкли уже все, а повесишь правильно, так путаться будут. Да это что, смотри прихотнется в сортир, иди только в тот, где буква «Ж», а то конфуз случится.

- Вот спасибо, что предупредил, – сказал Валентин, глядя на дверь неподалеку, на которой красовалась приветливая  «М».

- Ну ладно, я пошел обратно, а ты давай быстрей, у нас еще там осталось некоторое количество граммов, а именно  целый пузырь.

Вася подмигнул и ушел, а Валентин пошел искать. «Эектромеханическое   депо». Как ни странно, но по  мере углубления в эту кишку, шум не пропадал, и Гимн СССР гремел по-прежнему.

«Ну ладно, – думал Валентин – Этот Вася, надо полагать сачок чистейшей воды… Сою-у-уз нерушимый… но это ничего. Я сам  сачок. И Майкл сачок и Моня, и вообще все мои друзья сачки. И это хорошо. Ведь что такое сачок? Это, друзья мои, наиполезнейшее существо в государстве, даже не в государстве, а во всем мире. И полезен он тем, хотя бы, что от него при максимуме отдачи, минимум вреда. Вот сидит он, скажем в своей конторе, ковыряет в носу и ни о чем  таком особенном не думает. И правильно делает, ведь начни он думать, то от ума великого такого наворотит… Сплотила навеки Великая Ру-у-усь… Вот один лауреат нобелевский, как его… сидел. Сидел, ерзал, ерзал… и газ выдумал. Кучу народу потом потравили. В первую мировую, кажется…

А другой? Тоже, понимаешь, не ковырялось ему в носу спокойно, взял  да бомбу атомну выдумал… Да здравствует созданный волей…  А третий, поди сейчас, вместо того, чтобы мух ноздрёй имать, шарахается по кабинету из угла в угол и вскоре таким чудом мир осчастливит, что и вообще жить невмоготу станет.  …Славься отечество…  Или возьмем, к примеру, друзья мои, этот цех, куда я нынче поступил; отравляет атмосферу, загрязняет окружающую среду, калечит людей, (Производственный травматизм высок, товарищи, но об этом не говорят, так что, тш-ш-ш.)…  Союз нерушимый, Тьфу…  о чем это я? Ах да! Груды металла превращаются в стружку и чего ради? Чтобы сделать многоштучную шивердинетку!!! Вот, вы знаете, что это такое? Нет. А одноштучная? И слыхом не видывали. Я тоже не знаю. А ведь я и образован и начитан и с техникой знаком, так сказать кибернетикой, кинематикой, къебенематикой, а вот, поди ж  ты. Первый раз сегодня услышал. Но я еще конечно, узнаю, что это такое. Потом. Но сейчас я твердо знаю одно; к моей жизни и к жизни моих друзей, эта штуковина отношения не имеет. Так, что прав Вася, если всех отсюда выгнать, ворота закрыть и наглухо замуровать бетоном, как четвертый блок Чернобыльской АЭС, ничего не изменится. Куда разве всех этих сачков девать? Послать, разве делать какие-нибудь кривоременные хуенвалы. Но так опять  ерунда получится. Значит не надо никого выгонять, не надо ничего закрывать и замуровывать. Все здесь крутится-вертится, продукция выпускается, деньги люди получают. А поскольку вкалываешь ли ты, дурака ли валяешь, все равно ничего не меняется, ни в мировом масштабе, ни в масштабе сберкнижки, то лучше сачковать. Ни копоти от тебя, ни отходов. Налицо экономия сырья и весомый вклад в дело экологии. Так, что да здравствует его Величество Сачок! Вот он сидит, атмосферу  не загрязняет, озоновые дыры не увеличивает, реки не отравляет, порох не изобретает, вообще ни хрена не делает и вид у него такой, какой бывает у Мони, после третьего стакана вина, когда он распевает свои Мантры:  «Хари Кришна, Кришна Рама, Рамы двери, двери хари…»  Да ему памятник надо ставить, не Моне, конечно, а сачку. С Мони срисовать, разве что.

А вот возразят мне, софисты-казуисты, говоря проще безответственные болтуны. Не сказать крепче радикалы; мол, вдруг вот от этого самого бездельника и зависит, скажем, сооружение очистных, для производственных стоков, или изобретение фильтров каких-нибудь, таких сяких, для обильно чадящих труб, или еще чего-нибудь в этом роде, а он сидит, подлец этакий  и рогом не пошевелит. Как же тут быть? Так вот нет! Нет, говорю я, софистам-казуистам,  безответственным и не сказать крепче. Нет! Это сачок, этот божий человек, делает то, что он и должен делать, а именно: ни хрена не делает. Если бы он был на месте того, у кого в свое время шило в заднице вертелось, то не было бы, ни морей рукотворных, ни дождей метановых, ни каких других безобразий. Сидит себе человек и ладно, пусть себе сидит, ведь заставь его чего-нибудь сделать, все равно ничего ни изменится, только деньги народные растратит и не на что будет ему памятник поставить. Нобелевской премии ему не надо, разве что  даром, но это дело немыслимое. Так он и не претендует. Знай, себе зевает, а все вокруг идет своим порядком, деревья поглощают углекислоту, выделяя кислород, снежок выпал, зима, стало быть, за ней весна, снег сойдет, зазеленеют поля и огороды и произрастет на них всякий полезный овощ и фрукт, по осени дождутся, наконец, казни бычки, барашки, свинюшки и прочие лошади. Все это прямиком в город, в магазины, кое-что под прилавок, но и нашему сачку перепадет.

А вот возражают мне опять, «эти самые и так далее, не сказать еще»: а как, мол, быть с теми, кто от зари до зари пашет, сеет, веет, жнет и, так сказать, пасет? Разве справедливо, говорят мне, что они,  как трудолюбивые пчелы, кормят, поят, одевают, обувают, кучу отъевшихся бездельников – трутней? Ведь если они, севцы-жнецы, похерят свою работу, то кризис продовольственный случится, а там глядишь, и карточки пойдут, пайки, голод одним словом.

Ну кризис у нас и так  в наличии. И потому, как раз что косари-пахари ударно косят и жнут свои кровные огороды, а на колхозные поля приглашают шефов. У каждого колхоза есть шефы. Правда, какая от них помощь, только пьют, да закусывают. Был я как-то в такой шефской бригаде и вот раз приходит к нам председатель, поинтересоваться, почему мы не выходим на работу. Причина, надо сказать, была у нас все та же, но наш старший сказал в том смысле, что нам «по». На что председатель отвечал примерно так: «Это нам «по», у нас есть у каждого и огород и скотина,  а вот у вас этого нет, всё ваше,  во-он на том поле и во-он в том коровнике, но, поскольку работу спрашивают с меня, то как бы вам ни было «по» и как бы вы меня не посылали «на»,  в поле я вас вытащу хотя бы и «за». И он был,  безусловно, прав, этот хитрован. Может быть и нашему сачку хотелось бы стать хозяином нескольких десятин. Да только досталось ему место производить какие-нибудь… Э-э-э…».

Валентин остановился около огромных ворот в стене, коридор же, уходил вдаль, смыкаясь в бесконечности  в черную точку. Над воротами висела вывеска: «Электромеханическое депо». На двери в воротах висела на соплях бумажка. Он пригляделся; точно на соплях.  «Склад пиздоструйных тулпеток» гласила она.

«Вот именно, – подумал Валентин –досталось ему место производить какие-нибудь пиздоструйные тулпетки!» и постучал. Никто не отозвался. Выждав минуту, другую, он подергал дверь. Та не открывалась. Тогда он постучал еще громче и продолжительней.

- Чего стучишь? – раздался из-за двери визгливый Машкин голос. – Звонка не видишь,  что ли?

Дверь задергалась. Загрохотали, какие то засовы, запоры, задвижки, еще невесть какие за. Потом с отвратительным скрипом, будто трамвай на крутом повороте, дверь провернулась на ржавых петлях и в открывшуюся щель, высунулась хмурая Машка.

- Ой! Валя! Зашел таки! – заулыбалась она и отстранилась от прохода. – Заходи давай!

Валентин зашел. Помещение, куда он попал, казалось, имело одну только стену, ту, где ворота.  Вправо, влево. Прямо и вверх, уходили громадные стеллажи, уставленные сетчатыми сборками, на которых поблескивали  какие-то детали, вероятно, те самые, которые пиздоструйные.

Машка села за стол, стоящий в стороне от ворот, рядом с которым висела множество полок с всевозможными книгами учета, ящиками с карточками и всякой другой канцелярской дрянью. Над столом на стене светил пыльный плафон, в котором виднелась дохлая  мошкара.

- Ну как ты? – спросила Машка, разлиновывая толстенную книгу.

- Да вот устроился. Пришел посмотреть, как ты работаешь, – ответил Валентин своим коленям, чтоб не унюхала Машка винного духа.

- Чего тут смотреть. Ой. Да ты выпил!

Учуяла таки.

Она  отложила карандаш и линейку и укоризненно поглядела на Валентина своими зелеными глазами.

- И это в первый же день! Не стыдно харе-то?

Валентиновой  харе стало стыдно, и она, харя то есть,  стала оправдываться:

- За знакомство с мужиками.  Уж и нельзя что ли?

Машка опять взялась  за карандаш и сказала:

- Горе ты мое. С Васей, поди, пил?

Валентин удивился:

- А ты его, откуда знаешь?

- Да, господи! Кто ж, Васю-то не знает? Тут тем летом с ним такая история вышла.

Приезжает, значит к нам на завод французская делегация. Ну и естественно, как водится, мусор повымели, где надо покрасили, где надо побелили, а где и вообще закрыли, что б не позорится. Короче. Навели марафет. Ну и идет себе делегация   по цеху, начальники наши вокруг иностранцев на цирлах бегают, как балерины на пуантах, что-то объясняют, французы важно так кивают, понимаем мол, а сами ни хрена не понимают, потому, что переводчик где то отстал и заблудился, его, кстати, только через два года на сырьевом складе поймали одичавшего совсем.  Во-от.  Идут они, значит, скучают и вдруг видят: Вася! Пьянющий!  Невооруженным глазом видно, еле на ногах стоит, за станок держится, но работает. Французы к нему, окружили, по своему что-то лопочут, а Вася им по ихнему отвечает, бойко так. Французы оживились, смеются, про директоров забыли, Васю по плечу хлопают: «Мон шер ами Васья!» Директора переглядываются, краснеют, бледнеют, потеют, не знают, что и делать. Вдруг видят, один француз достает, плоскую такую бутылочку коньяку и Васе.  Тот пробку свинтил, понюхал и хвать ее за  один глоток.  « Я  представляю» – подумал  Валентин. – Короче до конца смены они с Васей толклись.  Наверно ждали, что он  упадет, и естественно не дождались. Тот, что коньяком Васю угощал, все бутылочку нюхал, засомневался видать, коньяк ли там был.  Васе потом премию дали, дескать, не посрамил, а вот Литру, вашему, Падловичу вломили, помнится…

Тут Машкин рассказ был прерван. Над головой у Валентина заверещал электрический звонок. Машка встала, подошла к воротам и нажала на красную кнопку на встроенном в стене пульте. Ворота медленно распахнулись, и в склад вкатился электрокар с прицепом, доверху груженые этими самыми тулпетками.  Водитель в камуфляже и перепоясанный ремнем, на котором висела кобура, (явно не пустая) и штык-нож, выпрыгнул из машины и пошел к столу, на ходу доставая из нагрудного кармана какие-то бумаги.  Второй же, сидевший рядом, одетый в ватник и шапке-ушанке остался в кабине, поставив старинный карабин со штыком, между колен.

Машка закрыла ворота и села на место. Водила подошел, подал ей свои бумаги, поздоровался с Валентином за руку и стал смотреть, что Машка записывает в своем гроссбухе.

- Семьсот восемьдесят сборок! Как одна, – сказал водила.

- Пересчитать что ли? – Машка глядела на него.

- Обижаешь, Марья Сергеевна! – притворно обиделся тот.

- Тогда распишись. – Она протянула ему шариковую ручку и, глядя, как он выводит свою фамилию, спросила:

- Когда обратно – то вернетесь?

- Да завтра, часикам к двум, – ответил мужик, выпрямляясь и поправляя тяжелую кобуру.

- Ну ладно, езжайте.  Поесть-то хоть взяли с собой?

- А как же! – водила подмигнул Валентину, – и поесть взяли и попить!

Он повернулся и пошел к своей машине.

Когда электрокар, подвывая и погромыхивая, растворился в лабиринте стеллажей, Валентин  спросил:

- Что это они так надолго?

- Да так. Путь то нелегкий. Тут два года назад двое совсем пропали, – спокойно ответила Машка. Валентин хотел, было спросить, как это пропали, но не успел. Где-то в глубине стеллажей, на отчаянной верхотуре, раздался дикий хохот. Какая то помесь воплей осла и гиены гулко перекатывалась под сводами склада, усиленная многократным  эхом. Валентин съежился, чувствуя, как по хребту забегали молодые тараканы. Вопль внезапно оборвался. Снова стало тихо, только там, где только что веселился этот неведомый бастард, что-то просыпалось с металлическим стуком.

Валентин покосился на Машку. Та, как ни в чем ни бывало, продолжала чертить в своем фолианте.

- Во, бля! Машка, что хоть это такое?

- А не знаю, Валя, – откликнулась она. – Много тут всякого, непонятного, – немного помолчала и добавила:

- Это вот не страшно, а вот ночью, говорят, тут тако-ое бывает.  Только у меня на ночное дежурство допуска нет, а жаль.

- Что жаль? – недоуменно спросил Валентин.

- Жаль, говорю, допуска нет, ночью платят больше.

«Ну-ка на хер! -  подумал Валентин, – была бы у меня возможность, я тебе не дал бы и днем здесь работать!»  А вслух сказал:

- Всех денег не заработаешь.

- А мне всех и не надо! – Машка заложила руки за голову и потянулась. – А мне всех и не надо, а надо мне ровно столько, чтобы не нуждаться в самом необходимом. Чтоб моя семья была сыта, одета, обута, и  не  я бы   бегала к соседке занять до получки, а она ко мне.

- Мещанское счастье, – пристыжено пробормотал Валентин.

- Да! – с вызовом сказала Машка. – Да, мещанское! Мне некогда думать о высоких материях, у меня и без этого забот хватит.  И вообще, через полгода у меня ребенок будет. А ты…  а ты… а  ты…, как хочешь, и без тебя обойдусь!

Она вдруг ткнулась лицом в ладони и заплакала.

«Вот те на!» – растерянно подумал Валентин.

- Маш, да ты чего? Да ты перестань, – принялся он ее успокаивать. «Воды бы, да где ее тут взять».  Валентин встал, положил ей руки на плечи.

- Ну прекрати, успокойся, – он легонько потряс ее. – Что ж ты раньше то не говорила?

- Чтоб на аборт не послал! – хлюпая носом, проплакала она.

- Да что ты! С чего ты взяла? Я даже рад! – соврал Валентин. Честно говоря, он совсем забыл, что от совместной половой  жизни могут случиться дети. -  Я даже рад, – врал он дальше. – И если б знал раньше… – тут он не договорил, потому, что не знал, что бы тогда.

Машка потихоньку успокаивалась.  Последний раз всхлипнула, вынула из кармана халата носовой платок и стала вытирать глаза.

- Ну вот, у тебя вся краска потекла, – сказал Валентин, глядя на ее лицо, по которому от глаз к подбородку протянулись темные полосы.

- И вообще, если разобраться…  – начал, было, он, но продолжить не успел. Под необъятными сводами склада, вновь раскатился взвизгивающий хохот, от которого сердце на некоторое время забывало для чего оно собственно предназначено. Так, вероятно, мог ржать конь Калигулы, узнав, что хозяин собирается сделать его консулом.

Машка вдруг вскочила, и грязно выругавшись, полезла под стол. Оттуда она вытащила здоровенную метлу и, ухватив ее, как двуручный меч, ринулась в проход между стеллажами, туда, откуда раздавался этот непотребный гогот. Оторопевший Валентин, последовал за ней. Машка, раскрашенная, как индеец, вышедший на тропу войны, выглядела совершенной ведьмой с Лысой горы, казалось, сейчас она вскочит на метлу и полетит наводить порядок.

- Вот я вас! – заорала она, размахивая своим оружием – Сволочи хуежопоголовые! Достали же!

Машка обманула ожидание Валентина и не воспарила. Теперь сквозь налет потекшей косметики она показалась ему обыкновенной деревенской бабой, гоняющей соседскую свинью со своих грядок. Да она и была деревенской фефелой, приехавшей из далекой провинции, завоевывать город и, в конце концов,  его завоевавшая.

- А ну кыш! – продолжала орать она. – Безобразие, блин!

Широко размахнувшись, Машка швырнула метлу вдаль, как молот. Безобразие немедленно прекратилось. Только шарахалось застрявшее между стеллажами перепуганное эхо, да затихал вдали  топот ног, вернее, цокот копыт, если судить по звуку.

Валентин сходил за метлой, даже без хозяйки улетевшей на порядочное расстояние и  с  Машкой  вернулся к столу. Аккуратно поставив метлу в угол, Машка села, достала косметичку и, глядясь в зеркальце, спросила:

- Ну и что ты мне собирался сказать?

- Я? Чего я хотел…  Ах,  да! – Валентин заменжевался. – Я вообще-то хотел сказать, ну на счет заявления в загс, так это хоть сейчас, вот прямо завтра и подадим или в субботу, и зачем слезы, не понимаю, радоваться надо. – Тут он смутился еще больше и еле выдавил. – Я же люблю тебя!

Ну никак, никак, он не мог себя  научить произносить легко и просто такие слова, между делом, походя. Был он романтик и идеалист. И объяснение в любви, для него требовало соответствующих декораций. К примеру, нарядное платье, костюмчик-тройка, букет безумно красивых и более безумно дорогих роз, ужин в отдельном кабинете, с шампанским и ананасами, полу объятие в танце, под тихую музыку, что-нибудь вроде «Тень улыбки» или «Sommer  Time», а потом, полная Луна, шепот звезд, таинственный, будоражащий железы внутренней секреции, запах духов… и, встав на колени, произнести, наконец…  А тут? Валентин беспомощно огляделся. Машка, вытаращившись в зеркальце, старательно подводила ресницы.

- Пойду я, – сказал Валентин.

- Да сиди. Куда заторопился?

- Да так. Посмотреть надо, где работать буду, – помолчал, потом спросил:

- Ты что, мне не веришь?

- Это ты о чем? – невнятно спросила Машка, подкрашивая губы.

- О том, что я тебя люблю, – с трудом провернул Валентин непокорный язык.

Машка оторвалась от зеркала, посмотрела на Валентина и засмеялась:

- О, Господи, да разве в этом дело?

Валентин насупился:

- Ну  вот, ты и повеселела. А я тогда пойду.

- Да иди уж! Не пей только больше!

- Не буду, – опять соврал Валентин, открывая дверь.

Ему вдруг неудержимо захотелось выпить. Полстакана, даже нет, стакан,  пусть  теплой, пусть без закуски, только сейчас немедленно, чтобы погасло это, невесть откуда взявшееся раздражение.

«Так, – подумал Валентин. – Дипсомания  – это внезапно появляющееся стремление к пьянству… так кажется». А раздражение разливалось,  как фекальная лужа из засоренной канализации по асфальту, ища стока и объект приложения. Валентин попытался проанализировать это, не слишком знакомое доселе чувство. На кого ему собственно сердиться? На себя? Глупо. На Машку?  Не за что. На завод?..

Он вдруг почувствовал, что устал. Не физически, нет, это было какое-то опустошение, мозговой климакс какой-то. Словно, проезжавший мимо грузовик, плеснул из колдобины в его окно грязью, и все сделалось серым и мутным; трава, деревья, солнце стали рисунком, исполненным карандашом два М и  неаккуратно растертым хлебным мякишем. Мысли и чувства стали плоскими, как каля-маля художника трех лет от роду незнакомого с понятием перспективы. Валентин устал от всех этих явных и скрытых глупостей, несообразностей, зловещих тайн, разгадывать которые, ему не хотелось, да и не было смысла. Вернее смысл был, но не его, Валентина, смысл. И дело обстояло, таким образом, что; или ему немедленно, сию секунду, не оглядываясь, бежать  отсюда со всех ног к едрене фене, или  принять все, как есть. В последнем случае, через некоторое время, все встанет на свои места. Не будет сомнений, потому, что не будет вопросов, зачем они, вопросы-то, когда и так все ясно, а ежели не ясно, то значит так и надо, не будет больше песенок, потому что, зачем они нужны. Не будет ночных споров с друзьями за чашкой пунша, о чем спорить, если истина поймана кольцом Гименея, препарирована, на предмет здравого смысла, заспиртована и заперта в шкафу под названием «Ненужные вещи». Да и друзей не будет, вполне хватит и собутыльников, ведь друзья отнимают так много времени, а когда спрашивается строить замок филистерского благополучия, в котором будет воспитываться новое поколение мещан?

И полетов в цветных снах тоже не будет. Разве могут сниться такие легкомысленные сны, такому серьезному человеку, который  солидно и компетентно, рассуждает о внутренней и внешней политике, о молодой картошке, о дурах бабах, о домино и премиальных? Не будет больше щенячьей радости при виде радуги, будет  сдержанное удовлетворение, что, вот, мол, дождик прошел, стало быть, в этом годе помидоры удадутся не в пример прошлому разу.  Не будет дум о бесконечности и тайнах мироздания при взгляде на звезды, а будут опасливые мысли, «не подморозило бы».  Многого больше не будет, но много и останется.

Скажем рабочая гордость. Гордись своим званием рабочий. Как ты ловко и четко работаешь; вставляешь деталь, нажимаешь черную кнопку, нажимаешь красную кнопку, вынимаешь деталь…  und nocheinmal… И совесть рабочая останется, которая не позволит спокойно отнестись к тому, что коллега по работе за тот же труд получает гораздо больше. И не позволит она, конечно, просто так лежать штабелю досок на заводском дворе, когда на даче не из чего сколотить сарай. И стаканчик останется и колбаса вареная за два двадцать. И тоска, тоска…

А лет этак через  …цать, заглотив за пожарным щитом дозу и сметая с усов вермишель, которой закусить изволил, будешь втолковывать какому-нибудь, с жалостью глядящему на твой горб, доброхоту; мол у меня, скажешь ты, трое, растут как на дрожжах, их одеть, обуть, накормить надо, вот и тянусь я в жилу. Старший то у меня, во уже какой жлоб, надежда моя, не бросит, чай, батьку в старости…

И как-нибудь, в ответ на родительскую оплеуху, получив от старшего сыночки в рыло, будешь размазывать по морде кровь и слезы, и жаловаться неизвестно кому:   «Я ли тебя не любил? Я ли тебе в чем отказывал? Я же дневал и ночевал на заводе, деньги заколачивал, света белого не видел, лишь бы ты ни в чем не нуждался. Эх, ты! Скотина ты неблагородная!» И невдомек тебе, что не это было нужно твоему сыну, а чего-то другое, что и вырос-то он уродом моральным, только из-за того, что в свое время не получил, этого самого, чего-то другого. А чего, ты знал, когда-то, но уже позабыл, позабыл с тех самых сопливых пор, когда глядел жалобным взглядом на озабоченных родителей, как бы говоря:  «Ничего мне не надо, побудьте со мной!»

И еще ты позабыл, о чем мечтал в юности, когда бессонной ночью, грезилось милое личико соседки по парте. А мечтал ты о неизвестных землях, которые ты назовешь  Её именем, о бурных океанах, которые ты покоришь на корабле, названном Её  именем, об эдельвейсах с горных высот, которые ты сложишь к Её ножкам. Ты мечтал улететь к далеким звездам, чтобы, вернувшись, принести людям новые знания, которые помогут превратить этот мир, для всех, всех, всех, а в первую очередь для Неё  в цветущий безоблачный сад.

Конечно, ты не мечтал о талончиках на дефицитный ковер, который требует к себе большего внимания, чем та, которая заставила его приобрести.  Как часто, выбирая эту проклятую дерюгу, что б ей лопнуть, ты представляешь себе, что на этой вешалке висит та, к ногам которой ты хотел положить весь мир и свою жизнь в придачу. И не мечтал ты, конечно, о грядках с огурцами и клубникою, не думал ты, что будешь бродить по окрестным полям с самодельной тачкой  и собирать лопаткой коровье говно, для удобрения этих богатых витаминами овощей и фруктов. Не знал ты и не догадывался, что кроме машин, на которых можно совершить автопробег «Париж-Облопов», существуют более полезные в хозяйстве машины, а именно стиральные и швейные. Хотя они тоже гудят и часто ломаются, но на них не доехать даже до кухни, чтобы выпить сто грамм на сон грядущий.  И об этих ста граммах ты тоже не мечтал. Но, слава богу, нашлись умные люди, которые все объяснили. Они прямо так и сказали:  «Неоткрытых земель, братец нет, Луна, братан,  это просто фонарь, нужный для того, чтобы не упасть в канаву теплотрассы, разрытую по причине приближения зимних холодов. А звезды, братовой, это вообще просто так, потому как дорогу из дома до проходной, от проходной до пивной от пивной до дому найдешь по нюху, если что не так, брат, то и спросить можно.  Но уж никак не по Полярной звезде искать ее, дорогу то. А если бессонница одолела, и лезут всякие мысли в голову, то тут, братуха, лучше этого дела, (щелчок по кадыку) ничего не придумаешь».

И хвала небесам, если помрешь ты своей смертью, от того, что в один прекрасный день, решив доказать себе и окружающим силу воли, не похмелишься. Воистину это, будет счастливая смерть, куда как страшней и тяжелей, вырвавшись вдруг из привычного круга забот, скажем, выйдя на заслуженный  отдых, оказаться лицом к лицу со своими щенячьими мечтами, которые ты так старательно закапывал всю жизнь, да так и не похоронил до конца. И они, не потерявшие за это время своего глянца, насядут на тебя так, что хрустнет, пораженная радикулитом поясница.  Но поздно, поздно…  Ломается как спичка хребет, и вот,

руки сложены на груди, а веки прижаты пятаками, чтобы никто из окружающих не увидал ужаса застывшего в глазах. Как  жил? Что делал? Кому кланялся?…

И если перед мысленным взором умирающего, проходит вся его жизнь, то самым горьким будет видение того момента,  когда стало на все наплевать, когда наступила духовная апатия…

«Что такое, собственно, апатия? – подумал Валентин. – Это отношение к сношению, после сношения. Вот и у меня сейчас после нескольких часов, проведенных на этом дурацком заводе, состояние, как после сношения с продажной тварью»…

Вася стоял рядом с двумя мужиками, которые, разложив на тумбочке чертеж и возя по нему грязными пальцами, что-то горячо втолковывали друг другу. Валентин подошел ближе.

- А я делаю не так. Эт’ самое. Я делаю так. Эт’ самое. Зажимаю в тиски, за эт’ самое и хреначу паз. Эт’ самое. Потом уже переворачиваю и центрую прямо в Эт’ самое. И никакого  Эт’ самое,  биения. А ты эт’ самое говоришь. – вещал один, эт’ самое, (тьфу) то и дело, поправляя шапку, съезжавшую ему на глаза.

- Так я и говорю! Сукабля. Какое ж тут биение? Тут же параллельность заложена! Сукабля! – горячился другой. Да и потом, как ты трапецию будешь нарезать? Сукабля!

Вася увидел Валентина и кивнул головой в сторону пожарного щита. Отойдя немного, Вася повернулся и сказал:

- Видал туебней?  Теперь до конца смены будут выяснять, как эту деталь делать. А там работы на полчаса. Специалисты, от слова спецовка, – добавил он. Потом спросил:

- А ты чего такой мрачный? Поругался, что ли?

- Я? Нет. Да Вася, эт’самое где бы  здесь поссать?

- А пойдем. И я за компанию.

Немного поплутав между станками, они подошли к квадратному столбу одному из многих, подпирающих решетчатую крышу этого филиала палаты №6, где лечение проводится без отрыва от производства.  К столбу было прислонено некое сооружение в виде высокого ящика, где вверху  висели какие то шланги, посередине торчали  краны, а внизу была дыра для стока, куда Вася и нацелился. Шумно   мочась, он сказал озирающемуся Валентину:

- Да ссы ты. Не ссы. Хули ты ссышь!  Сюда все равно протухшую эмульсию сливают, а протухшая эмульсия такова, что наша опойная ссанина, по сравнению с ней все равно что «Шанель №5».

Справив малую нужду, приятели вернулись в ресторан «железку». Глядя, как Вася орудует питейными причиндалами, Валентин сказал:

- Лей больше.

Вася понимающе глянул на него, и охотно выполнил просьбу, затем все-таки спросил:

- Чего случилось-то?

- Видишь ли, Вася, – сказал Валентин, вертя стакан в руках, нюхая содержимое и морщась. – Видишь ли, Вася, только что мне сказали, что я через пол года стану отцом.

- А, тогда понятно. Повод хороший. Значит, выпьем за счастливое разрешение от бремени рабы божьей…  Как зовут то?

- Машкою.

- Рабы божьей Марии! Prosit!

Вася поставил пустой стакан на стол и протянул:

- Да-а-а-а.

- Что, да? – откликнулся Валентин. – И что тебе понятно?

- Да я говорю, что меня всегда удивляло несоответствие между действием, – Вася показал каким именно, энергично дернув два кулака на себя и вниз, – и последствиями. Ну тут уж никуда ни деться. Самое интересное, что, почти всех,  подобное известие застает врасплох,  даже женатых. Много у меня друзей – приятелей и почти каждый, слыша такую новость, казался мне или растерянным или озабоченным. Хотя нет, один был действительно рад, но они жили со своей подругой не расписанные, так что в случае «развода по-итальянски», алименты стребовать с него было бы затруднительно.  Оттого, вероятно возникает наша печаль, что в этом положении появляются новые обязанности, а прав никаких. Даже наоборот, какие есть и те забирают. Но это все ерунда, потом сам разберешься, привыкнешь. Ты мне вот чего скажи лучше, после работы чего делать собираешься?

- Ничего. Не знаю пока, – ответил Валентин. – А что?

- Есть предложение продолжить банкет. Барабульки есть, со мной один мажор сейчас за шабашку рассчитался. Ну, ты как, за?

- Ладно. А куда пойдем?

- А в кафе. В «Рюмашку».

- Это в «Ромашку» что ли?

- Ну да! – Вася встал. – Короче посиди пока здесь, а я пойду, доделаю кой чего, да станок почищу и двинем.

Покачиваясь, он вышел, опять зацепившись за гвоздь.

«А я, кажись, запьянел», – подумал Валентин, глядя на раздвоившийся стакан. Усилием воли его удавалось собрать воедино, но стоило чуть расслабиться, как стакан нагло разъезжался в стороны, как бы предлагая угадать: в какой надо налить, да чтоб не мимо.

«Не стоит мне обижаться на Машку, на ее, так сказать, женский прагматизм, – продолжал думать Валентин. – Это их инстинкт, ответственность за продолжение рода.  Она и должна требовать от меня материальной помощи, дел значит, а не слов, пусть даже и красивых. Это ее право, обусловленное природой, физиологией, черт бы ее побрал. Но все равно обидно! Обидно, господа, и горько! Почему какая-нибудь Кримхильда, встав перед выбором за кого же ей выйти замуж, выберет не юного Вертера, умеющего любить (в самом высоком смысле), а закованного в доспехи  Зигфрида с огромными бицепсами и пустой головой. Она, наверно, считает, что содержимое черепной коробки дело наживное, а то и вовсе необязательное. И очевидно она права, ведь чтобы сделать ребенка ума много не надо, а точнее не нужно совсем. Но вот чтобы ребенок получился здоровым и крепким, способным помочь и утешить в старости, то для этой цели, больше, подходит, Зигфрид,  а не Вертер с которым и без детей забот хватит. Вполне вероятно, именно по этому,  какая-нибудь разведенка, на вечеринке, организованной, с попутной целью ее сватовства, выберет породистого самца наглого и цепкого, который, как говорилось раньше, поматросит ее и бросит. И не обратит она внимания на того, кто мог бы посвятить ей жизнь.

Здесь собственно и находятся истоки блядства. Выйдет, скажем, Брунгильда  замуж. Любовь не только зла, как говорится, но еще и слепа. Вот и не разглядит она поначалу, что ее Зигфрид и не Зигфрид, а так,  Вертер какой-то. Потом она, конечно, прозреет и тут же сбежит. Или начнет его перевоспитывать, а уж потом сбежит. К Зигмунду. Если, конечно, снова не ошибется.  Но в нашем обществе такие вещи не поощряются, ни законами, ни общественным мнением, поэтому бабы и вертятся, муж, мужем, а любовника вынь ей да положь, именно такого, какого инстинкт требует. А чтобы выяснить, тот ли это идеал надо попробовать пару раз.  Некоторые настолько привередливы, что всю жизнь ищут и пробуют. Воистину, как там говорил Заратустра:  «… Идешь к женщине, возьми с собою палку…»  Не-ет не палку вроде, палка это как-то… плетку, по-моему.  Действительно, как там отношения ни сложатся, но когда-нибудь она, плетка то есть, понадобится. Так что лучше ее иметь под рукой…»

Валентин достал из Васиного шкафа бутылку и разлил остаток по стаканам. С фотографии на дверце шкафа на него уставилась полуголая девица с микрофоном в зубах, раскорячившаяся в непристойной позе. Надпись гласила:  “Amanda Lee”.

Прозит, Аманда! – сказал Валентин и выпил.

«… Вот родится у нас ребенок, мальчик там, или девочка, и скажет мне Машка:  «Кончай, Валя, дурью маяться, поэтов и так хватает, Пушкин, Михалков, Бутербродский, там, Лев Толстой, во сколько, куда еще то. И вообще мне было бы неприятно, если бы соседки узнали, что у меня муж поэт. Ведь они, все поэты-то, как один пьяницы и развратники.  Один этот…, как его… чего стоит: «Поднимем стаканы, задвинем их разом…»  там дальше еще чего-то про молодых девок. Безнравственность, одним словом»

Возьмет она ребенка на руки и скажет: «Ути мой сладкий! А, скажи Па-Па!» А ребенок скажет: «Уа». Чихнет и обоссыт пеленку.  «Вот видишь! – обрадуется Машка. – Ребенок зря не чихнет. Иди, стирай  ползунки и помни, что ты человек семейный, а не какая-нибудь шантрапа богемная».  Дура  ты деревенская, кому-то ты нужна кроме меня. А вот выйдешь за меня замуж и будешь приблядовывать, потому что, какой из меня, на хер Зигфрид. А ябуду  стирать пеленки, куда ж деваться, люблю тебя и то существо, которое еще только родится, тоже люблю и стихи люблю писать и песенки петь люблю. Одним словом – любитель. А любитель он и есть любитель, за свою любовь он денег не берет, а куда ж без них? Разве что в бочку, как Диоген, да времена не те, не те времена и климат, прямо скажем, тоже не тот…»

Вернулся Вася. Уже умытый, свежий и причесанный.

- А – а! Ты  уже бухнэл!

- Да, Вася, извини, похозяйничал.

-Ничего.

Он тоже выпил и полез в шкаф переодеваться.

Стаскивая рабочие ботинки, он спросил:

- Ну и как тебе у нас?

- Если честно, то в лом, – ответил Валентин. – Бардак. Кошмар, какой – то.  Я не могу представить себе, что к этому можно привыкнуть. Какая то могила, склеп для духа. Мне даже жалко людей, которые здесь работают.

- Это ты брось! – сказал, кряхтя Вася, натягивая сапоги. – Это ты брось. Вся эта болтовня о загубленных талантах и спившихся гениях не стоит и выеденного гроша, то есть ломаного яйца, тьфу…, – он выпрямился, – короче, ничего не стоит. Каждый получает то, что он заслуживает. Если ты талант и у тебя достаточно силы и целеустремленности, ты его реализуешь, а нет, извини,  черной работы у нас всегда хватало. Вот здесь и собрались, как раз те, кто больше ни на что другое не способен. И не надо нас жалеть. Мы вполне довольны своим местом под солнцем. Что ж, всех нас преследуют несбывшиеся мечты юности,  но в конечном итоге  каждый  получает не то чего хотел. А то чего он заслуживает.

- А ты чего хотел? – спросил Валентин. – Ведь не может быть, что бы ты всю жизнь мечтал об этом  заводе.

Они уже шли, слегка пошатываясь по направлению к проходной.

- А об этом никто не мечтает, – ответил Вася, – кроме, наверно, совершенных идиотов, которых в детстве раз десять нянька уронила, да пару раз, упавших с печки в юности. А мечтал я стать великим хирургом. Да не вышло.  Когда уже учился на втором курсе, то связался я, понимаешь, с преподавательницей французского языка. Жили мы с ней во грехе, наверно, с пол года и под  конец так оборзели, что стали заниматься этим делом  прямо в аудитории после лекции, где и застукал нас декан.  Забыли дверь запереть. И застал-то он нас в такой момент, когда остановиться было невозможно, короче меня вышибли из института, а ее из партии.

- Но ведь это случайность, – сказал Валентин, – не забыли бы вы дверь запереть, резал тогда бы ты сейчас чьи-нибудь кишки. Да в перерывах между операциями спиртиком баловался.

- Не забыли бы в тот раз, забыли бы в другой, – перебил Вася. – Или еще что-нибудь приключилось.

- Значит ты фаталист?

- Да, – подтвердил Вася. – Но мой фатализм все-таки имеет некую реальную основу. Вот обрати внимание на то, как любой вид деятельности, абсорбирует определенный тип людей.  Скажем, военные – при всех их различии родов войск, званий, семейных положений, интересах вне службы и так далее, их объединяет нечто неуловимое, но вполне подающееся анализу. Хотя этим никто всерьез не интересовался.

- Чего там, неуловимое! Дубы они все! – сказал Валентин, вспомнив офицеров части, где когда-то служил, да нынешнего майора из Вохры.

- Ну вот! – обрадовался Вася. – Говорят что, профессия накладывает отпечаток на характер человека. Так вот это все ерунда! Скорее, наоборот,  из определенных характеров складывается нравственный облик профессии. Заметь, нет более равнодушных к чужим страданиям, людей, чем те, которые по долгу службы должны эти страдания облегчать.  Менты, врачи, чиновники всякие. И согласись, это их равнодушие вполне обосновано. Ведь для того, чтобы действительно помочь человеку, надо чувствовать его боль, как свою. Но возможно ли это, если через твои руки проходят сотни и тысячи людей, каждый со своим горем? Нет, конечно.  Вот и получается, что нормальный человек  на  таком поприще не удержится, а останется тот,  у кого вместо сердца силикатный кирпич. И у нас здесь то же самое – у станков стоят те, кто больше всего им соответствует. Короче; станки выбирают людей, а не наоборот.

- Да ты не только фаталист, – обрадовался Валентин, ты еще и мистик.

- Ну. – равнодушно согласился Вася.- Был бы материалистом, стал бы и хирургом. А был бы дураком, пошел бы в Вохру… Вон они кстати, прямо тебе скажу: Вохровцы наши – псы изрядные.

Перед самой проходной Вася принялся поучать:

- Не дыши на них и соберись, чтоб не шататься.

Валентин собрался и твердым, уверенным шагом проследовал за Васей в здание проходной.

У вертушки, в этот раз, в  пятнистых «камуфляжах» стояли « двое из ларца, одинаковых с лица».

Впрочем,  не такие уж и одинаковые. Один в усах, другой без кокарды. Похожими их делал взгляд.

Взгляд баранов, не подозревающих, что на свете кроме сытой кормушки,  существует еще и мясокомбинат.

- Валентин вздохнул поглубже, задержал дыхание и  сунув свой пропуск в глаз левому охраннику, гордо прошел мимо, да и оплошал. Мотнуло его, да так, что не схватись он за вертушку, то растянулся бы во весь рост. Однако стражи социалистической собственности и блюстители производственной трезвости ничего не заметили, и Валентин краем уха услышал, как один баран сказал другому:

- Вишь ты, никого пьяных сегодня нет. Знать получка скоро.

«Как это! – подумал Валентин. – А я? А мы?…»

Но возвращаться, чтобы указать на ошибку  не стал, догнал Васю и пошел рядом.

На остановке клубилась толпа. Класс гегемон, притаптывал, прихлопывал, потирал уши и носы, беззаботно гомонил и веселился. Стоял  гул.

- Ванька! Дай червонец до получки!

- Да иди ты! Сами с Шуриком еле нашли!

- …А я пришел и смотрю, там реле накрылось, надо электриков звать.

- … Только это, мы разлили, и этот гандон приперся, нале-ейте двадцать капель…

- Ты понял,  он от жадности «кислухи» неочищенной хватанул, и тут же, ты понял, обдристался, до сортира добежать не успел. Так он, обгаженные штаны в печку кинул, а там, ты понял, в кармане вся получка…

- … Да ты что: Кто ж гамыру солью осаживает, надо так, разбавляешь с водой один к трем …

- А я вообще не понимаю, чего вы с ним цацкаетесь, у нас ему давно бы харю набили…

- Любка! Где твой-то, дело на миллион есть…

Поражало количество работяг, заливших за шарф не менее тройной наркомовской нормы.

«Это, каким же надо быть косым, что бы тебя сцапали на проходной!» – подумал Валентин. Случайных людей тут быть не могло, так как жилых кварталов по близости не было, а прямо через дорогу, простирался пустырь. Стало быть, все опойки здесь заводского происхождения.

Подъехал полупустой автобус. Толпа загудела и двинулась к дверям.

- Не влезем – озабоченно сказал Вася.

А Валентин в этот момент, даже через плотный заслон наплевизма, возникшего в душе под влиянием алкоголя, почувствовал отвращение при взгляде на толпу, потерявшую остатки порядочности, упорно штурмующую автобус, как матросы, Смольный в семнадцатом. В задних дверях возникла пробка, и вот уже целую минуту никто не мог войти. А сзади давили и орали.

- Ну что там, бля!

- Эй, дайте ему по шапке, чего дорогу загородил!

- Шарф, шарф отдайте, сволочи!

- Пролетарии всех стран, совокупляйтесь!

- Колян! Не отставай! Где ты, Колян!

Наконец запихнулись, стали утрамбовываться.

- Мужички! А ну, выдохнем дружно!

Ой, не давите, а то щас перну!

- Перди, Сергей, у меня все равно насморк, а остальные пусть выкатываются!

Дверь заскрипела, закрываясь. Передняя захлопнулась, а задняя на полпути прищемила чью-то задницу. Задница долго дергалась, так что у Валентина появилось желание  пнуть по ней, чтоб убралась, в конце концов. Наконец дверь лязгнула, оставив снаружи клок шубы сверху и  хвост шарфа снизу, и  автобус, перекосившись на один бок, медленно отвалил от остановки.

Подъехал следующий. Повторилась та же  история.  Валентин каким-то  образом попал в струю и его буквально внесло в салон, как внесло бы  Ивана – дурака на лопате, в печь бабы-яги, будь он дураком по сути, а не по прозвищу.   Где-то сзади орал Вася:

- Валюха, ты где?  На проспекте выходим.

Путь до проспекта оказался мучительным. Валентина стиснули со всех сторон, и кружилась голова от табачного перегара. За остановку Валентин начал протискиваться к выходу и на проспекте одним из первых вывалился из автобуса. Жадно глотая морозный воздух, стал выглядывать Васю. Но Вася появился не из дверей, а почему-то вылез из-под автобуса. Отряхиваясь, он подошел к Валентину, и предложил:

- Ну что, пойдем что ли?

Они пошли. Над городом угасал, короткий зимний день. На глазах темнел оранжевый акварельный закат, выпачканный серыми разводами заводских дымов. Над ним, словно остриженный, девичий ноготок, светился перламутровый месяц.

Заполняя тротуары, суетливо перебегая дорогу, как правило, в неположенных местах, торопились по своим делам люди.  Это было время работяг, покинувших свои станки.  Время владельцев кульманов и конторских сидельцев наступит позднее. Шуршали, разбрасывая мокрый черный снег, машины. Загорались щербатые, неоновые вывески. На углу пятиэтажного дома, что напротив кафе, алела недвусмысленная надпись:

«….. хер…»

Что, вероятно, должно было обозначать парикмахерскую, а над входом в само кафе, красовалось  просто и без затей:

«… Машка».

Войдя в кафе, приятели двинулись мимо пустого гардероба, прямиком к буфету.

- Привет, Вова! – поприветствовал Вася бармена.

- А-а, Вася! Привет, почтеннейший, привет. Чего изволите? – радостно отозвался Вова, оторвавшись от каких-то своих расчетов, которые он производил на листочке истрепанном, как газетный обрывок, готовый для употребления по назначению.

- А подай нам, Вова, ром-бабу! – сказал Вася, – в отдельный кабинет и, чтоб так, отдельно рому и отдельно бабу!

- Отдельный кабинет, Вася, заперт, – сказал Вова, – там  какая-то сволочь унитаз своротила,- на этих словах он как-то очень внимательно посмотрел на Васю, от чего тот чуть было не покраснел. Но «чуть» не считается, и Вова продолжил: -  ром только «Гавана-Клуб», так ты с него блюешь, а баба – вон. – Бармен кивнул на первый от входа столик, где сидела потертая блядь в немыслимом одеянии, уставившаяся пьяным взором в пустой стакан.

- Валя! Чур, моя, а то тебе вечно хорошенькие достаются! – окая, как Иван Сусанин, сказал, подмигивая, Вася.

- Да забирай! Я синих не люблю, я люблю фиолетовых.- в тон ему ответил Валентин, посмотрел на бабу и вдруг встретился с ней глазами. В этом взгляде некогда угольно черных, а ныне мутных глаз, ему неожиданно увиделось все: родители, умершие слишком рано и муж, без лишних разговоров бросивший ее,  когда узнал, что из-за неудачного аборта, на котором сам же и настоял, у них не будет детей, и ненасытные скоты – любовники, пившие,  жравшие, за ее счет, и ни одного доброго участливого слова, блядь, шкура, шлюха, тварь, стерва, неслось во след.  И  маленький хрустальный друг, объемом всего то в пол-литра, а столько тепла в его душе, сколько она ни видела за всю свою жизнь, и горе, неизбывное горе, когда кончается бутылка, в конце концов, есть ли разница, между страданиями человека, потерявшего близких, или же страданием пьянчуги, которому не на что похмелиться? В силу понятных причин мы симпатизируем первым, но страдают оба одинаково, механизм, вызывающий боль, одинаков для всех.

Плачет ли ребенок оттого, что навсегда ушел отец, или оттого, что убрали любимую игрушку, не имеет значения, ему горько. А тут еще два подлеца у стойки скалят зубы и тычут пальцами.

Валентину вдруг стало нестерпимо стыдно за свои последние слова, стыдно за свою сытость и благополучие, такое накатывало на него и раньше, но он еще не знал, что ему делать с этим странным чувством, поэтому он просто поспешно отвернулся.

Вася смеялся:

- Ладно, Вова, хорош, врать, давай нам, как обычно; пол-литра и … чего у тебя закусить?

- Вот, пару хвостецов возьмите. – Вова поставил на прилавок две тарелки, на которых колыхалось желе серого цвета.

- Это что, это? – подозрительно спросил Вася.

- Холодец из собачьих хвостов, – гордо ответил Вова – деликатес подают только в лучщих домах Улан-Батора

- Иди-ка, ты!  Дай  вон лучше пару винегретов с селедкой.

Вася положил деньги на прилавок, взял бутылку и два стакана с подноса. Сказал:

- Валя, возьми закусить. – И двинулся вглубь зала, где плавали опаловые волны табачного дыма.

Валентин двинулся за ним, еще раз оглянувшись на столик у входа, где сидела та женщина. Там уже никого не было, лишь стоял пустой стакан, и дымился на подносике из фольги, раздавленный окурок.

Два свободных места  они  обнаружили за столиком, над которым висел плакат:  «У нас не курят». За этим же столом, сидели два мужика с Васиного участка, те самые, что спорили, как сделать чего-то там.

- Мужики, к вам можно? – спросил Вася.

- А-а, Василий! Сладкий мой! Конечно, садись! Садись! – закричал один, отодвигая стул.

Второй же просто кивнул. Валентин, садясь за стол, посмотрел на него. Нет, не кивнул он, он просто остановил на пол дороге к тарелке с хвостецом, резко упавшую голову.

Вася сел, потер руки, оглядел стол и, обнаружив непорядок, выразившийся в неналитии, быстро его устранил.

Морозный воздух на улице, с бирюзовыми вкраплениями бензиновой гари и приправленный тухлым ароматом, заводского дыма, вроде бы проветрил бедную Валентинову голову, но сейчас, в пропитанном алкоголем  зале кафе, ватная одурь вновь навалилась на мозг.  Мысли разлетались, как городки после могучего удара биты.  Но Валентин, чтобы не заколдобиться окончательно, напрягся и по лошадиному помотал головой.  Когда окружающие предметы и люди, предстали перед его взором в единственном числе, он сказал, впрочем, не вполне еще оправившись:

- Это самое. Вася.  У меня вот, какой вопрос вскочил. Есть у меня, видишь ли, друг Мишка, так вот он, так прямо и говорит; значит, что это самое, как его, все вокруг, стало быть, что ни на есть, прямо тебе скажу такая ерунда, о которой и говорить не стоит.  Ну ты понял. Другими словами это выглядит примерно так, берется это самое и ставится в один ряд, чтобы всех выслушать и потом, как ни крути, не нравиться мне это дело, ну вот  совсем об этом понятия нет. Ну ты понял. Хочешь, не хочешь, а если взяться за это дело, как следует, то ничего ни получится. И невдомек мне, как, это самое, сюда попало, и что получится, если  изо всех сил сказать.  Но с другой стороны, опять же все не так, как и было задумано. И это выходит, знаешь, понимаешь, такая закавыка, черт бы ее побрал, в общем, ни в какие ворота не лезет. Да и о каких воротах может идти речь, если у нас, этого самого. Что ни наесть, ну ты понял. Короче я так ни хрена и не понял, а если честно, то понял я так, вот тебе как другу скажу. Гляди сюда: вот скажем, если все, таким вот образом, ну ты, предположим, я, он, они и так далее, ну ты, конечно, понял, то что у нас получается?

А получается у нас полная чепуха, ведь согласись, с одной стороны мы с тобой, а с другой, этого никак нельзя допустить, потому что, что же это, скажи на милость, выйдет, если каждый будет лезть, куда его не просят. Ну, а если  даже и попросят, тогда что? Да пусть только попробуют попросить! Тут ведь дело такое, тонкое и деликатное, интуичить здесь никаким образом невозможно. Вот тут то, знаешь, понимаешь, все и начинается…

Валентин перегнулся через стол к Васе и, прижав кулаки к груди, проникновенно продолжал:

- Но продолжать то это дело, уже  не наше собачье дело, ну и слава богу. Посуди сам, как тут разберешься,  если одни еще туда-сюда, а другим и вовсе ничего не докажешь.  Это просто так говорится, что мол, это самое, ну ты понял, а на деле выходит никому ничего и не надо, а нам в самую последнюю очередь. Отчего такая несправедливость, скажи ты мне. А вот я и скажу, да только вот, куда идти то, что бы никому она не досталась? Не знаешь? Вот и я не видел, а знающие люди та и  говорят: не зная броду, полезай в кузов. Да что там рассусоливать, ты сам, наверно, слышал. А если не слышал, то гляди, берем два раза по пятьдесят, затем,  вот это у нас будет, как его, забыл, как называется, ну ладно фик с ним, а вот тут все остальное. Ну, как это тебе? То-то! А ты говоришь. Иной раз, вот так смотришь, смотришь, да и плюнешь, провались оно, все, синим пламенем. Если уж и этот, как его, и то ничего, то сам понимаешь, как говорится,  – дуракам закон не писан. А другой раз, сидишь себе и думаешь, что мол, так то оно так, ежели как что, тут уж деваться некуда, но согласись, что оно, мол, дескать, так оно и конечно. Но опять же, поглядеть бы на это дело с другой точки зрения, так ведь случись чего, вот тебе и, пожалуйста! А Вась? Как ты считаешь? – Валентин помолчал и домямлил ни к селу, ни к городу:

- Мля на муй!

Вася на протяжении всей этой речи, глубокомысленно разглядывал потолок, иногда одобрительно кивал, иногда с сомнением покачивал головой, поджимая губы, время от времени вставлял замечания типа: «Ну-ну»,  или; «Так-так», «это интересно». Когда Валентин закончил, он достал сигареты, закурил и сказал:

- Насколько я понял, этот твой друг, говорит, что люди на земле существуют только для того, чтобы построить «Технологического Монстра». – Я не ошибаюсь?

Валентин кивнул.

- А ведь в этом, что-то есть. Да-а. Так вот.  Тут все дело в том, как на это посмотреть. Кто-то в это не поверит, мало ли какие загибы случаются в голове у полупьяного кочегара, кто-то не поймет, кому-то просто будет до лампочки. А тебя вот это задевает. А почему собственно? Какое тебе дело до того, что случится через хрен знает сколько лет?

- Я не хочу такого будущего! – промычал Валентин,  терзая вилкой селедочный  хвост.

- Но ведь у тебя нет будущего. И у меня нет будущего, есть только настоящее, что в масштабах Вселенной означает, минус полжизни от сего момента и плюс полжизни далее.

- И настоящего такого не хочу! – вякнул Валентин.

- Для кого? Для себя?

- Для всех! Я не верю, что человек рождается, чтобы  выпить цистерну пива, съесть вагон мяса, стоптать столько то пар кроссовок и, наконец, удобрить собой кладбище. А для выполнения этой программы maximum,  строить железное  чудовище.

- Ну хорошо! – ухмыльнулся Вася, качаясь всем телом, как кобра перед дудкою факира. – Ну хорошо! А для чего в таком случае рождается человек?

- Откуда мне знать! – огорчился Валентин.  Говорить о своих смутных догадках, о Боге, о Любви, об искуплении и прощении, показалось ему неуместным, да и преждевременным, неясно ему было там все до конца, да и опять же, не впьяном виде пристало говорить об этом.

- Ну вот, не знаешь, а говоришь! – сердито сказал Вася.- Вон люди то же этого не знают, а все равно живут и вопросами что сверх и разумения не утруждаются. Жить-то как-то надо.

Валентин хотел было возразить, в том смысле, что жить-то надо не как-то, а как следует, но понял, что сейчас, он опять будет мямлить в натуре из-зи того, что все его мысли по поводу представляли из себя на данный момент какой-то лохматый клубок настроений и вытащить из него первое слово не представлялось возможным. Впрочем, Вася может и понял бы его, как понимал до сих пор, ибо находились оба в таком состоянии, когда можно общаться друг с другом без слов, но Валентин решил все-таки оставить  эту тему, потому что было видно, что Васе стал неприятен этот разговор, вернее не то что, неприятен, а вроде как не в жилу.

Казалось, он и сам почувствовал в своей жизни, что-то  не то, -  перекос, какой- то. Показалось, что он ощутил себя, как рассеянный человек перед дверью, готовый уже выйти и  в который раз проверяющий свои карманы, все ли взял; так, спички здесь, сигареты здесь, документы здесь, ключи… все вроде  на месте. И в то же время его не оставляет ощущение, что что-то он все-таки забыл и когда вспомнит что, то будет уже поздно. – Не знаешь, а говоришь! – сказал Вася. -  Вот, когда сам поймешь, тогда и побеседуем, а пока давай выпьем.

- Давай, – устало согласился Валентин.  Хотя соглашаться, как он понимал, ему все-таки не следовало бы. Прошедший день, навалился вдруг на него, всеми  двадцатью четырьмя  тоннами, это, если время считать в килограммах и сто грамм которые предстояло принять, могли оказаться последней соломинкой. Но, тем не менее, он выпил и стал погружаться в то состояние, которое медики зовут, «глубокой степенью опьянения» и за которым неминуемо следует  «алкогольный палимпсест».

- А вот еще, – хихикал Вася. – Полетел, это, Леонид Ильич на Украину…  Не слыхал?

- Слыхал уже, – вяло ответил Валентин.

- Ну и что, еще послушай.

- Зачем?

- Как зачем? Надо привыкать работать только на работе, ровно столько, столько с тебя спрашивают, и даже чуточку меньше, но ни в коем случае не больше…

- Это я уже понял, – вставил Валентин.

- Ну и правильно. А то посмотри! – Вася кивнул в сторону соседей. Валентин посмотрел. Оба мужика были уже кривые, как турецкие сабли, мотало их, как камыши на порывистом ветру, но они продолжали не-то разговор не-то спор, начатый еще на заводе:

- А я те грю, что все будет чики-чики! Спорим на это самое?

- Видишь? – гудел Вася. – Они еще домой придут и женам своим будут нервы мотать проблемами заводскими, как, будто ничего на свете важнее и нету. А надо так, сделал дел и валяй по всем трем измерениям, а обо всем, что касается работы, забудь. Дольше проживешь. А чтоб еще дольше прожить, надо смеяться, так что слушай:  Встречаются три алкаша, один англичанин, другой француз и третий русский…

Валентин закрыл глаза. В глубине зала кто-то орал  «Броня крепка, а танки наши быстры, а наши лю-у-уди хуйли говорить…»  Соседи общались уже на повышенных тонах:  «На что спорим, сукабля?… – На эт’  самое!» Вася травил новый анекдот. Где-то гремела посуда, и ругались матом бабы посудомойки. И покрывая весь этот гомон, все сильнее и сильнее стучало в ушах. Это сердце, взяв на сегодня   повышенные обязательства, гнало разжиженную алкоголем кровь, по расширенным венам, чтобы завтра, устав от ударной вахты, пугать своего хозяина аритмией. В закрытых глазах плавали разноцветные пятна, напоминающие  мазню абстракционистов.

«Эк, меня растащило, – подумал он, расслабился еще, и пьяная пучина с хлюпом сомкнулась над головой. Окружающий гвалт сделался невнятным   и гулким, как в бассейне. – Всего то один день и так меня вышибло из  колеи. Даже подумать страшно, что это может оказаться на всю жизнь. Не хочу так жить и привыкать к этому абсурду тоже не хочу! Но ведь другого мне ничего и не остается. Вообще то остается, но это разговор особый,  захочу ли я,  или вернее,  смогу ли я жить как жил до сих пор, а еще точнее. Дадут ли мне так жить. Та же Машка… Ох плохо мне, плохо, а не значит ли это, что я сам плох… Ну, имеется ввиду, в духовном смысле, а не в физиологическом. Потому что ежели наоборот, плох мир, то тогда надо его переделать. А это уже было, то есть переделывали и не раз. А что толку. Плохо всегда единицам, а остальная масса пусть и недовольна всем до конца, но революций она не устраивает,  а  буде кто и устроит ее, революцию, то живо приспособит, серая масса, свое старое мышление к новым обстоятельствам. И все идет по-прежнему. Наш мир как та игрушка «Лизун» – шмякнешь ее со всей дури об стенку, размажется она в кляксу, повисит, опять соберется в шарик, да и покатится  себе вниз.

Вот так и мы катимся, все вниз, да вниз. А что делать? Я вот знаю, каждый человек рожден для чего-то такого, высокого. Только как сделать так, чтобы люди хотя бы задумывались о своем предназначении. Вот с теми, кто прожил, с теми все ясно, Пушкин там, Толстой.…  А мы то?  А нам что делать? Многоштучные шивердинетки? Быть этого не может. Должен же быть какой-то общий закон для всех.  Не надо никаких философий, не надо никаких конституций, сводов правил, уставов и всякой другой дребедени. Где одно положение, должное подтверждать добро,  идет в разрез с другим, подтверждающим справедливость. Не надо этой казуистики, параграфов,  статей установлений, этой мутной лужи, где водятся жирные караси лжи и коррупции. Нужно всего на всего одно правило, простое вечное и неделимое, как  электрон, правило, которое будет понятно и профессору,  заглотнувшему все достижения мысли человеческой, и золотарю, который кроме ям  с говном ничего в жизни и не видел. Судите сами, вся высшая математика стоит на простейшей аксиоме, дважды два, есть четыре. Так и тут, не будет ошибкой предложить, что весь мир стоит на одном лишь слове:  « Любовь»…

- И – хи – хи – хи! Да  скажи кому-нибудь такое, обоссут и заморозят.

- Чаво-о? Люб-э-э-эвь? Это, как понимать изволите?

- А вот так, жалеть. Помогать, верить, прощать…

- Чаво-о?! Пусть только попробуют ударить меня по левой щеке, я так вдарю, по обоим, мало не покажется, сику на бибику натяну. Во как! – и кулак волосатый под нос, – Видал? А те, кто ко мне относится с большим участием, жалостливо скажут:

- Что вы, Валя, сейчас, что бы выжить надо «гебать, копать и колотить».

Вздохнут горестно и пойдут себе. Гебать-копать. Только вот, как они не крутятся , по жизни все одно выходит; гебут –их, колотят – тоже их, а уж копай не копай, только могила и получится.Ни клада не выроешь, ни даже колодца.

Нет, не поверят они ни за что, что  только ради  любви и стоит жить. И кто их знает, может они и правы. Я сам не могу представить себе человека могущего любить весь мир и отдавшего ему все сердце, познавшего всю грязь мира и не ставшего циником, на своей шкуре испытавшего всю ненависть мира и не остервенившегося. Иисус Христос  разве что, да и то, пришел  Он спасти  нас и не преуспел в этом до конца, а вот Иуда преуспел; продал, предал и …  черта с два он повесился, пропил с блядями барабульки в ближайшем кабаке, погоревал, что мало сторговался,  натер виски уксусом, чтобы башка не трещала, и пошел новую жертву искать, на опохмелку. Дожил до глубокой старости, помер, похоронили по высшему разряду, в надгробной речи был сказано о нем немало добрых слов. Воздвигли ему памятник, потому что он любил сирот и вдов и, чтобы им лучше жилось, ежегодно жертвовал, аж по три рубля в Фонд Мира и на строительство храмов. Так с тех пор и идет; праведников на  крест, за решетку, в зону, на тот свет, а подлецов – в парламент, в кремлевскую стену, на пьедестал. Да кто захочет быть праведником-то?  Не верит никто в загробную  жизнь, поэтому рай подавай нам прямо сейчас, а чтобы не настигло заслуженное возмездие, надо не оставлять следов, не возвращаться на место преступления, или на худой конец нанять хорошего адвоката. А что там за  гранью, не знает никто, а стало быть, там нет ничего, да и звучит-то, как, только вдумайся, – загробная жизнь. «Да ты в своем  уме, паря? – скажут мне, – ты погляди на календарь, в каком веке живешь!»  Все правильно, космос, прогресс, НТР и так далее, ладно, согласен, многое изменилось: алхимия теперь стала химией, астрология – астрономией, но люди-то! Люди-то те же самые остались и в сфере человеческих взаимоотношений, все по-прежнему. Ну вот теперь и скажите мне,  какая разница: враг рода человеческого тебе козни строит, или материя инферно карму твою шелушит? Скажешь кому-нибудь; Сакуала просветления, а  тебе: мол, что это такое? Станешь объяснять, не дослушают и пойдут пить пиво, как и тысячу лет назад уходили пить брагу, не дослушав до конца знаменитого проповедника. Ну ладно, не верят люди в Бога, в черта, в Высший разум, в материю  инферно, вернее верят, но постольку-постольку, так как на поступках их, это никак не сказывается, фиг с ним, в конце концов, вышеперечисленным понятием, наша Вера или Невера, скорее всего до фени. Гораздо хуже для нас самих, что такие понятия, как Совесть и Душа, по мнению многих, тоже нематериальны, как и загробная жизнь, а стало быть, и несуществующие, а значит не стоит их принимать в расчет. Так почему же иногда, не снится ночами, когда вертишься с боку на бок, собирая в кучу простыню и раскаливая горящим  лицом подушку, когда стоит закрыть глаза, и вспоминается какой-нибудь неприглядный поступок, грешок, мелочь и зло берет на бессонницу, да что же это за наказание! Да очень просто; это «эфемерная»  совесть терзает «несуществующую»  душу. Тут надо напрячься, плюнуть и забыть. Многие так и делают,  не так уж это и трудно, оказывается, противно только, очень противно. И в следующий раз тоже противно, но уж не так, а дальше еще легче.  Это как алкоголь, первый раз нажрался, с души воротит, тошно, гадко. А похмелишься, глядишь и полегчало, дальше больше, а там лет через пяток, пожалуйста, – законченный благополучный алкоголик, два литра красного на грудь безо всякого ущерба. Так и тут, покаялся и забыл, повертелся да и заснул, помучался и привык, продал друга с потрохами и, даже кошмары не снятся. «Жалок тот, в ком совесть нечиста». Как же, держи карман шире, как это так, со своей совестью и не договорится, своя чай.

Так спрашивается, чего ради…»

- Слушай, надоел, а? – раздался вдруг голос, откуда-то справа.

- Как это надоел? – подумал Валентин.

- А так. Мусолит тут, понимаешь, истины прописные, это ему не так. И то ему не в жилу.  Надоел.

- Я  ищу свой путь, – обиженно подумал Валентин, не открывая глаз, – и если я, по-вашему, это делаю неправильно, то это не оттого, что я дурак и тупица, а потому, что не знаю, как и с чего начать.

- Не знаешь, так спроси, – сказал голос.

- У кого?        – Да у меня хотя бы. Рассказать тебе, чего ради люди живут?

- Ну, – подумал Валентин.

- Рассказать ему! Ха-ха-ха – захохотал голос. – Чичас, разбежался. Все то вам расскажи, да покажи, разжуй, да в рот положи, а вы только нос воротите да плюетесь. Вот скажи ты мне…, как тебя по батюшке?

- Неважно! – сердито подумал Валентин.           – Ага! Вот скажи ты мне Неважнов, почему это в ваше время пророков не стало?

- Как это не стало? – растерянно подумал Валентин. – Может где-то и есть.

- Нету, нету! – голос явно веселился. – Нету, а какие и есть, то они не таковы!

- Ну-у, не знаю я, подумал Валентин. – А почему тогда, если не секрет?

- А потому, – обрадовано заговорил голос, теперь он звучал слева и приобрел акцент, с каким говорят, разве что гомики, да коренные москвичи. – А потому. Все что нужно было сказать, уже сказано, и повторяться просто глупо. Все сказано было лет эдак две тыщи назад, дошло до ныне, остается в силе, а кто не верит, то убогому Бог простит. Урок дан, домашнее занятие выполнено, в дневнике – твердая тройка, Мать-Природа плюнула и сказала в сердцах: «Вот и живите себе, на тройку, и не рыпайтесь»

- А после, что, не было мессий и пророков? – подумал Валентин.  А Нострадамус, скажем, или  Даниил Андреев?

- Да были, – горестно вздохнул голос. – Были, только неблагодарное это дело оказывается.   «Нет пророка в отечестве своем».  – Голос всхлипнул. – Вот сам посуди; предскажу я что-нибудь этакое,  людишки поверят и засуетятся, меры начнут принимать. Подходит срок сбыться предсказанию,  ан неим, меры то, приняты. Ну, мне и говорят: «Лажовый ты пророк, приятель, сейчас мы тебя того…   камнями».

А наоборот; не поверят, ну и пьют себе, гуляют, безобразничают по всякому, а тут бац! Сбылось!  Бегают, как муравьи по разоренной куче,  волосы на жопах рвут и ко мне естественно: «Это ты падла во всем виноват, это ты накаркал, паскуда!»  И опять же, камнями.

Голос опять всхлипнул и замолк.

- Да, нелегко, – подумал Валентин, для того, чтоб чего-нибудь подумать.

- Вот и я говорю! – печально сказал   Голос, – не будет больше пророков, не будет больше откровений, не будет Мессий, потому что  все уже было, а для глухих, как у вас говорят, два раза обедню не служат. Вот и подумай сам, какой смысл тебе чего-то рассказывать, все равно не поймешь, а поймешь. Так забудешь, а не забудешь, так  пересказать не сумеешь, все переврешь, а не переврешь, так другие тебя не поймут.

- А я к тебе с вопросами не лез, ты сам собирался  рассказать, чего ради люди живут! – подумал Валентин.

- Да не собирался я! Это так, к слову пришлось, – отмахнулся  Голос и вскинулся:

- А чего ты, собственно ко мне на ты? Что за фамильярность? Я с тобой не выпивал, не закусывал!

- А ты сам ко мне на ты! – дерзко подумал Валентин. – И выпивать я с тобой не собираюсь, я вообще не пью!

- Я и  вижу! – ехидно сказал Голос. – Сопли-то подбери!

Валентин шмыгнул носом.   «Вот гад!»  – хотел, было подумать он, но не подумал. А подумал он в том смысле, что неплохо было бы открыть глаза да посмотреть, с кем он тут лясы точит, да и вообще узнать, где хоть он находится, потому, как, провал в памяти получался изрядный. Пили мы, значит, с   Васею, а вот потом что?

Тут из уха в ухо протек густой и сочный, гитарный аккорд.   Dm 6, наверное. И Голос, уже безо всякого акцента, откуда-то сверху пропел:

- … Хочешь, я расскажу тебе сказку…

- Хочу! – подумал  Валентин. – А где это я?

Это он так глаза и не открыл. Решил, что фиг с ним.

- Где надо! – ответил Голос, – и начал:

«Случилось это в давние, стародавние времена, когда водка была дешевой, реки были чистыми, а черная икра продавалась на вес, а не на счет.

В некотором царстве, в некотором государстве, на  берегу речки, которая слева, приткнулся городок. Городок этот был, ни мал, ни велик, ни красив, ни коряв, ни чист, да и не то что бы грязен. Так. Районный центр.

Ни полководцев великих, ни великих реформаторов, ни других потрясателей основ там не водилось, так что жили горожане спокойно. Разве, что на какой праздник, случится драка, так иначе и нельзя, как же без драки то, это все прекрасно понимали и относились к дебоширам снисходительно.  Жили, в общем, ни шатко,  ни валко, ни бедно и не богато, довольные собой и местом под солнцем.

И вот на одной из улиц этого городка,  которая отличалась от прочих тем, что тротуары на ней были  не деревянные, как на всех других улицах, а вообще их не было, жили-были по соседству мальчик и девочка. Мальчика звали Бенедикт, а девочку Августа. Жил, правда, на этой же улице, еще один Бенедикт, продавец из пивного ларька, миллионер,  которого все звали  почтительно Бенедикт Сысоич, но о нем позже.

Так вот, дружили мальчик с девочкой, что называется, не разлей вода. В лес ли по грибы-ягоды, в футбол ли гонять, змея ли запускать, все они вместе. Как утро мальчик кричит под окнами:

- Гутька! Айда на реку раков имать!

Или  девочка велосипедным звонком в палисаднике трещит:

- Бенчик! Где твой драндулет? Поехали кататься!

Так они дружили, не тужили, до самого десятого класса. Время, естественно, на месте не стояло, и пришла пора, так сказать, полового, я извиняюсь, созревания. Конечно же, они влюбились друг в друга, и после всяческих недомолвок и недоразумений, (надо сказать, совершенно неизбежных, так как, все, кто имел неосторожность влюбиться, тупеют прямо-таки катастрофически, некоторые навсегда, иначе, как объяснить, откуда берутся рогоносцы) объяснились, наконец, и сообща решили,  по осени сыграть  свадебку…»

Голос прервал свое повествование и окликнул Валентина:

- Эй, Неважнов! Ты слушаешь? Не спишь?

- Слуш-ш-ш…

- Ну и хорошо, слушай дальше!

«… А времена тогда были, не те, что сейчас.

К вопросу о замужестве и прочим матримониям относились очень, очень серьезно. Учитывалось все; и сколько приданого за невестой, и имеет ли  жених кроме сердца пламенного в штанах, чего-нибудь посерьезнее в закромах и  сберкассе. А надо сказать, что родители наших голубков, были бедные-пребедные.  Инженеры. Вот и говорила  Бенина мама Бене:

- Беня! Выбрось сейчас же эту глупость из головы, и посмотри, какая дочка у нашего соседа купца Обормотова.  Куфелда Матвеевна к тебе очень не ровно дышит, и если ты не хочешь разбить вдребезги мое старое, несчастное сердце, ты сию минуту скажешь, что хочешь на ней жениться!

Беня, сейчас же, говорил  непочтительные слова и убегал на свидание с милой Августой. Вдвоем  они уходили в березовую рощу, садились на поваленное дерево и горько плакали.  А как же было не плакать, посватался к Августе старый хрыч, тот самый Бенедикт Сысоич, и родители девушки дали согласие. Да и как не дать,  если за этим властителем душ городских пьянчуг, горой стоят златые горы, у вершин которых, плавают  облака из пивной пены.  «Милая Августа! – говорил Беня, стоя перед ней на коленях. – Милая Августа, давай убежим!»   «Ах! – говорила девушка, – как я убегу от маменьки и папеньки. Они же меня любят,  и  я их люблю, не могу я их ослушаться!»  и заливалась слезами пуще прежнего.

А хрыч этот, Бенедикт Сысоич, был хром, крив и горбат, да  к тому же характер имел преподлый.  Видит он;  не любит его Августа, к молодому Бене тянется, так он, чтоб ей досадить,   подговорил двух алкашей, за ведро портвейна, побить Беню. Но  не тут-то было.  Беня парень был молодой здоровый, раскидал алкашей, как  кегли  одной левой.

Увидит хрыч старый, Августа на свидание собирается, возьмет и ее валенки спрячет. Так она, бедняжка, босиком по снегу к любимому убежит. Носит ее Беня на руках весь вечер и своим дыханием ножки ей отогревает.   Смотрит на это дело хрыч старый, зубами скрипит (вернее протезом зубным) и приговаривает: «Ничего-о-о, у меня не было счастья, и у вас не будет!»

А Беня уговаривает Августу:  «Убежим! Неужели ты со мной не будешь счастлива?»

«Буду! Милый Беничка, буду, – плачет Августа. – Только, как же я оставлю маменьку и папеньку, ведь их этот старый крокодил  со свету сживет!»  Ну, что тут скажешь?

А тем временем и  весна настала. Уже день свадьбы назначили, невесте платье у Славы Зайцева заказали. Хрычуга старый довольный ходит, зубы рандолевые скалит, падла.

Пуще прежнего взыграло сердце у Бени. Продал он свой мотоцикл с коляскою, на котором убежать хотел с Августой, на вырученные деньги, купил револьвер американской системы, и на сдачу бутылку портвейна, розового, как жидкость для спринцевания. Забрался он на чердак, вино выпил прямо из горлышка, даже не закусил, сердешный. Пистолет к сердцу приставил и говорит этакие слова:

- Одна дорога была у меня в жизни; рядом с моей Августой, одна радость была у меня в жизни; видеть глаза моей милой Августы, одна надежда была у меня в жизни; на счастье с моей Августой! И все это у меня отобрали  злые люди. Что ж, надежда умирает последней, пусть она умрет вместе со мной, когда пуля разорвет  мое несчастное сердце. Иначе скоро оно взорвется само от горя.  Зачем же продлевать мучения?  Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли? Прощайте все и простите. До свидания, моя милая Августа, я не говорю тебе, прощай, потому что знаю, мы скоро встретимся на небесах! Все! Game over!

Сказал Беня эту речь и – и-и-и…»

- Эй, Неважнов! Не спишь еще?

- Н – н – н – н…

- Не спи. Тут самое интересное начинается.

«…  и появляется перед Беней  «Deus ex Machina»  в виде старичка одетого в костюм-тройку, при шляпе и галстуке бабочкой. Беня и про Августу свою позабыл, открыл рот и глазами  лупает.  Это, мол, что за чудеса. А старичок и говорит:

- А ну, чадо! Колись, что это ты такое задумал?

- Да вот, – говорит Беня, – застрелится, хочу. И начинает объяснять, что вот мол,  Августа, хрыч поганый, папенька с маменькой, сердце несчастное…  ну и так далее.

- Понятно, – говорит старичок. – Надо тебе помочь.

Человек, ты, видать, хороший и добрый, раз решил себя лишить жизни, а не соперника.

- Ой,   правда!  Как это мне сразу в голову не пришло – оживился Беня. – Я сейчас пойду и замочу  старую гниду!

- Но, но!- строго воскликнул  старичок – Там  – он  поднял  вверх  длинный  и  тонкий,  как  у  скрипача-виртуоза  указательный  палец – Там, это не поощряется.

- Беня опять загрустил:

- Что  же делать-то?

- И на суицид,  там тоже, смотрят  косо,  – продолжал  старичок. – Так что давай вместе подумаем, как тебе помочь.

- Давайте, уныло согласился Беня. Он уж и так думал, думал и вот до чего додумался.

Подумали минуты две. Потом Беня и спрашивает:

- Я извиняюсь, конечно, а кто вы такой?

- Волшебник я добрый, отвечает старичок. – А зовут меня, Иваном Ивановичем, – он приподнял шляпу и поклонился.

- Во, здорово! – обрадовался Беня. – Чего ж тут думать то тогда! Вы возьмите его, хрыча драного и заколдуйте.  Пускай он на Куфелду Матвеевну глаз положит.

- Видишь ли, Бенедикт, – сказал Иван Иваныч, внимательно разглядывая свою шляпу и снимая  с нее невидимые пылинки. – Видишь ли,  Бенедикт, нам не велено слишком часто вмешиваться в людскую жизнь, чтоб не внушать вам слишком больших надежд на счастливое избавление от всяческих невзгод. Надо чтобы вы в любой ситуации надеялись только на себя, а не ждали бы, сложа руки, доброго дядю, – тут он надел шляпу и, прижав руки к груди, снова слегка наклонился. – Это самое общее положение, есть и другие причины, их долго объяснять, поверь уж на слово; вмешиваться с колдовством можно лишь в самом крайнем случае.

- Но сейчас то, как раз такой случай! – воскликнул Беня. Иван Иваныч сочувственно поглядел на него. Кому, как не ему мудрому магу, было известно, что умственная дистрофия, при любовном томлении, все равно, что насморк при простуде.  Поэтому он сказал:

- Не думаю я, что это такой уж крайний случай.  Сдается мне, что обойдемся мы без ворожбы, простым…

- Да! – прервал он  себя  – нет ли у тебя, Бенедикт, верного друга с достаточно наглой физиономией?

- Есть, конечно, – откликнулся Беня. – У моего друга Сени такая наглая физиономия, наглей которой, и быть не может! Он однажды  знаете чего отчебучил…

- Хорошо, хорошо, – мягким взмахом руки, остановил его Иван Иваныч, – пойдем же к нему по дороге и расскажешь. Когда, говоришь, свадьба-то?

- Завтра.

- Пойдем. По дороге я объясню, что надо делать.

Вечером, того же дня, Бенедикт осторожно постучал в окошко к  Августе. Она тихо  выскользнула в сад, и вся в слезах упала Бене на грудь.

- Ах, милый мой! Прощай! Разлучила нас Судьба!  Но знай, я все равно с этим козлом злонючим жить не буду!   Я уже две упаковки демидрола купила.

- Да успокойся ты! – шепнул ей на ухо Беня, все будет хорошо!  Возьми вот это. – Он сунул ей в руку серебряную коробочку.

- Зачем? – спросила Августа.

- Завтра, как приедет этот хмырь за тобой, поднеси ему бокал шампанского, а туда незаметно высыпь этот порошок.

- Это яд?  – с надеждой спросила Августа, разглядывая содержимое коробочки.

- Нет.

- А тогда что же?

- Не скажу! – Беня счастливо засмеялся, наверное, впервые с тех пор, как появился на горизонте этот старый пердун, Бенедикт Сысоич. – Не скажу. Обещай мне, что сделаешь все, как я прошу.

- Обещаю! – воскликнула Августа, прижимая к груди драгоценную коробочку. – Обещаю и клянусь, я все сделаю, как ты просишь!

- Вот и отлично. Спи сегодня спокойно. Завтра мы будем счастливы!

Тут из комнаты раздался крик бабки, Мадеры Агдамовны, вечно пьяной сводницы из Самогонного переулка:

- Августина-а-а!   Ты где, мать твою? Иди скоряе платье мерять!

- Все! До завтра! – Беня быстро поцеловал девушку и растаял в темном саду.

По утру Августа проснулась с ощущением ожидания радости, смешанного пополам с тревогой.

За все время, пока ее одевали, наряжали, причесывали, она не проронила  и слова.  Лишь иногда осторожно улыбалась, когда вспоминала вчерашние Бенины слова, да изредка хмурилась, когда набегали тревожные мысли; а вдруг?

Когда приперся жених, а приперся он на  двух каретах, запряженных  об три конь, разукрашенных  разноцветными лентами и прочей чепухой.  Августа, как тогда  предписывали правила хорошего тона, сделав книксен, поднесла ему на серебряном подносе, здоровенный бокал  шампанского, в котором притаился загадочный Бенин порошок.

Бенедикт Сысоич, крякнул,   дунул, выдул бокал до дна, отвратительно чавкая, закусил огурцом и…  и  ничего не случилось.

Августа ничего не знала об Иван Иваныче и о Бениных планах, да и не думала об этом, она знала точно только одно, что, что-то  должно произойти.  А тут…  ничего!

Всю дорогу до церкви, она кусала губы, что бы не заплакать, и глядела на свои руки, сложенные на коленях, а зря. Иначе бы она увидела, как сидящий рядом жених, как-то несолидно ерзает, корчится, выпучивает глаза и поминутно вытирает платочком  крупный пот со лба. То и дело он что-то нечленораздельно шипел сквозь зубы. Августа же этого ничего не слышала и не видела, тревога затопила ее  душеньку, прочно и уверенно оттеснив в угол ожидание радости. Идя под руку через толпу гостей, она не видела, как незадачливый жених  вышагивает на неестественно прямых ногах и не натурально выпрямившись, будто проглотил ручку от швабры.  Перед самым входом в церковь он остановился и замер, на лице же его отразилось такое страдание, какое могло бы искупить все грехи человеческие, со времен Адама и до наших дней. С минуту, наверно, он стоял неподвижно, словно памятник Скорби  людской,  ловя на себе недоуменные взгляды присутствующих. Вдруг он выпустил руку невесты и кинулся сквозь толпу гостей, бормоча извинения и, что-то вроде – «Полцарства за горшок». Завидев на пустыре за церковью дощатый нужник, он из последних сил, рванулся к нему…»

- Как ты уже догадался, Неважнов…  Неважно-о-в.  Спишь, что ли уже?

- Да нет же. Слушаю я.

«…Так вот. Как ты уже догадался, порошок, которым Августа напотчевала этого старпера,  оказался слабительным. Причем таким что ого-го. Перед ним настойка стальника, все равно, что танин.  Тут уж сам Иван Иваныч расстарался. Рецептик составил со знанием дела.  Так что   не удивительно, что несчастный Бенедикт Сысоич забыв  про невесту и вообще, про все на свете, презрев условности, кинулся на поиски укромного уголка.  Но уже,  протянув руки к спасительной двери, он  вдруг был отброшен назад неведомой силой. Сквозь туман, застилающий глаза, разглядел старый хрен ухмыляющуюся наглую рожу.

- Куда прешь? – презрительно сказала наглая рожа. Чувствовалось, что она прекрасно осознает свою власть и спешит ее реализовать. – Куда прешь? Не видишь, что ли?

Только сейчас разглядел Бенедикт Сысович   криво прибитую вывеску на щелястой двери:

«Кооперативный туалет»

Бенедикт Сысович не раздумывая, вырвал из брюк толстенный бумажник вместе с карманом, сунул его в наглую харю и снова дернулся в нужник.

- Ты  эт’  погоди, нам эт’  ни к чему. – Неспешно басила наглая морда, держа хрыча за шиворот и засовывая бумажник ему обратно в карман. – А вот давай ты мне в уплату, пиджачок свой, цилиндрик и галстучек.    Тогда, так и быть, пущу.

- Не имеешь права! – пискнул хрыч, крикнуть громко и грозно он не мог, иначе сами понимаете.

- Имею право, – веско сказал Сеня,  (а это он и был) – имею право заниматься индивидуальной коммерческой деятельностью.  Могу и патент показать.

- Ну так что?

Старый хрыч тихонько зарычал и начал стаскивать свадебный пиджак, за который было уплачено ни много, ни мало, а до хрена.  Пока он воевал с рукавами, Сеня снял с него цилиндр и галстук.  «Попьешь ты у меня теперь   пивка, сволочь!   Я твою наглую  харю  на всю жизнь запомнил!» – думал в бессильной злобе Бенедикт Сысоич.

Сеня невозмутимо повесил пиджак на руку и открыл дверь:

- Прошу!

Старый хрыч стремительно нырнул в спасательный сумрак и из-за захлопнувшей двери раздался счастливый стон.

Тут появился Беня прятавшийся где-то неподалеку. Сеня отдал ему свадебные причиндалы и сказал:

- Ну, беги,  давай, я его здесь посторожу.

Беня надел пиджак, повязал галстук, нахлобучил на голову цилиндр, сгорбился и, скроив преотвратную рожу, чтоб никто не заметил подмены, убежал к невесте. А Сеня, тем временем, подперев  дверь поленцем, заколотил ее крест накрест,  не обращая внимания на негодующие возгласы изнутри.

Августа, увидев сквозь слезы приближающегося жениха, решила, что у Бени ничего не получилось и значит, теперь все пропало. Самого Беню  она не узнала.

- Венчается раб Божий Бенедикт, с рабою Божией Августой, – пропел священник.

Августа ничего не видела и не слышала, на вопросы отвечала механически, не почувствовала даже, как на ее пальце оказалось кольцо, то самое, которое ей показывал Беня еще тем летом. В голове у нее крутилось:  «Все  пропало! Отравлюсь!»

И уже в карете, едучи обратно, когда Беня с трудом великим, растормошил ее, и  дошло до нее, наконец, что же  все-таки произошло, она незамедлительно хлопнулась в обморок, вполне простительный, если учесть все невзгоды, которые свалились на нее в последнее время.  Когда же, в разгар свадьбы, явился вырвавшийся из плена старый бздыч, и все открылось, она дерзко и гордо сказала ему:

- Я другому отдана и буду век ему верна – и гостям:

- Горько господа. Кричите же. Горько!

- Горько! – завопили гости, и несчастный Бенедикт Сысоич поплелся прочь.

На моей памяти это  единственный человек, который в самом прямом смысле, просрал свою невесту. Весь город потешался над его историей. Где бы он ни появлялся, бессердечные обыватели ехидно спрашивали у него:

- Любезный. А где здесь ближайший сортир?

Бедняга затравленно озирался, а насмешники кричали:

- А,  правда, что за это можно все отдать?

Бедолага от горя такого поумнел и увидел, что нет во всем мире человека, которому  он мог бы пожаловаться, который бы отнесся к его беде с сочувствием, нет у него верных друзей, а есть только  собутыльники-халявщики, должники и прочая неблагодарная сволочь.  От осознания этой истины, он заболел и, как говорится волею Божьей помре.  Ну и фиг с ним, я тебе Неважнов, не для того эту чушь рассказал, что бы ты погоревал над незадачливым женихом  и не для того, чтобы ты порадовался за новобрачных. Главное не в этом, а вот  в чем: Иван Иваныч подарил на свадьбу молодоженам волшебный горшок и прочел небольшую лекцию о том, как им пользоваться.  Собственно весь смысл в том, говорил Иван Иваныч, что стоит вам чего-нибудь просто захотеть, то это тотчас и исполнится.  Еще раз пожелал молодым счастья и отбыл восвояси, растворившись в воздухе.

Ну и стали они жить поживать, да добра наживать. Захотели они ездить не в карете, а на машине:  волшебный горшочек бац, вот вам «Мерседес». Не новый, конечно, но вполне ничего.

Или захотели они новый дом. Р-раз и новый дом стоит, не хоромы царские, но жить можно. А потом накладки стали случаться. Не объяснил Иван Иваныч, что, говоря «стоить вам захотеть»,  он имел в виду, именно  Вам, захотеть одно и тоже и в одно время. Там, откуда он являлся, конечно, царит полная гармония, вот и не учел он, что в нашем мире все не так, что у нас даже самые родственные души,  каковыми и являются муж и жена, могут иметь разногласия по некоторым вопросам. Поэтому случались у наших молодых такие вот курьезы. Захочет, предположим, Августа послушать музыку какую-нибудь, а Беня в это время пожелает почитать чего-нибудь, волшебный горшочек, пожалуйста; выдает им партитуру «Бранденбургского концерта».  Ни читать такую книгу, ни слушать, естественно, невозможно.

Или уж сойдутся вроде бы  в одном, кино посмотреть, но Августе  хочется чего-нибудь в стиле Э. Рязанова, а Бене чего-нибудь Говорухина,  ну и получается Бунюель.

Так и плюнули наши молодые на это дело, тем более что в делах, касающихся попить-поесть, одеться-обуться, горшок сей, равных себе не знал.   Ведь, как это говорится; любовь приходит и уходит,  а кушать хочется   всегда.  Вот и жили они,  не  тужили, сыто и беспечно, долго-долго и померли в один день. Обожравшись. А волшебный горшок достался в наследство их детям, от детей – внукам и так далее.  Существует он и поныне, исправно производя все,  что надо для утешения плоти грешной. Только вот с предметами, так сказать, духовной культуры, у него туговато. Видно для этого одного желания мало…»

Голос замолк, а потом спросил:

- Ну что, Неважнов, понял суть?

- Не-а, не понял, – подумал Валентин.

- Ну и мудак! – хихикнул   Голос  и  пропал.

То есть, так пропал, как, будто его и не было.  Валентин так и  понял, что не стоит и глаз открывать, все равно рядом никого нет. И не стоит открывать глаза, чтобы  увидеть убогий интерьер своей квартиры, мутный зимний рассвет, лениво лезущий в заиндевевшее окно и разбросанную  по полу одежду. Все здесь на своих местах; Машка, сопящая под боком и бормочущая жалобы во сне, неутомимый будильник, образец тупости и трудолюбия, ведь не смотрит никто на него, а он все равно, показывает время и тикает, тикает…   урод этакий. И тоска на своем месте разлита в воздухе, как перегар после дружеской попойки. Тоска, рожденная ожиданием, что вот сейчас затрезвонит дурак-будильник, запрыгает по столу, радуясь неизвестно чему, и  невидимый  крупье, крутанет колесо рулетки, гордо именуемой жизнью, где почти всегда выпадает зеро, ежели не зеро, то любой другой номер, но только не тот, на который поставил ты, а когда и выпадет твой номер, то ты так удивлен, что уходишь, забыв забрать свой выигрыш.

И на месте, отныне и навсегда  «Готовность N1».  Готовность вскакивать по первому зову лучезарного гимна, второпях одеваться, наскоро умываться, глотать теплый чай и, давясь морозным воздухом и судорожно зевая, бежать, торопиться к своему рабочему месту, чтобы с толпой, таких же, алкашей, разгебаев, уродов, ишачить во славу родного Завода!..

Эх, ё-моё!  Прощай вольный художник и поэт Валентин…

Конец первой части.