СкомоЛох

РАССКАЗЫ    СТАРОГО    ВОДОЛАЗА,

ЗАПИСАННЫЕ ВОДОЛАЗОМ  ЖЕ, НО ПОМОЛОЖЕ, ВАСИЛИЕМ

ДУБОВЫМ ПО ПРОЗВИЩУ ВАСЯ-ДУБ.

Посвящается Владимиру Григорьевичу с Владимиром

Викторовичем, а так же Владимиру Ивановичу.

ПРЕДИСЛОВИЕ,

претендующее на звание рассказа.

Ну, во-первых, дядя Вова совсем еще не старый. Вот  лет этак двадцать назад человек,  в его  возрасте,  показался бы  мне стариком, но сейчас, когда самому под сорок,  то есть, простите – за, дядя Вова почти что мой ровесник.  Седина в бороду, натурально моложавости ему не прибавляет, зато очень нравится женщинам определенного сорта, а что еще, скажите,  так омолаживает мужчину,  кроме как успех у женщин? Что же касается беса в ребре, то тут явная нестыковочка, ибо, по мнению многих присущ он разве что тинэйджерам, да провинциальным актерам, хотя как знать, как знать…

Во вторых,  в этом сборнике не только рассказы  дяди  Вовы,  всякие есть рассказы,  о разных случаях и от разных лиц, объединяет каковые лишь место – спасательная станция нумер один и люди, которые на ней работают.

В третьих,  водолаз дядя  Вова, собственно и  не водолаз, а моторист – механик. Старший.  Водолаз он по совместительству,  на полставки,  так как  в нашей дежурной смене вечный некомплект.  Считается,  что дураков нынче нету, от того-то и нет желающих искать утопленников в мутной воде среди коряг. За такие-то деньги. Но с другой стороны те, кто у нас здесь уже работает, ни за какие деньги отсюда не уйдут. (далее…)

ПРОЛОГ.

Любуясь своим лицом в зеркале, подобное тем, что наши модницы-вапыкательницы таскают в своих косметичках, Макоша – верховная надзирательница за людскими судьбами увидела сквозь хрустальную дверь, как от главных ворот через двор бегут, размахивая руками и что-то, оживленно обсуждая, две ее дочки, Доля c Недолей. Макоша же от зеркальца своего отвлекаться не стала, вполне вероятно и не лицом она там любовалась, хотя полюбоваться было на что, но зеркальце-то, кроме всего было чудесным и помимо своего отражения в нем можно было увидеть, ну просто все-все-все. Правда, для этого требовалось умение, ну и соответствующие возможности, натурально. (далее…)

С О В Р Е М Е Н Н Ы Е     С К А З К И.

И В А Н – С О В О К .

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Наше нынешнее время весьма щедро на всякие небывалые явления, для обозначения каковых приходится придумывать новые слова. Сами же эти явления зачастую оказываются старыми и хорошо известными делами просто в яркой, современной упаковке, названия же им люди придумывают наново, ибо много недоступно человекам, одно же в изобилии, а именно – умение придумывать всякую ерунду. Вот благодаря этим словам, многим и кажется, что живут они в новом мире: светлом и усовершенствованном, ничем не напоминающем мир старый и отсталый. Однако для вдумчивого человека эта иллюзия не является истиной, да и для простого человека тоже, – чтобы это понять, стоит лишь не полениться и, чуть надорвав упаковку заглянуть в нутро, а ну-ка, что там такое прячется за таким, скажем, модным словом, как «Интернет»?  А прячется там не архив и не склад, как думают люди весьма далекие от этого явления, а самая вульгарная помойка. Свалка. Недаром пользователи сети говаривают: «нарыть в Интернете», «откопать». Глаголы же сии более присущи археологическим изысканиям, но ведь и археологи раскапывают, в основном, если не могилы, то свалки. Помойки в натуре. Кстати стоит сходить, для интереса, на ближайшую помойку и полюбоваться на те вещи, по которым наши далекие потомки будут судить о нас. Странные чувства и мысли приходят, когда глядишь на эту изнанку прогресса. Ведь мало кто по своей воле станет выставлять на показ обгаженное исподнее; с одной стороны – с кем не бывает, а с другой – только не со мной. Точно так же прячет человек свои свалки и помойки, брезгует ими, морщит нос и морду воротит, когда случается проходить мимо, мол, я не я и лошадь не моя дохлая валяется, однако вот ирония судьбы – все мы с вами переживем и беды и невзгоды, а свалки переживут нас. И интернет нас переживет, потому что тоже свалка или, точнее, навозная могила для жемчужины, так как жемчуг в Интернете есть, но навоза все-таки не в пример больше. (далее…)

??

ПОЛУФАНТАСТИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ.

ДОМОСЕД

Наш мир непостижим и доступен. Эта фраза не поэтическая вольность, не парадокс и не метафора. Просто он загадочен этот наш мир, но загадки его преходящи и всегда наступает время, когда они перестают быть таковыми. А на их место приходят новые тайны, будоражащие пытливые сердца. В вечном познании мира, которое доступно каждому, и есть его вечная непостижимость.

И он красив наш мир. Красота его открыта для всех, но не все, к сожалению, видят ее, погрязшие в мелких и нудных заботах. В дурацкой суете, в мелких хлопотах о завтрашнем дне; глупо беспокоиться о будущем, не вполне представляя себе, а будет ли оно вообще, а если и будет, то какое. Очень часто не видят люди красоты и не осознают величия природы. Но, стоит совершить над собой одно маленькое усилие, отрешившись от докучных проблем, которые изо всех сил делают вид, будто они и есть то, без чего нельзя прожить и дня, а на самом деле не стоят они даже одной единственной слезинки ребенка; так вот, стоит от них отключиться, абстрагироваться, как говорят снобы и эрудиты, и прислушаться… да хотя бы к шуму дождя, ощутить его, шум то есть, во всей полноте, с шумом листвы, под порывами ветра, меняющего тональность, с еле слышным скрипом стволов, разминающих свои волокна, как потягивающийся человек после однообразной сидячей работы вытянув ноги и закинув за голову руки растягивает закостеневшие мышцы, увидеть, как лопаются пузырьки на поверхностях морщинистых луж, услышать быстрый бег ручьев, торопящихся по своим неведомым никому ручейным делам, вот тут и возникает гармония, которую никакой алгеброй не поверить. Бедный Сальери, ведь алгебра – это сухая логика, это столько-то кубометров аккуратно распилованных досок на месте цветущей рощи. Красота логики – это катахреза. Разве может быть красивой всего лишь правильно сложенная кирпичная стена брандмауэра? (далее…)

повесть

1 часть.

Касаткин А.

- Ненавижу!  Ненавижу! – говорила она, – твою безответственность, забывчивость, разгильдяйство, твою душу широкую ненавижу, за которой, при всей ее широте,  и гроша не спрятать, тут же отдашь первому  попавшемуся опойке! Терпеть не могу твоего бескорыстия,  был бы ты бабою, всю жизнь бы раком простоял, ну скажи ты мне: чего ради я связалась с тобой? А? Зачем? А? – И,  не слушая ответа,  продолжала:  – Бездельник, тунеядец, рифмоблуд  несчастный, всех дел то у тебя, в гитару играть да бумагу переводить. Ишь ты тварь этакая, хорошо устроился! А я тебе что? Прачка? Кухарка? Домработница? Баба надувная? Или все-таки женщина, на которой ты  год назад торжественно  обещал жениться? (вспомни, гад!) – тут на кухне что-то рухнуло и отчаяно грохоча, покатилось по полу.-  Короче все! Если ты сию же минуту  не устроишься на работу, ноги моей в этом гадюшнике не будет. Я не собираюсь  больше тебя обхаживать, – продолжала орать Машка, ни на что не обращая внимания – я не хочу больше иметь дела, а тем более выходить замуж за такого раздолбая и  мудака. В  моем возрасте я имею право быть достойной супругой достойного человека, а не охломона, который полку прибить прямо не может!- Валентин тихонечко вякнул, а зря, не надо было ему вякать, Ибо Машка развернула свои танки в новую позицию. -   Не пьет он. Подумать только, он не пьет! – с непередаваемым сарказмом взвизгнула Машка. -   Да по мне хоть, залейся, а дело делай. У Ленки, моей подруги, Вовка пьян через день, а машину купил, кооператив построил, дача, мебель финская, да по ночам покоя не дает. А ты?!  Да что ты заладил, каждый день, каждый день, на хрен мне твое каждый день, я не девочка уже, а вот ты,  как был в семнадцать лет дураком, так им же и помереть собираешься… (далее…)

повесть

2 часть.

Касаткин А.

Череда дней жизни нашей, услужливо раскручиваемая памятью, похожа на кинопленку, которую приходится рассматривать просто так, по кадрику, на свет. Соседние кадры совершенно одинаковы, а, отмотав пару метров, глядишь, и улыбка вдруг сменяется гримасой боли, крутанул еще лет на пяток, и боль сменилась на равнодушие, крутанул еще – и конец. Вернее, не совсем конец, до конца-то еще далеко, наверное, просто дальше не отснято. Режиссера нет, сам себе режиссер, а кругом то ли артисты, то ли статисты. Конечно, когда смот-ришь на все из себя, то совершенно естественно считаешь себя центром миро-здания, или, скажем, пупом земли, главным актером, то есть, ведь свои мысли, чувства, слова, поступки нам понятны, они взаимосвязаны и логичны, свои ведь. Тогда как дела и слова, окружающих совершенно непредсказуемы, ибо мысли и чувства их от нас скрыты. Вот и кажется: центр вот тут: (руку на серд-це) а все остальное – либо придаток, либо морок. И знаем мы, что это неправда, но знаем умом – когда еще это знание станет достоянием сердца? И станет ли? (далее…)

АЛЕКСАНДРЪ

КАСАТКИНЪ

ПОВЕСТЬ

…Над небом голубым

есть город Золотой…

А.Хвостенко.

…Слава Богу! Ещё мало ободрали гусей

на перья и извели тряпья на бумагу!

Ещё мало народу всякого звания и

сброду вымарали пальцы в чернилах!(…)

Право, печатной бумаги развелось

столько, что не придумаешь скоро,

что бы такое завернуть в неё…

Н.В.Гоголь.

ПРИКЛЮЧЕНИЕ  ПЕРВОЕ.

Лёха-Таракан, ответственный и единственный квартиросъёмщик однокомнатной квартирки на девятом этаже в доме нумер пять по улице имени товарищей Иванова, Петрова и Сидорова, кроме прозвища, полученного благодаря своим рыжим усам, в других местах называемых мулявинскими[1], имел-таки много общего с этими никем не любимыми домашними животными. В частности – квартиру. Впрочем, тараканы и у соседа жили такие же, но у соседа не было такого прозвища, как у Лёхи, и, в отличие от соседских, Лёхины тараканы были вялые и медлительные. Которые побойчей давно уже сбежали туда, где кормят лучше, где комфортней. Конечно же, тараканьи понятия о комфорте гораздо отличаются от человеческих: и отсутствие роскошной мебели и занавесок на окнах не могло их угнетать так, как угнетало их отсутствие доверху полного помойного ведра, а также хлебных крошек и прочего съедобного мусора. Несъедобного же мусора было навалом. Впрочем, самому хозяину на всё это было начхать, то есть, съедобный мусор или не съедобный, также начхать ему было на то, что в доме нет ничего поесть, ни ему, ни тараканам, его больше всего беспокоило то обстоятельство, что в доме ничего нет выпить, а за окном ещё только утро, причём такое раннее, какое чаще называют поздней ночью. Поэтому рано было даже и думать об выпить, не то чтоб шевелиться. Однако Лёха встал с продавленного до пола дивана, на котором спал одетый и стал обуваться, ибо спать в обуви он ещё не мог, не дошёл он ещё до такого состояния, чтоб в обуви на кровать или на диван, хотя спать под забором и в подъезде уже приходилось. Обувшись, он прошёл на кухню, где сперва включил свет – единственную лампочку без абажура, висящую на проводе, обросшем какой-то мохнатой дрянью, затем пустил воду из крана и, дождавшись когда пойдёт похолоднее, как следует напился. Постоял немного, подумал, глядя в жёлтый потолок, и, услышав, как шипят в животе раскалённые трубы, попил ещё. Облегчения это не принесло. Точнее сказать принесло, да не того толка облегчения жаждал Лёха-Таракан. Но время! Время было не то, и хотя, как говорится: взыскующий, да обрящет, были бы деньги, так ведь и деньги, граждане, были не те! То, что было у Лёхи и деньгами-то назвать как-то неловко. Две бутылки из-под пива, подобранные вчера вечером в сквере и почему-то не разбитые по дороге домой, так как падалось тогда, благодаря посошку, часто весьма, чуть ли не на каждом шагу. Также грустно позванивали в задрипанном Лёхином кошельке пара пфеннигов, да пять центов. Всего этого капитала должно было хватить от силы на одну кружку пива. Но не этим терзался Лёха, подумаешь – одна кружка! Главное начать. Вот только до этого «начать» было ещё ой как далеко. До открытия пивного ларька оставалось ещё часов шесть, как минимум, и это время следовало чем-то занять. Читать Лёха разучился давно, да и умел ли когда, вопрос неясный. Имеется в виду не умение слагать слова из букв, это-то все умеют, а вот чтение, как особого рода искусство, доступно не всем, даже интеллигентам, не то что горьким пьяницам. Стало быть, чтением Лёха развлечь себя не мог. К тому же все книги в доме были пропиты давным-давно, сразу после того, как был пропит телевизор. После книг был пропит трёхпрограммный радиоприёмник вместе с годовой подпиской на журнал «Крокодил», затем был пропит Стыд, Ум был сдан в ломбард за смешную цену, Совесть пошла за бутылку портвейна и портмоне, вытащенный из кармана у одного закосевшего мажора, только на Душу ещё предложений не поступало. Пока, надо полагать.1 (далее…)

ПРИКЛЮЧЕНИЕ  ВТОРОЕ.

Левый берег Реки был пустынен и тих. И отлог к тому же. Неширокая полоса песчаного пляжа начиналась сразу же, как только кончался сосновый бор, и путник, утомлённый кривой тропинкой с вечного праздника, запнувшись об последний корень и пробив телом своим колючий малинник, тут же оказывался на песке, усеянном жёлтыми иглами и серыми шишками. Здесь было светлее, чем в лесу, но также сумрачно. В воздухе присутствовало нечто: смог не смог, туман не туман, а что-то такое непонятное, отчего горизонт терялся совершенно, да что горизонт, в пятидесяти шагах очертания предметов расплывались в неряшливые кляксы, какие нередки в тетради по чистописанию лентяя-второгодника, незнакомого с шариковой ручкой и отцовским ремнём. (далее…)

ПРИКЛЮЧЕНИЕ  ТРЕТЬЕ.

Летний вечер собирался стать, наконец, летней ночью. Уже на фиолетовом небосклоне выказались все созвездия, которые так или иначе будут видны до раннего утра и Луна, словно глаз Циклопа, не выжженный ещё бессердечным Одиссеем, выпучивалась над кромкой леса. В благодатной тишине, нарушаемой только попискиванием мышей-полёвок, да неблизким уханьем филина, раздался вдруг громкий шорох. В нижней части стога, стоявшего близ просёлка, зашевелилось сено и из норы, устроенной прохожими странниками на радость другим путникам и к неудовольствию хозяина будущего навоза, вылез Филя – заспанный и весь в соломе. Вяло, в несколько ленивых движений, он выдернул из норы свой ранец, тут же бросил его и сел, прислонившись спиной к стогу. Несколько времени он тупо таращился на Луну и зевал, скуля и ахая, протирая кулаками слезящиеся глаза. Прозевавшись наконец, понял Филя, что спать ему больше не хочется. Если уж у человека всё не как у людей, то и сон его приходится не на когда положено, а на тогда, когда захочет его левый глаз. Теперь вот сон ушёл, и жалко было Филе покидать нагретое местечко, где ещё удастся приткнуться, однако вертеться до самого рассвета в душной норе, где хоть и не водятся клопы да блохи, зато колючая солома, лезущая за шиворот, жалит ничуть не слабже, не было никакого смысла. Филя пошарил по сторонам руками, отыскивая свои ботинки, снятые накануне и отставленные подале, чтоб не мешали спать, а заодно и проветрились. Нашед их, Филя вытряхнул из них мусор, надел и, кряхтя, поднялся. Зевнув последний раз так, что хрустнули челюсти и потянувшись со скрипом, подобным тому как скрипят в мешке свежепомытые поросята, отправляемые на базар для выгодной продажи, он напялил за спину свой ранец и побрёл, запинаясь и путаясь в жёсткой стерне, на просёлок, с которого вчера, то есть сегодня под вечер, и свернул, завидя стожок и почувствовав при этом настоятельную необходимость отдохнуть. (далее…)

ПРИКЛЮЧЕНИЕ  ЧЕТВЁРТОЕ.

Любезный хозяин постоялого двора «Томат и Анчоус», едва заслышав что Филя является бродячим музыкантом, как-то нехорошо обрадовался и тут же отказался брать с него за постой обычную плату, в размере трёх экю в день плюс колка дров на кухне, став требовать с него одно выступление в вечер, а уж со своей стороны обещался хозяин предоставить ночлег, правда, со своим бельём, а также обед и ужин, правда, без вина. Филя стал вяло отнекиваться. Тогда хозяин подхватил Филю под руку и повлёк вглубь обеденного зала показывать помост для музыкантов, недавно, по его словам, починенный и покрашенный. Помост точно оказался починенный и было видно, что такая починка его производилась достаточно регулярно, не реже одного раза в месяц. Филя робко предложил хозяину платить не три, а четыре экю плюс колка дров. Хозяин шумно отверг это предложение и попросил взяток ему больше не предлагать, так как его заведению требуется именно бродячий музыкант и не меньше. Тогда Филя закашлялся и хрипло сказал в том смысле, что он нынче отчего-то не в голосе. Хозяин на это резонно отвечал, что здесь не Гранд-Опера, а публика – не высший свет, способный отличить бельканто от козлетона. Тогда Филя выразил сомнение в соответствии его лирико-философского репертуара со здешней мелко-уголовной публикой. Хозяин обрадовался ещё больше и сказал, что это ничего. Филя понял, наконец, что устроиться здесь в качестве обыкновенного постояльца на день или, как он собирался, на два дня, не удастся и сказал на прощание, что он пошутил. Хозяин ринулся за ним и, хватая Филю за рукав, стал уверять, что нигде он больше ночлега себе не сыщет, а также поесть и, что всё равно он придёт сюда, но уж тогда… Выходя на крыльцо, Филя поинтересовался, уж не хочет ли любезный хозяин чтобы его, Филю, забросали помидорами за неумение угодить невзыскательным вкусам? На что хозяин сообщил, что именно этого он и хочет, потому что подлый зеленщик впарил ему несколько ящиков помидоров с гнильцой, не выкидывать же их просто за так, согласись? Но ежели народ пожелает кинуть что-нибудь в музыканта, то вот вам пожалте – помидорки, рупь штучка, два кучка, доход можно поделить, но тогда ночлег без ужина… (далее…)