Стоит наверное немного рассказать о некоторых песнях, в частности о “Песенке библиотекаря”.

Позвонила мне как-то Ирина Игоревна, директор нашей библиотеки им. Маяковскаго и попросила написать какую-нибудь музычку на данный текст. (Буду рад если кто подскажет кто автор текста)  Ей она понадобилась для одного мероприятия. Дело в том, что когда-то давно, еще на советском радио был цикл передач “Случай в библиотеке” где заставкой звучала некая песенка с этим текстом. Оригинал найти никто не смог, поэтому Ирина и попросила меня  что-нибудь придумать. И когда я записывал уже готовую песню у меня почему-то в голове крутились немного не такие слова, но похожие… записав их и положив на ту же фонограмму получил новую песню “Светлый Вестник” каковая тоже представлена в этом альбоме.

В “Волшебной лире” я использовал музыкальный мотив “Притчи о блудном сыне” исполняемой Б.Базуровым под аккомпанемент колесной лиры. Таковую же использовал и я, однако моей колесной лире больше подходит название – зудило))))

У песни “Как на той на горе” будет продолжение, а точнее другой вариант её исполнения, потому как  и задумывалась она по другому, но вышла  иначе, чему были причины)))

Слушать альбом целиком

В песне “Моя телега”  я позволил себе использовать проигрыш из песни “Бузуки”, надеюсь греки не будут на меня в обиде). Такоже в ней звучат четыре строчки из стихотворения Пушкина “Телега жизни”. Упреждая же вопрос – а кто такие Нил да Иосиф, рекомендую обратиться к тырнету, про Нила Сорскаго и Иосифа Волоцкаго там мно-ого чего написано…

А вот Калям-Бубу… то слово это придумал любимый мой писатель М.Успенский )) а я просто сочинил про него песенку…

Слушать альбом целиком

Слушать альбом целиком

ЗАПИСАННЫЕ ВОДОЛАЗОМ  ЖЕ, НО ПОМОЛОЖЕ, ВАСИЛИЕМ

ДУБОВЫМ ПО ПРОЗВИЩУ ВАСЯ-ДУБ.

Посвящается Владимиру Григорьевичу с Владимиром

Викторовичем, а так же Владимиру Ивановичу.

ПРЕДИСЛОВИЕ,

претендующее на звание рассказа.

Ну, во-первых, дядя Вова совсем еще не старый. Вот  лет этак двадцать назад человек,  в его  возрасте,  показался бы  мне стариком, но сейчас, когда самому под сорок,  то есть, простите – за, дядя Вова почти что мой ровесник.  Седина в бороду, натурально моложавости ему не прибавляет, зато очень нравится женщинам определенного сорта, а что еще, скажите,  так омолаживает мужчину,  кроме как успех у женщин? Что же касается беса в ребре, то тут явная нестыковочка, ибо, по мнению многих присущ он разве что тинэйджерам, да провинциальным актерам, хотя как знать, как знать…

Во вторых,  в этом сборнике не только рассказы  дяди  Вовы,  всякие есть рассказы,  о разных случаях и от разных лиц, объединяет каковые лишь место – спасательная станция нумер один и люди, которые на ней работают.

В третьих,  водолаз дядя  Вова, собственно и  не водолаз, а моторист – механик. Старший.  Водолаз он по совместительству,  на полставки,  так как  в нашей дежурной смене вечный некомплект.  Считается,  что дураков нынче нету, от того-то и нет желающих искать утопленников в мутной воде среди коряг. За такие-то деньги. Но с другой стороны те, кто у нас здесь уже работает, ни за какие деньги отсюда не уйдут.

Ну и в четвертых, я все это к тому, что бы оправдать название сего повествования. Согласитесь,  что  «Рассказы старого водолаза»  звучит гораздо поэтичней  и сулит больше приключений тела и духа  чем, предположим, «Рассказы пожилого моториста – механика».  Правда, ведь?  Последнее звучит, словно название рубрики из журнала «Водно-моторный спорт» и слышится в нем звон гаечных ключей и вонь отработанного машинного масла, в то время как первое название не только литературно, но и вполне адекватно самому содержанию. В нем, в этом названии плеск забортной воды, синие тени акул, крики чаек, суровые лица героев – водолазов, ну и всякое такое…

А вот кто-то, наверное, спросит: а надо ли это – оправдание соответствия названия повествованию? Не проще ли, взять да рассказать нам, доступным нормативным языком, о чем треплются водолазы на спасательной станции в межсезонье, которое длится в наших широтах не многим большим, чем зима в поясе вечной мерзлоты?  Рассказать без этих всяких литературных  приемчиков, мудрований и философствований, долженствующих украсить слог и само повествование, а на деле его только запутывающих? Ну, конечно – же! А   как же! Несомненно, так было бы гораздо проще! Но! Но… Не положено. Ни один уважающий себя писатель так не делает, а так как я тоже хочу стать уважаемым писателем, то потому и не буду писать просто о простом и сложно, о сложном. Что я, самый умный что ли? Умней меня есть люди, с них то я и беру пример. И еще, ведь помимо каких то канонов описания действительности, реально существующей или выдуманной, которые сложились исторически, есть более ясные причины для такого подхода к писательскому делу. К примеру, написанное просто о простом, никто читать не будет – и так все понятно, сложно же о сложном, все равно не поймешь, сколько не перечитывай. Отсюда вывод: ври, да не завирайся, и всегда представляй себе того человека, которому посылаешь свои труды.

Во-от. А теперь, если позволите, опять вернемся к названию. Название «Рассказы старого водолаза», если хотите знать, утвердил сам дядя Вова, и это самое главное. Не знаю, кто как, а я не смог бы чего-то путное написать, если мой главный герой был бы не согласен с названием. Может быть, впоследствии выяснится, что он не согласен с самим содержанием, но ведь это потом, а название вот оно, с самого начала на виду. В этой связи не могу не вспомнить одну историю, поведанную мне моим двоюродным братом (тут будет уместна пара слов о моем брате, хотя надо сказать пары слов для него явно маловато).

Мой брат, Сергей, человек несомненного таланта и великого ума, во времена оны был бы каким ни будь ересиархом, во времена же более близкие стал бы революционером – анархистом, и все оттого, что доминантой его характера было и остается полное отрицание всяческих авторитетов. В наши же дни, относительно сытые и благополучные, отрицание признанных авторитетов и моральных норм дело неблагодарное и целиком, подпадающие под действие статьи 206, части второй и третьей УК РСФСР. Так вот, во время одного из своих странствий (читай бродяжничеств), в промежутках между отсидками, то ли в Краснодаре, то ли в Красноярске (нет сомнений, что там и там он бывал, просто я всегда путаю эти города), познакомился Сергей с неким дядей Мишею, который поразил моего брата знанием всяческих пословиц и поговорок, совсем древних, а так же и современных. Эти пословицы с поговорками сыпались из дядя Миши, словно овес из драного мешка и тут же прорастали улыбками и смехом. На каждое слово, вещь, событие или явление у него находился народный комментарий, когда язвительный, когда поучительный, а когда и просто забавный. Сергей тут же загорелся идеей, собрать из этих пословиц и поговорок большую книгу, да и издать ее, где ни будь. Деньги пополам. Технически дело не выглядело слишком трудным, это вот Снегиреву Иван Михалычу пришлось поездить по городам и весям за материалом для своих сборников народной мудрости. Если вас не впечатляет его подвижнический труд, то примите во внимание транспортные возможности той эпохи. А тут и ездить ни куда не надо, ходи себе за дядей Мишей, подбирай да записывай, хошь ручкой шариковой, а то и на магнитофон. Правда, потом все записанное потребовалось бы классифицировать и снабдить комментариями, но это уже не так важно. Можно сказать второстепенно. Пока. В первую голову требовалось принципиальное согласие самого дяди Миши. « А давай! – согласился дядя Миша, – не пойму только, кому нужны эти погремушки». Сергей восхитился и тут же выдал название будущей для книги, «Погремушки дядьки Мушки!» Дядя же Миша оскорбился: «Что это еще за дядька Мушка? Я – дядька Мишка, а точнее – дядя Миша. А еще точнее, для таких разгибаев как ты – Михаил блин Солнцевич!»   «Да ладно ты, дядя Миша! – махнул рукой Сергей, – это же в шутку, для рифмы, понимаешь? Сам же поговариваешь – назови меня как хошь, только лапами нетрожь!»   «Понимаю когда вынимаю! – ответствовал дядя Миша, – если уж надо для рифмы, тогда пусть будет «Погремишки дядьки Мишки»… Ну где это видано, что бы Сергей с кем ни будь, согласился? Что ты! Стали они спорить, спорить, да и разругались. Вот так и вышло, что эта нужная в хозяйстве и дипломатии книга до сих пор не написана…

Как вы сами видите, вопрос о названии не самый последний вопрос, который приходится решать писателю, беспокоящемуся о судьбе собственного произведения.

А теперь же вопрос, какой часто задают себе читатели: а насколько эти рассказы правдивы, и можно ли к ним относиться серьезно? Ну, вы д-даете! Да разве можно относится к физиологическим очеркам (а эти рассказы таковые и есть) серьезно? На всякий случай поясню: физиологический очерк, в моем понимании, это рассказ после прочтения которого в человеке происходят изменения носящие физиологический характер, предположим адреналинчик в кровушку – самочувствие поправилось, пищеварение наладилось, с утреца хорошо отмочилось и от… от.…  Ну, вы понял. Кстати, большим специалистом по писанию, такого рода произведений, был в свое время Антоша Чехонтэ, обратите внимание – именно Антоша Чехонтэ; Антон же Павлович Чехов писал вещи серьезные, к ним и отношение было серьезное, не то, что к рассказам дядя Вовы. Хотя впрочем, кому как. Ведь есть еще такие легковеры, всякой чепухе верят, даже неловко иногда делается. Придешь к такому жарким летом, воняя перегарищем, с рожей фиолетовой и скажешь, вернее просипишь: «Дружище! Дай взаймы пять экю, хочу лыжи купить, а завтра наследство из Америки получу, так и отдам.» И ведь даст. Даст, собака, пять экю, спросит, не надо ли десять, пособолезнует, как же ты, мол, без лыж то до сих пор, родима-ай?! Посоветует в какой магазин идти… Или вот, работал тут у нас один, так тому анекдоты рассказывать, это себя не уважать, выслушает внимательно и спросит: «А где это было, у нас или за рубежом?» И если у нас то «…что творят сволочи!», а если за рубежом то «… так им, буржуям, и надо!»

Вот лично я, к дядь Вовиным рассказам и шуткам отношусь с равнодушной иронией. Равнодушно оттого, что много их пришлось выслушать, а иронией, потому что иначе нельзя. Хоть и не самый я умный, но и не дурак полный, в конце концов, поэтому вступать два раза на одни грабли считаю ниже своего достоинства. А на эти грабли я уже один раз взошел, в аккурат в тот день, точнее в ночь, когда сюда, на спасательную станцию и устроился ночным сторожем, то бишь, по штатному расписанию  -  матросом – спасателем. Думаю, что и эту историю стоит здесь привести, благо невелика.

Случилось это в то самое недоброе время, когда официанты подались в механики, а механики, кто куда. Я, например, на спасательную станцию. Отчего то возомнилось мне тогда, что в скором времени мир будет ужасно страдать без моих стихов и песен, а их еще требовалось написать. Но где их писать, да что бы за это еще и деньги платили? Короче, нужна была такая работа, что б и не делать ни хрена, что б не мешал ни кто, и по ночам чтоб. Тут то я и встретил своего приятеля Бориса, с которым на заводе в одном шкафу переодевались. Узнав о моих затруднениях в поисках работы, он обрадовался и тут же предложил идти к нему на спасалку, ночным дежурным, он, видишь ли, теперь начальник, а все ночники* у него такая пьянь… «Но ты-то нормальный мужик, я ж тебя знаю!» – хлопал меня по плечу Боря и радостно улыбался. – «Тебе у нас понравится, Сиди себе ночью, да пиши себе, может и про нас, чего напишешь, прославишь, так сказать!» Тут он как в воду глядел.

Так или иначе, встреча эта оказалась, как нельзя, кстати, ибо сидеть мне на шее у родителей становилось неудобно. Все необходимые для трудоустройства документы оказались у меня с собой, и мы с Борей прошли сперва в управление, где оформили меня на СС-1 матросом-спасателем третьего класса, а затем двинулись на городской пляж, где и находился дебаркадер спасательной станции. Была тогда ранняя весна, и дебаркадер стоял еще в затоне на зимовке. По сгнившим напрочь мосткам мы поднялись на борт.

«Вот знакомься, – приговаривал Боря, – это твое теперь хозяйство; Вот здесь котельная, здесь компрессорная, это вот учебный класс … это? Нет, это не манекены**, это наши водолазы, а это … куда ты! Не пугайся, это наша медсестра Галя, она все равно уже увольняется, теперь другая будет… А вот это как раз манекен… Все понял? Тогда свободен. Твой выход в двадцать ноль-ноль.»

В девятнадцать ноль-ноль, прихватив чистую тетрадь для новых стихов, а так же пожрать пару бутербродов и маленький термос с чаем, я пошел свою новую работу. В двадцать ноль-ноль, с гнилых мостков сошли мне навстречу:  сильно  пьяный  Борис  и  некто  высокий и толстый,  оказавшийся

Впоследствии  главным  водолазным специалистом области, который тут же

стал давать ценные указания: «Следить за сохранностью плавсредств, не реже чем через час производить обход территории. Что б не было никого

посторонних. Гимса поймать, посадить на цепь и накормить. Кошку к нему

——————————————————————————————————————————————————

* Так мы называем матросов-спасателей дежурящих по ночам

* *Для тренировки водолазов по поиску трупа используется манекен, – Манька в обиходе.

не пускать, они не дружат…»  Я только кивал и поддакивал. Боря же только мычал и корчил рожи.

Распрощавшись с этой парочкой, я взошел на станцию. В классе горел свет и за столом у окна, на котором лежали две шапки, одна из которых оказалась кошкой, сидел мужчина, одетый в цивильное, и смотрел телевизор, стоящий в противоположном углу на ветхой тумбочке. Я еще тогда не знал, что это дядя Вова, поэтому просто поздоровался. Дядя Вова откликнулся на приветствие, но не представился, не знаю уж и отчего, но не принято у нас представляться и имена друг друга мы узнаем в процессе общения. Со словами: «А вот и смена пришла!», дядя Вова скрылся за дверью над которой значилось «Водолазная», и принялся там греметь какими-то банками и шуршать пакетами.

Я сел за стол на его место, шугнул шапку и отодвинул кошку, затем достал из кармана тетрадь с авторучкой и, предвкушая радостный миг творчества, счастливо улыбнулся. Однако не тут то было. Дядя Вова с полиэтиленовым пакетом в руках вышел из водолазной и, нахлобучивая шапку, спросил: «А какой тебе пистолет выдали, Макарова или ТТ?» Я сперва удивился, «Никакого не выдали.» – говорю. «А-а, – догадался дядя Вова, – так ты со своим, значит, оружием!» – и попросил: «Покажь.»   «У меня и своего нету.» – ответил я. «Не-нету!?» Дядя Вова вытаращил глаза. «Как же ты теперь?»   «А зачем оно здесь, оружие-то?» – спросил я, слегка напугавшись. «Во д-дает! – воскликнул дядя Вова. – Ну, ты спросил! Тяжело в деревне без нагана! Так и здесь.» – И двинулся к выходу.   «Постойте! – крикнул я вслед, – а как же мне теперь?»   «Как ни будь, – ответил дядя Вова открывая дверь, – все равно патронов нету.» И уже выходя, успокоил: «Ну, может на первый раз и без неприятностей обойдется!»

Я, знаете ли, человек поэтического склада и от того, вопреки своей фамилии, весьма впечатлительный и трепетный. Меня и более невинные намеки могут вывести из равновесия всерьез и надолго. А тут вон чего. От какой такой неведомой опасности надо здесь обороняться пистолетом без патронов? Я затравленно оглянулся: ничего особенного, стол, стул, диван в простенке, между окнами, пара кресел перед, упоминавшимся уже, телевизором, который, кстати, работал, но не говорил. Я повертел ручку громкости, однако без всякого эффекта, звук так и не появился, но когда я нажал на кнопку «выкл», погас экран, и тут же включился звук. Тогда пришлось выдернуть штепсель из розетки. Едва я это сделал, как вся станция погрузилась во тьму. Правда, звук в телевизоре пропал, но, несмотря на это, пришлось  все вернуть в исходное положение, не сидеть же в темноте – и так страшно.

Отчего так выходит, что все наши пожелания и предположения так и остаются неисполненными и несбывшимися, не знаю, но факт. Посему дяди Вовино предположение о первом разе без неприятностей и не сбылось.

Неприятности начались сразу с того, как я поймал и посадил на цепь чужую собаку. То, что собака чужая, выяснилось только под утро, а до того времени несчастная псина выла всю ночь самым зловещим образом, несмотря на то, что я поставил перед ней полную кастрюлю с аппетитной месяткой. Согласитесь, что собачий вой в любое время действует на нервы, а уж ночью, да еще в моем эсхатологическом состоянии… Весьма расстроенный такой, прямо скажем, неадекватной реакцией пса на примененную к нему меру пресечения, каковой явилось посаждение его на цепь, я возвратился в помещение, где обнаружил, что кошка сожрала мои бутерброды и теперь допивает мой чай. Я сел за стол и оттуда погрозил кошке кулаком, на что она страшно удивилась. О написании стихов не могло быть и речи, как  вы сами понимаете, речь могла, в тот момент, идти только о написании заявления с просьбой уволить меня отсюда на хер, по любой статье. Но я этого не сделал только благодаря своему упрямству и извечной боязни своей потерять лицо. Ведь еще ни чего не произошло, мало ли от чего может выть собака, может, ее блохи заели или еще чего. И вообще, раз уж я здесь, так надо хоть до утра продержаться, а там видно будет. Так я себя успокаивал и можно сказать преуспел в этом,  до тех пор, пока кто-то не пробежался по кринолину в ластах и не обрушился с шумом в майну, вырубленную во льду. Через десять минут кое-как, отдышавшись и успокоив сердце пузырьком валерьянки, найденным в аптечке, висевшей над столом  перед самым носом, я решился, наконец, выглянуть за дверь. Мокрые следы вели то понтона на дебаркадер. Пройдя по ним, я подошел к майне, в которую уходила лесенка для более удобного спуска водолазов. Некоторое время я смотрел на темную воду и собрался, было уходить, как в майне забурлила вода и высунувшаяся оттуда голова, патлатая и бородатая, спросила голосом сиплым и наглым: «Командир, нет ли спирта на продажу?» Это для меня оказалось уже слишком. Я не киногерой и не супермен в натуре, я, как нормальный человек, просто с легким сердцем упал в обморок. Очнулся же я не скоро, в аккурат в тот момент, когда пришел хозяин собаки, пойманной мною, а это было уже в шесть часов утра. Есть у меня подозрения, что самое интересное я пропустил, но вот клянусь вам, что ни капельки об этом не сожалею.

Хозяин несчастной собаки оказался то ли американец с грехом пополам выучивший два  матерных слова, то ли наш земляк, но как-то по особенному пьяный, потому что на ногах он стоял достаточно твердо, но из всего сказанного им было понято мной только…, впрочем, ладно. Пес радостно скулил гремя цепью, и лез к нему обниматься. Пришлось отпустить. Тут же прибежал Гимс – восточно-европейский кобель, послушно влез в ошейник и убрался в конуру.

В семь часов пришел начальник и я, уже немного успокоившись в свете утра, решительно попросил выдать мне пистолет, лучше Макарова, так как эта система знакома мне еще с армии. Тут же выяснилось, что это была шутка и все остальное, то же, наверное, кто-то пошутил, сегодня же первое апреля, разве ты не знаешь? «Но вот что вчера, – грозным голосом продолжал начальник, жалобно глядя на меня страдающими глазами, – Но вот, что вчера, здесь, на подоконнике стояло полбутылки спирту, а сегодня ее нет, это уже не шутки!» Боря, он же Борис Евгеньевич в миру, а по паспорту Хафиз Джафарович, мои объяснения по поводу лохматой головы, вынырнувшей из проруби, всерьез не принял и пообещал вычесть стоимость этой полбутылки с получки, и вы знаете, я его прекрасно понял. И он меня тоже прекрасно понял, когда я попросил его перевести меня в водолазы: уж лучше Галя медсестра днем, чем всякие непонятки по ночам.

Да-а.  Вот так дядя Вова иногда шутит.

Ну и в довершение сего предисловия, растянувшегося на целый рассказ, считаю своим долгом предупредить читателя вот о чем: все разговоры героев предлагаемых очерков, их диалоги и монологи, были переведены на литературный русский язык квалифицированным специалистом-переводчиком, знатоком ненормативной лексики. Данное предупреждение делается лишь для того, что бы  избежать упреков в недостоверности персонажей и недостоверности вообще.

По этой же причине ненормативности, большая часть,  дядь Вовиных рассказов остаются устным преданием СС-1, потому что никакими средствами и символами невозможно передать на бумаге его повествования о… *.   Тем не менее, остается очень много о чем можно и стоит поведать почтенной публике. Итак …………

ПРЫЖКИ С ТРАМПЛИНА

Всякая небылица в три года пригодится.

Народная мудрость.

Небылицами, человека работающего на спасательной станции не первый год, удивить невозможно, поэтому, несмотря на то, что и я слушатель достаточно благодарный, дядя Вова больше любит компанию. Нравится ему очень воздействовать на воображение слушателей. Несравненное удовольствие доставляет дяде Вове видеть вздетые до потолка брови человека, который только что махал на все рукой и, сдерживая зевоту, говорил: «Быва-ает!» А еще лучше, что если это будет не один человек, а целая компания. Вот тогда, у нас на станции, как раз и подобралась хорошая компания. Развесистая такая. Ведь спортсмэны, люди здоровые, веселые  и жизнерадостные. И не юнцы, какие-нибудь, ягодичноголовые, а мужчины солидные.

Откуда на служебной территории развесистая компания? Да вещь, надо сказать обычная. Дело в том, что наша заработная  плата такова, что с одной

стороны: грех жаловаться, но с другой, чуточку не хватает. Вот эту «чуточку» мы и зарабатываем при помощи казенного имущества и всяческими способами, один из которых – это катание желающих на водных лыжах.

——————————————————————————————————————————————————–

*Вычеркнуто внутренней цензурой.

Наш нынешний начальник на это смотрит сквозь пальцы – доверяет, ну и мы не борзеем. Так вот, та компания и была как раз такого рода. То есть наши лыжные клиенты.

Покатали мы их тогда, значит, а тут и дождик пошел. Стало не до развлечений, расселись они у нас в классе, в окно поглядывают, погоду ругают. А дядя Вова катер поставил на место, лыжи убрал, затем заходит в класс и говорит ни с того ни с сего: «А вот раньше был такой вид спорта – прыжки на водных лыжах с трамплина.»  Все загомонили: «А ведь точно, в натури, был такой! Куда ж он делся-то?!»  И один, как потом выяснилось, прыгун с настоящего трамплина и говорит, мечтательно заведя глаза: «А я попробовал бы!»   «Опоздал, милок. – сказал ему дядя Вова. – Нет больше такого вида спорта!»  И все сразу: «А от чего же?”»  «Да уж оттого!» – сказал дядя Вова, сел на диван, улыбнулся хитренько и стал рассказывать:

«Было это, я имею в виду предпоследние соревнование по прыжкам с трамплина на водных лыжах, году, этак, в семьдесят мохнатом, в сентябре, что ли. На пляже пусто и вот всех нас со спасалки отправили в обеспечение соревнований. Ну, там, любопытные моторки заворачивать, что б не лезли в зону, а так же, акваланги наготове, случись чего, мы уже тут.

«А проводилось это соревнование таким вот образом: посреди реки ставился понтон в виде трамплина, на якорях, шириной метров пять и высотой с полтора метра, покрыт какой то ерундой блестящей и скользкой, судя по всему. Катер со спортсмэном на фале сзади, разгоняется, разгоняется … Катер мимо понтона херачит, слева метрах в десяти, в это время спортсмэн резко уходит в бок, набирая дополнительную скорость, и – и …. Ба – бах! Лет-тит! Пер-дит! На весь город слыхать. Потом шлеп в воду, катер тут же подруливает, прыгуна вместе с лыжами за шиворот на борт и к берегу за следующим. А на берегу три мужика с прицелами, типа геодезических, стоят, друг от друга в отдалении. Они в эти приборы за полетом наблюдают, потом что-то скоренько высчитывают и в матюгальник объявляют результат. Кто дальше пролетел тот и выиграл. Как дети, ей – Богу!

«Во-от. А соревнования эти, надо вам знать, были не какие-нибудь районные – городские, а всесоюзные; серьезные, стало быть. А на такого уровнях состязаниях, результаты, как правило, различаются очень мало. Зачастую борьба идет за миллиметры, за граммы или доли секунды, ну вы сами знаете. Так и тут. Прыгают, прыгают и все, если смотреть невооруженным глазом, в одно место шлепаются. Однако, какое то различие все таки было, потому что вышли в финал два претендента, как объявили по громкой связи – далеко оторвавшиеся от остальных участников, и разница в сумме их достижений была такова, что одному для победы надо было поставить чуть ли не мировой рекорд. А это вещь хоть и мыслимая, но не всего выполнимая, поэтому любой спортсмэн хоть и стремится выпрыгнуть из штанов, но свои пределы он знает четко. И когда случается невероятное: олимпийский ли рекорд или свое, какое то личное достижение, то больше всех этому удивляется сам рекордсмен. Вы только гляньте на их лица в момент вручения золотых медалей, сразу поймете, что я имею в виду…

«Итак, соревнования близились к концу и, уже было ясно, кто выиграет. Будущий победитель похаживал по берегу и лучезарно улыбаясь, потирал ладошки, готовясь принять из рук главного судьи позолоченный кубок. Тот, что метил на второе место, сидел на лавочке и грустно готовился к последнему прыжку. А я в тот день как раз был выходной и слонялся по берегу среди спортсмэнов и зевак. Вот подсаживаюсь я к нему на лавочку и говорю: « Не тужи, дружище, у тебя еще есть шанс.» А он мне, что, мол, толку, все равно последняя попытка. А я ему: ты, говорю, не понял, ты, говорю, попробуй, когда прыгнешь руками помахать, как птичка, знаешь? И показал как. Полететь, говорю, не полетишь, а результат улучшишь! Он на меня так посмотрел, мол, не дурак ли ты, братец? Пальцем у виска покрутил и отвернулся. Ну, как хочешь, говорю, и пошел себе. Но недалеко, отошел в сторонку и смотрю. А этот лыжи напялил, в небеса уставился, серьезный такой, постоял, помолчал, потом вздохнул, горько так, понял, небось, что при обычном раскладе не видать ему первого места, взялся за фал и помчался. Гонит, гонит, катер ревет, брызги во все стороны, хабась!.. На трамплин! И летит, собака, крыльями машет! Ну, то есть, не крыльями, а руками конешно. Вот, так вот. (Дядя Вова показал как.) Внял, значит, моему совету. И приземляется он в воду, вернее приводняется, да так далеко от того места, где мы уже привыкли видеть приводнения, что все просто изумились. Ну и ржут натурально. Такой гогот на берегу, только ну. Судьи отхохотались и давай спорить, можно ли засчитывать такой результат. В конце концов, засчитали. А почему бы и нет? Ведь нигде в правилах не сказано о том, что нельзя махать крыльями, руками то есть, во время прыжка. И получает наш герой первое место, позолоченный кубок, славу и связанные с ней почести, но все какого то сомнительного свойства. Девушка – красавица вешает ему на шею медаль и хихикает, главный судья кубок вручает и ржет, как будто ему только что свежий анекдот рассказали. Правда, остальные спротсмэны, участники соревнований, приветствовали победителя с лицами не улыбчивыми, а скорее задумчивыми и удивленными. Но это еще не все.

«Так получилось, что мне довелось увидеть и последние соревнование по этому виду спорта. Это уже было в Нижнем, через год. Меня туда как раз послали учиться на первый класс водолазной специализации. И вот гуляю я себе по набережной, в выходной от занятий день, и вдруг слышу хохот, ржание, аплодисменты. Ну, думаю, цирк представление дает на плэнере. Подхожу ближе, фигушки – цирк уехал, одни клоуны остались! Соревнования идут по прыжкам с трамплина на водных лыжах. И все прыгуны крыльями машут. Да по разному машут. Один, скажем, плавно и размеренно, словно кондор при наборе высоты, другой же быстро-быстро, как будто птичка колибри. И представляете себе, что все это делалось на полном серьезе и с чувством собственного достоинства, как будто, так и надо. От этого становилось еще смешнее, и любознательный народ веселился от души, вознося хвалу устроителям соревнований, за такое невиданное в ни каких краях шоу. Некоторые уже бились в припадке, катаясь по песку, и по чему попало, а двоих, как я понял, уже увезли на скорой помощи.

« Естественно, что у спортивной администрации, не было такого намерения сделать из серьезного мероприятия дешевый аттракцион, просто так уж получилось. Но на будущее было принято негласное постановление, в числе прочего рекомендовавшее от проведения таких или подобных соревнований воздержаться. Кто-то получил по шапке за потерю административного обоняния, кому-то дали коленом под зад, за потакание низменным вкусам и дело на этом закончилось. А так же закончилась история этого вида спорта как такового…»

Дядя Вова, в знак того, что он закончил свой рассказ, встал и, выглянув в окно, сообщил, что дождь прекратился. Мужики тоже встали и начали собираться по домам. С шутками и прибаутками, со смешками и хаханьками, они двинулись к своим машинам, и через некоторое время на стации стало пусто и тихо. Однако, несмотря на недавнюю суету, от меня не ускользнуло одно обстоятельство; дело в том, что один из этой компании, тот, что хотел попробовать прыгнуть с трамплина на водных лыжах, слушал дядю Вову слишком уж серьезно и, в то время пока остальные то и дело взрывались хохотом, он ни разу даже не улыбнулся. Наводя порядок в помещении, я спросил дядю Вову, что он думает по этому поводу. Как и следовало ожидать, дядя Вова по этому поводу не думал никак. Склонившись над водолазным журналом, он пробормотал, что-то об «утке, до которой только на третьи сутки…» и все.

Что было дальше догадаться не трудно. Как то зимой на дежурстве, не найдя никакого себе дела, остальные же дела просто похерив, включили мы, с дядей Вовой телевизор и видим репортаж из Олимпийской деревни о подготовке олимпийской сборной, к  олимпийским же играм. Зимним. С экрана наш неулыбчивый знакомец, так же неулыбчиво и уверенно весьма, говорил о своей стопроцентной готовности добыть для Российской команды золотую медаль, по прыжкам с трамплина. Однако, как он тренируется,  почему-то показывать не стали.

Мы с дядей Вовой только переглянулись и засмеялись. Но … конечно же, я тогда уточнять ничего не стал, однако сдается мне теперь, что для смеха в тот момент у нас были совершенно разные причины.

_____________________________________________________________________________

Комментарий дяди Вовы

Да-а. Было такое дело! (Далее две с половиной

минуты идиотского хихиканья.)

Н Л О

Чичиков заметил, что это точно случается и

что в натуре находится много вещей

неизъяснимых даже для обширного ума.

Н. Гоголь.

Прилетело на село эНэЛО,

Стало страшно на селе эНэЛЕ,

От того что все трудящиеся села

Стали бить, и плевать в эНэЛА

Раскололи как яйцо эНэЛьцо….

Неизв. укр. поэт.

Наконец наступила пора рассказать вам всю правду об этом удивительном событии, которое произошло в … не помню когда. Года два назад что ли. А может и три. И не то что бы в последнее время случилось нечто поставившее меня перед необходимостью взяться за перо, ну там вроде появления множества недостоверных слухов, недобросовестной информации, это все было с самого начала, и необходимость поставить на место безответственных лгунов была всегда. Теперь же наоборот: все слухи, пересуды и обсуждения этого дела давно закончились, мало того: все уже забыто и быльем поросло, но я то ведь еще не высказался по поводу и это главное, ибо правду знаю только я. Сперва мне приходилось молчать из опасения, что благодаря всплывшим подробностям могу получить по шапке, надо сказать вполне справедливо. Потом приходилось молчать из-за того, что стоило лишь только упомянуть об этом событии, как мои собеседники начинали вываливать на меня огромное количество разнообразных подробностей, как правило, лживых, но вставить слово правды было просто некуда, да и незачем, кому нужна горькая, правда? Это умные товарищи давно уже отметили: «Тьмы горьких истин нам дороже, нас возвышающий обман.» Теперь это дело стало многим, что называется, по барабану, и как только заводишь об этом речь все начинают отмахиваться, потому что и так все ясно. Поэтому, я надеюсь, что вы меня поймете: ну накипело же! Попробуйте-ка столько времени носить в себе великую тайну и не лопнуть. И вот теперь почувствовав в своем терпении край, за которым могут последовать мелкие дрызги, состоящие из отдельных букв и слов, попробую рассказать вам все и по порядку.

Итак, надо сказать, что началось все довольно обыденно, как собственно и начинается все имеющее в перспективе всякие неприятные и шумные последствия. В тот не жаркий майский вечер, в аккурат за четыре дня до праздника Дня Города, который, как известно, проводится с ба-альшой помпой, мы с моим коллегой водолазом Шуриком, закончив дневное дежурство, по домам не пошли. Что касается меня, то, когда в семье нелады, все равно где ночевать, дома или на работе, то есть на спасательной станции, где у нас для отдыха имеются все условия, а так же все развлечения принятые в домашнем кругу, как то: телевизор, магнитофон и проч. Что же касается Шурика, то он помимо основной своей ставки водолаза-спасателя, подрабатывал еще и ночным дежурством. Все, какая никакая прибавка к скромному жалованию, хотя, как мне кажется, самому Шурику было наплевать на все эти прибавки, он, на мой взгляд, просто жить не мог вдали от реки.

Так мы тогда и сидели; как и до того сиживали и сейчас сидим, я в кресле, Шурик на диване, пили чай, молчали и пялились в «ящик» где беззвучно разевали рты и кривлялись дураки и дурочки из «Аншлага». Это была одна из причуд Шурика: смотреть телевизор с отключенным звуком. Но тут пришел Иван, – наш второй механик-моторист, со своеобычной бутылкой рома, и идиллическая тишина с плеском волн между катерами и огоньками противоположного берега, причудливо отраженными в реке, закончилась. Начался нормальный мужской разговор, который в этот раз, почему-то не свернул на баб. Сперва обсуждали утреннее происшествие: сегодня Шурик при сдаче дежурства, закончив влажную уборку помещений, выплеснул, по заведенному порядку, грязную воду из ведра в открытую настежь дверь, да прямо на входящего начальника, Сокола нашего Иваныча. Тот, натурально, осерчал, но больше не из-за самого факта облития; дело житейское, да и вода не была слишком уж грязной, а, сколько из-за того, что Шурик в ответ на выговор простодушно пояснил, что не мог удержаться. Комичности в ситуацию добавляло то обстоятельство, что Шурик прекрасно видел идущего по трапу Сокола, нашего Иваныча, и вполне мог отвести поганое ведро в сторону чего, однако, не сделал, но не из вредности и подлого характера, как потом утверждала наша нынешняя медсестра Ленка, бывшая свидетельницей сего происшествия, а из каких то своих, высших соображений. В Ленкином же утверждении содержалось явное преувеличение, продиктованное обычной женской склонностью к преувеличениям вообще, а так же тем, что костюм Сокола нашего Иваныча пришлось чистить и гладить именно ей. Не был Шурик вредным и характера подлого не имел, если говорить вообще о наличии у него характера. По крайней мере, определить и конкретизировать совокупность принципов и привычек, что в народе именуется характером, у Шурика было довольно трудно. Вот с Иваном проще, – Иван был прост и прям, как все Иваны, а также честен. Прост и прям всегда, честен же до тех пор, пока это возможно, причем границы этих возможностей он устанавливал сам и не всегда одинаково и понятно. То есть – в денежных делах и делах вообще одни границы честности, в карточной игре – са-авсем другие. Тут он, как раз, вытащил из глубин своего камуфляжа потрепанную колоду карт, которую Шурик, почему то называл ноздревской, и предложил сыграть в подкидного. Впрочем, без особой надежды на наше согласие. Игрывали уже. Мы, конешно же, отказались, причем Шурик, в который раз рассказал, как один его хороший знакомый проиграл в карты весь аванс и шубу в придачу. Тогда я, естественно поведал о том, как на спор хотел выпить из горлышка бутылку водки, стоя на голове, да и проспорил целый ящик. На это Иван, как обычно стал рассказывать, как пропил ссуду в десять тысяч, взятую на заводе для покупки машины. Тут бы и свернуть разговору на баб, так как пропитие такой изрядной суммы без помощи женщины дело немыслимое, но в этот момент как раз пришел дядя Вова.

О его приходе нам сообщил радостный визг и лай Гимса, потому что дядя Вова никогда на работе без собачьего гостинца не появляется. Так и в тот раз, угостив пса костями из холодца, сваренного к приближающемуся празднику, он вошел в класс и радостно провозгласил: «Всем привет! А я тут еду мимо и думаю себе, дай зайду.» Поздоровавшись со всеми за руку он подошел к телевизору, включил звук и сказал, садясь на диван: «Чего не смотрите? Интересная передача. Про инопланетянинов.» Шурик обречено вздохнул, но ничего не сказал. Я тоже ничего не сказал и стал смотреть передачу, которая, как видно, только начиналась. Иван же достал из-под стола свою бутылку рома и приложился к горлышку. Передача, как вскоре выяснилось, была не, сколько про инопланетян, а, сколько вообще о неопознанных летающих объектах, хотя зеленых человечков и прочей контактерской лабуды там хватало. Основной же видеоматериал был любительские съемки и интервью, с какими то шизикам, среди которых не было ни одного серьезного ученого. Впрочем, прошу прощения, парочка таковых там все-таки присутствовала, правда говорили они на тему НЛО настолько невнятно, что было даже не совсем ясно, насколько достоверными считают они представленные доказательства. К тому же создавалось явное впечатление, что эта невнятность есть не следствие плохого знакомства с предметом, а результат редакторских  купюр, ибо редакторы то же люди и помимо редакторского зуда в ладонях, имеют еще и вполне понятное стремление подогнать факты под заранее определенную концепцию. Что касается самих любительских съемок, то, снимая дешевой видеокамерой, да на дешевую пленку, да неумеючи, да в нетрезвом виде, таких то вот точек, бликов, пятен и разводов получишь тыщу на погонный метр, а точнее никто и не считал.

В общем, все было понятно. Чепуха, мура, отстой. Шурик по прежнему горько вздыхал, Иван прикладывался к бутылке, а вот дяде Вове происходящее на экране явно нравилось. Он то и дело одобрительно вскрикивал, простодушно удивлялся, хлопал себя по ляжкам и, совершенно по-детски, сердился, когда начиналась реклама.

Когда передача закончилась, Шурик все-таки не выдержал, решительно встал и выключил звук. Но дядя Вова не обратил на это внимания. Он обвел нас удивленным взглядом, как будто сам только что с Луны свалился и восхищенно спросил: «Здорово, правда?»   «Глупость!» – резко возразил я и добавил стальным голосом, каким объявляют смертные приговоры и кинорекламу: «Телекомпания Отстойкино подставляет! Передачу «День в забытии» из цикла «Для тех, кто не в своем уме»   «Эт, точно, – согласился Шурик – они там сидят и бредят по страшному.» Иван глотнул рому и провозгласил: «Есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе, науке это не известно!» – после чего весело заржал. «Сами вы бредите!» – обиделся дядя Вова.  «Да брось ты, – задушевно сказал я ему,   – было б с чего обижаться.»   «Как это с чего? – обиделся еще больше дядя Вова, – а чего вы не верите?»   «А меня такая фигня не убеждает.» – сказал я ему, показав пальцем на мерцающий телевизор. «Ну почему?» – огорчился дядя Вова, а мы засмеялись. Я полюбовался его задумчивым видом и стал объяснять:  “Конечно же, нельзя утверждать, что все там сплошь фальсификация…»   “А что такое фальсификация?» – перебил меня Иван.  «Это, типа, левая водка. – быстро ответил Шурик, – Не мешай!»   «Понял.» – сказал Иван, наклоняясь за бутылкой, и я продолжал, обращаясь к дяде Вове: «Вот разве ты не обратил внимания на то, что все появления этих пресловутых НЛО засняты рядом с военными базами?»   «Ну и что? – горячо возразил дядя Вова, – это-то как раз и понятно: их, значит, интересует наша военная сила.» Тут встрял Шурик: «Значит, ты полагаешь, что они шпионят за нами?»  – вкрадчиво спросил он.  «Да, – согласился дядя Вова, – шпионят.»   «И при этом ты не станешь возражать, что они обладают техникой гораздо более совершенной.»   «Ну, – снова согласился дядя Вова, – ну и что с того?»   «А то, – торжествующе сказал Шурик, – что понятие шпионства предполагает скрытность и секретность, так что это тогда за совершенная техника, которая не может эту скрытность обеспечить и, которую могут  зафиксировать даже простые обыватели при помощи бытовых видеокамер?»

Я, собственно, начиная говорить об НЛО рядом с военными базами, имел ввиду, что все это деяния рук человеческих, только засекреченные, однако дядя Вова и на это бездарное, на мой взгляд, объяснение Шурика, не нашелся сразу что сказать. Зато нашелся Иван: «Если поглядеть на небо невооруженным глазом, то ничего не увидишь, а если вооруженным, то можно увидеть одну звездочку, две звездочки, три, а лучше пять звездочек!» – продекламировал он, и мы все снова засмеялись, кроме дяди Вовы естественно.  «Здорово, Ванька! – крикнул Шурик, – как мы сразу то не доехали, это только некоторое количество появлений НЛО фиксируется рядом с военными базами, остальные же рядом с винно-водочными складами!»   «Вот это точно! – сказал я,  – они там все просто были пьяные!»   «Да какие пьяные, – рассердился, наконец, дядя Вова,  – а съемки, а фотографии? Каких вам еще, в рот – поворот, доказательств надо?» Тут мы с дядей Вовой и сцепились: можно ли считать представленные в этой передаче съемки с фотографиями достоверными и исчерпывающими доказательствами. Шурика, с его заявлением, что все это соблазн для православных, мы отодвинули в угол и больше не обращали на него внимания. Не то чтобы я был с ним не согласен, отнюдь, просто считал, что спорить с позиций православной догматики, с людьми у которых слово «соблазн» ассоциируется со статьей за совращение малолетних, есть еще больший соблазн и искушение.

Я все пытался объяснить дяде Вове, что нельзя принимать на веру то, что показывают по телевизору. Для телевизионщиков главное зрелищность, а не объективность, говорил я ему, что ради зрелищности они пойдут на всё, даже на самую грубую ложь… Дядя Вова ничего слушать не хотел, и общий смысл его возражений был таков: «Сам ты все врешь!» Шурик же из угла время от времени что-то вякал, но мы от его сентенций типа: «сон разума рождает чудовищ» или «суетныя веры плодит беси», только отмахивались и продолжали спорить дальше. Когда в нашем споре нарисовался Бермудский треугольник, Иван протрубил в полупустую бутылку: «Взвился бывший алкоголик, матершинник и крамольник; надо выпить треугольник, на троих его даешь!»  Дядя Вова непонимающе на него посмотрел и нелогично сказал: «Дураки вы все!»   «Сам ты дурак, – сказал я, – морочат тебе голову всякой ерундой, а ты и уши развесил!» Спор наш продолжился.

Надо сказать, что спорить с дядей Вовой решительно не возможно еще и по такой причине: при малейшем несогласии он начинает повышать голос и, чем дальше – тем больше. Его легкие, тренированного водолаза, имеющие жизненный объем шесть с половиной литров, позволяют это делать до бесконечности и, в конце концов, его оппонент бывает сражен не безупречностью логики, а вульгарными децибелами. Впрочем, дядя Вова набольшее и не претендует.

Когда я выдохся и заглох, дядя Вова победно на нас посмотрел и уже спокойно заключил: «И чего спорить, когда и так все ясно.»   «Все равно ты меня не убедил, – просипел я, – вот когда я сам увижу, тогда и поверю в твоих летающих тарелок.»   «Ладно, – сказал дядя Вова, – какие твои годы, поверишь еще.» – и крепко задумался. Иван пропел, уже слегка заплетаясь языком: «Треугольник будет выпит, будь он куб, паралепипед, будь он круг, ядрена вошь!», и допил свой ром. Потом встал, и крепко потянувшись, сказал: «Ну, вас, ребята, на фиг, всё, ЭНЛО – хрен ЛЭО: а в картишки так и не перекинулись! Пойду-ка, лучше я домой, там и то веселее!»  Дядя Вова тоже засобирался, стал прощаться, трясти руки, однако же, с лица его не сходило то самое, задумчивое, выражение, осенившее его минуту назад.

Когда они ушли, мы с Шуриком долго сидели молча, курили, пускали дым в потолок, и куда попало, потом я заявил: «Хорошо. Я тебе устрою НЛО, уфолог ты несчастный.» Шурик непонимающе на меня посмотрел, и пришлось объясниться. «Понимаешь, – сказал я ему, – надо самим сделать летательную тарелку, запустить ее. Пусть полюбуются и повосторгаются, а потом, когда этот случай будет зафиксирован в анналах истории нашего города, взять и объяснить людям, откуда она взялась и каким образом. После чего славно посмеяться над чудаками, верящими во всякую ерунду.»  Шурик покивал головой и сказал: «Добрый план, одно только непонятно, как такую тарелку сделать?»   «Из бумаги.» – просто сказал я.  «Нет, я имею в виду, как сделать, чтобы она летала. Таинственно и неопознано.»   «О! – я пренебрежительно махнул рукой, – это проще пареной репы.» В более мелкие подробности я вдаваться не стал, Шурик же не стал на них настаивать. Он принес по моей просьбе с камбуза четыре здоровых блюда и севши на диван стал наблюдать за моими действиями. Впрочем, действий было пока совсем немного, зачерпнув из реки ведро воды, я опустил туда несколько листов тоненького картона, на котором у нас печатается разная наглядная агитация со всевозможными призывами, относящимися к отдыху на воде, как то: не заплывать на судовой ход, не нырять в незнакомых местах, не лезть в воду в нетрезвом виде и тому подобная чепуха, очень безуспешная кстати, ибо такая форма воспитания не для нас с вами. Наш человек, увидев весной на берегу табличку с надписью «Осторожно, лед тонкий»   обязательно пойдет проверить, правда ли это.

Удостоверившись, что вода полностью закрывает эти плакаты, я сел с Шуриком пить чай. За чаем мы затеяли разговор об этих НЛО. Выяснилось, что и у нас найдется парочка загадочных случаев, которые можно назвать явлениями летающих тарелок, но можно и не называть, потому что по здравому размышлению это могло быть что угодно, начиная с незнакомого небесного явления, кончая материализованной психической энергией. Эта вот последняя гипотеза вся целиком на совести Шурика и, на мой взгляд, граничит с зелеными человечками. Что же касается незнакомых небесных явлений, то тут у каждого своя степень незнакомства. Вот однажды мне пришлось быть свидетелем, как один подслеповатый и не совсем трезвый гражданин принял Луну, в середине ее второй четверти, когда она видна днем и довольно высоко над горизонтом, за НЛО и стал громко убеждать в этом окружающих. Когда ему попытались объяснить, что это всего-навсего Луна, он послал доброхотов на известное место и сказал: «А то я не знаю будто, что Луна только ночью бывает!»

К середине ночи, плакаты мои как следует, размокли и стали напоминать папье-маше, а точнее именно то, что я подразумеваю под этим нерусским словом, потому как настоящего папье-маше я ни разу в жизни не видел. Доставши из ведра один лист, я уложил его в блюдо и осторожно разгладил по стенкам, затем взял второе блюдо и поставил в уже занятое размокшим картоном, отчего заготовка для нашего неопознанного летающего объекта оказалась как бы в пресс-форме. В то второе блюдо я поставил пару килограммовых грузов из комплекта акваланга* АВМ-1М. Шурик, конечно же, догадался, что я хочу сделать, и стал советовать: «Надо перевернуть, пусть вода стекает. Так быстрее высохнет.»   «Точно, – согласился я и спохватился, – елки-палки, ведь надо было еще форму помазать чем-нибудь, чтоб не прилипла заготовка, когда высохнет!»  «Не прилипнет, – успокоил меня Шурик, – сам знаешь как мы тут посуду моем, они же жирные все, блюда-то.»  Я взял ножницы и обрезал по кругу торчащие края заготовки. Потом, по совету Шурика, перевернул нашу пресс-форму и задвинул ее под диван.

Точно таким образом мы сделали еще одну заготовку и, оставив их сохнуть, завалились спать, я в медпункт, Шурик на камбуз. Утром стало ясно, что оба совершенно не выспались; я по причине всяких приятных мыслей о том, как будет здорово когда мы запустим свою тарелочку и поставим, наконец, дядю Вову на место, Шурик же, по его собственному признанию не мог заснуть оттого что так и не постиг каким таким хитрым способом мне удастся заставить летать наш неопознанный объект. Я посмеялся и сказал: «Хотел, чтоб и для тебя это было неожиданностью, да уж не выйдет.» «Почему?» – спросил Шурик.  «Помощь твоя нужна, – сказал я и показал в окошко на стайку бегавших по берегу ребятишек, продолжил: – Вон видишь,

твои знакомые двоешники гуляют?»  Шурик тоже посмотрел в окно: «Ну, вижу.» – сказал он.   «Так вот сходи и попроси их наловить нам мух.»   «Му-ух?!» – удивленно переспросил Шурик и мгновенно просиял.  «Понял! – воскликнул он. – Вот  здорово!»  Шурик бросился    к двери, а  я крикнул  ему

—————————————————————————————————

* Вообще-то водолазы никогда не говорят “акваланг, они говорят “аппарат”. Так что “акваланг” это для лохов, а для нормальных пацанов – “аппарат”.

вслед: «Только чтоб мухи были не задушенные, да побольше! Размером и количеством»

Пока я делал влажную уборку и записывал в вахтенный журнал, вернулся довольный Шурик.  «Ну, как?» – спросил я его.  «Все нормально, – сказал он, – принесут в следующую нашу смену и отдадут лично мне в руки. Я им, кстати, заплатить пообещал.»   «Ладно, – согласился я, – пообещал, так заплатишь.»  И спохватился: «А ты не проболтался им, зачем нам эти мухи?»   «Я им сказал, что это для рыбалки» – ответил Шурик.  «Это ты хорошо придумал.» – похвалил его я. Мы достали из под дивана наши заготовки для НЛО и убедились в том, что картонки отлично отформовались в некие подобия одноразовых тарелок для пикников, правда пока не высохли, как следует, отчего не приобрели еще достаточной жесткости и необходимой легкости.  «Ну, держись, дядя Вова!» – сказал я.

Тут на берегу загремел цепью Гимс и радостно затявкал, что означало прибытие на смену самого дяди Вовы, легкого на помине. Мы поспешно перепрятали заготовки в мой шкаф и заперли на ключ. Пока дядя Вова угощал собаку стовошенной колбасой, в класс зашел его напарник Петя. Мы с Шуриком поздоровались с ним и тут же стали сдавать дежурство, то есть сообщать все речные новости и сплетни с подробными комментариями заинтересованных лиц относящиеся и лично к нашей Станции и вообще. Когда вошел дядя Вова, разговор переключился на обсуждение предстоящего празднования Дня Города, каковой для спасателей и не праздник вовсе, а сущее наказание, потому что в этот день все дееспособное население считает своим долгом нажраться, как следует пива, отчего происходит очень много всяких происшествий. В частности, пляжующиеся граждане и гражданки, для снятия излишнего градуса лезут в холодную воду, а уж далее кому как повезет. Поэтому в День Города на станции дежурят обе смены водолазов, не имеющих возможности скрасить свое окаянство даже рюмочкой водочки – должен же быть кто-то трезвый в этот день. Мы еще несколько времени сокрушались по этому поводу, пока не пришел начальник Сокол наш Иваныч и не добавил новостей, в частности, сообщил он, сегодня или завтра ожидается комиссия, в которую войдут большие чины из областного штаба МЧС, каковые займутся инспекцией материального обеспечения станции, а так же проверкой боеготовности личного состава.  «Поэтому, – завершил Сокол наш Иваныч, – на сегодня объявляется большой аврал. Чтоб все горело, как, сами знаете что!»  После этих слов, мы с Шуриком поспешно откланялись и слиняли, дабы не быть припахану к этому нелегкому делу. Последнее что мы услыхали, уже выходя за ворота, это то, как дядя Вова стал разоряться в камбузе, кажется по поводу исчезнувшей посуды.

На следующий день, придя на станцию, как положено к двадцати ноль-ноль на ночное дежурство, я застал там только Петю, дядя Вова уже ушел. Пока я принимал смену, явился Шурик и стал таинственно мне подмигивать. Я это понял так, что мухи для тарелочки уже в  нашем распоряжении, поэтому, подмигнув Шурику в ответ, спросил у Пети: «А чего это дядя Вова вчера так ругался, когда мы уходили?»   «Ты что, дядю Вову не знаешь? – спросил в свой черед Петя, – он ругался и по поводу бензина, который вы с Шуриком на своем моторе искатали,  по поводу спирта, который Иван выпил…»   «Неправда, – горячо возразил я, – это Ванька бензин выкатал, когда двигатель проверял…»  Петя заулыбался и я продолжил, затухая, -«А спирт… это самое… я разлил…»

Тут Шурик наморщился; он ведь у нас, с некоторых пор, не пьет и, кажется, не врет. Хорошо хоть другим пить и врать не слишком мешает.

«А насчет тарелок дядя Вова ничего не говорил?» – вкрадчиво спросил Шурик.  «Насчет тарелок он с Иванычем поцапался, – ответил Петя, – мол, зачем опять их в воду выкинул?* А Сокол наш Иваныч только смеялся: мыть, мол, надо как следует. Так что дядя Вова аппарат напялил и полез искать.»   «Нашел?» – спросили мы с Шуриком.  «Не знаю, – сказал Петя. – Я не видел, я весла чинил.»

Когда Петя ушел домой, попрощавшись всего лишь до утра, так как завтра намечался День Города, и обеим сменам должно было быть на посту, мы достали наши  тарелочки и обревизовали их. Они еще были чуть влажноватые, но это ничего, решили мы, досушим над плиткой. «Кстати, – спросил я Шурика, – а где мухи?»  Шурик достал из своего шкафа плотно закрытую литровую банку, в которой мерзко шевелилась, тускло отсвечивающая масса насекомых. «Вот это да, – сказал я, только сейчас сообразив, что для таких мух еще, мягко говоря, не сезон, – где же они таких наловили?»  Шурик пожал плечами и спросил, потряхивая банкой: «Куда их теперь?»   «В холодильник.» – приказал я.  «Зачем? Они же сдохнут!» – удивился Шурик.  «Не сдохнут, а заснут, – сказал я, – легче приклеивать будет.»  После мы повесили тарелочки досушиваться над включенной плиткой и сели пить чай. К полночи все было готово: мухи  замерзли и перестали шевелиться, тарелочки высохли, и ничто не мешало приступить к завершающему этапу изготовления НЛО. Сперва мы склеили наши тарелочки друг с другом ободками так, что бы получилось подобие чечевицы. Потом стали осторожно приклеивать мух, сажая их по одной на капельки клея, ориентируя так, чтоб смотрели они в одну сторону и не путались крыльями. Шурик то и дело брал тарелочку в руки, взвешивал ее на ладони и недоверчиво щурился.  «Что ты кривишься, – спросил я его, – думаешь, тяжела?»      «Да не-ет, – сказал Шурик, ставя на  стол тарелочку, -  я думаю, оживут ли мухи?»  «Оживу-

ут, сказал я, – куда они  денутся!» И точно; мухи   стали  оживать еще в процессе; то одна, то другая начинала изумленно жужжать, трепеща крылышка-

ми, стараясь вырваться из этого жуткого плена, но вотще. Понемногу мушиное изумление сменялось возмущением, возмущение же отчаянием. «Слушай, – сказал Шурик, – а ведь мне их жалко.»   «Мне тоже, – сказал  я, – но людей, которых дурачат летучими тарелочками, мне еще жальчей.» Шурик печально покачал головой  и горько вздохнул. Посадив  последнюю муху на

——————————————————————————————————————-

* Была такая форма воспитания у нас на Станции: увидит начальник, что посуда опять в камбузе немыта, в воду ее, и , да не кучей, а по тарелке, да в разные места, ныряйте мол, и собирайте. Сразу достигалось две цели: и посуда чистая водолазы тренируются.

тарелку, я решительно сказал: «Все, сейчас мы ложимся спать, а завтра с утра будем ее испытывать.»   « А без нас она не улетит?» – опасливо спросил Шурик, глядя как тарелочка дергается и приплясывает на столе, отрываясь от него то одним, то другим краем. «Нет, – ответил я, – им ведь надо еще привыкнуть действовать слаженно. Так что пока только прикроем ее что б не жужжала.»   Мы покрыли наш мухолет коробкой из под телевизора и, погасив свет, разбрелись по диванам.   «Надо бы пораньше завтра встать.» – подумал я и тут же заснул.

Однако, пораньше, как всегда не получилось. Это (я уже знаю) с вечера кажется, что ежели встать пораньше – горы своротишь, утром же отчетливо понимаешь, что никому это не нужно, ну и спишь себе дальше. Поэтому встали мы в тот день гораздо позже, чем задумывалось, и вот вам в связи с этим первый достоверный факт из уст не просто очевидца или участника, а организатора и творца события, позже в газетах названного – «НЛО над Волгой». Так вот это самое НЛО над Волгой, а точнее над Тверицким пляжем появилось в восемь часов сорок семь минут, а не в начале девятого, как было сказано в вечерней телепередаче «Новости дня» и не в полвосьмого, как потом написали в «Провинциальной газете». Об этом я заявляю со всей ответственностью, ибо, восемь сорок семь – столько было на нашем судовом хронометре, когда я, зевая и ахая, снял коробку из под телевизора с тарелочки, а Шурик, осёл, распахнул настежь дверь, что бы проветрить протабаченное помещение. Я, конечно, знал, что полетит наша тарелочка, если и сомневался, то чуть, но что это будет так эффектно не ожидал. Тарелка загудела и по изящной параболе вылетела через открытую дверь на волжский простор. Мы с Шуриком выскочили за ней – ловить, да куда там. Наша тарелочка неспешно летела над пляжем на высоте пятнадцати-двадцати метров, выписывая горизонтальные петли и взблескивая в лучах утреннего солнца то синим, то зеленым. Несмотря на ранний час, на берегу было полно народу, пришедшего полюбоваться на праздничную регату, устроенную городским яхт-клубом. Вследствие того, что был почти полный штиль, регата шла довольно вяло, и появление НЛО случилось как нельзя кстати. Народ заорал, запрыгал, замахал руками и тарелочка, словно догадавшись, что от нее требуется, долетев до моста, пошла обратно – на бис. На границе пляжа, рядом с павильоном «Ярпиво», мы с Шуриком заметили машину с крупной надписью «Гортелеканал» и радостно засмеялись. Теперь документальная фиксация, факта появления НЛО, была обеспечена. На берегу, мы разглядели оператора, невозмутимо снимавшего все эволюции нашей тарелочки, рядом с ним, с микрофоном в руках, прыгала дамочка, очевидно спецкор «ГТ».   «Вот повезло ребятам, – радостно воскликнул Шурик, – нечего сказать, приехали снимать какую-то вшивую регату, а тут вон чего – НЛО!»  Под крики и улюлюканье тарелочка также неторопливо, петлями прошла мимо нашей спасательной станции и устремилась к Нижнему острову, где и пропала в утреннем туманце. Мы с Шуриком переглянулись и, не сговариваясь, побежали к толпе образовавшейся возле корреспондентов «ГТ». Надо было выяснить, что думает народ по этому поводу. Протолкавшись в середину толпы, мы увидели, что дамочка с микрофоном берет интервью у какого-то опухшего и небритого мужика. Мужик орал, размахивая руками: «…Ыныло? Какое еще ыныло? Сама ты эт самое! Правда, ребята?! Тарелка это была летающая, ясно! Я сперва подумал, что это у нас такие глюки, после вчерашнего!»   «Музыка в ней играла, – авторитетно встрял кто-то из толпы, и теледамочка стремительно повернулась к нему, – а по краю зеленые человечки бегали!»  Кто-то уточнил: «Да нет, не зеленые, а типа синие…», и авторитетный, типа согласился: «… И синие тоже…»

Убедившись, что машинка по созданию слухов работает полным ходом, мы с Шуриком вернулись на станцию, где, повалившись на диван, принялись хохотать. Так мы хохотали до тех пор, пока не пришли Иван с Петей. Кое-как сделав серьезные лица, мы поздоровались с ними. Петя, внимательно так на нас посмотрел и спросил: «А что это там, на пляже творится?»  Шурик пожал плечами, а я сказал: «Хрен его знает, проспали мы сегодня.»   «Та-ак, – протянул Петя, разглядывая людей на пляже в бинокль, – все спите… Чего-то все на небо пялятся… руками машут…»   «Так нынче же выступление эскадрильи «Русь», высший пилотаж будут показывать.» – предположил Иван.   «Так это когда еще, – сказал Петя, – в четырнадцать ноль-ноль по программе.»   «А где дядя Вова?» – спросил Шурик, стремясь увести разговор от нежелательной темы, ибо мы условились до времени сделать вид что ничего не знаем.  «Он позже придет.» – ответил Петя, опуская бинокль.

Мы с Шуриком перемигнулись и тайком пожали друг другу руки: что ни говори, а запуск НЛО хоть и получился незапланированным, но все же удачным и, что немаловажно весьма эффектным. Однако кому как не нам должно было быть известно: все, что начинается гладко – кончается гадко. Но не буду забегать вперед.

Ровно в девять ноль-ноль пришли медсестра Ленка и начальник, Сокол наш Иваныч.

Шеф был с похмелья. Он грузно рухнул в кресло, с ходу послал все праздники в жопу, Ленку за пивом, Ивана заводить катер и мрачно сообщил оставшимся: «Я сегодня на центральной буду дежурить, чтоб здесь был порядок, из штаба МЧС проверять будут. Ты (шеф показал на меня) за старшего, если что, звони мне или в штаб, смотря по обстановке.»  Тут Сокол наш Иваныч выпил принесенного Ленкой пива, повеселел и попросил меня спеть, за ради праздничка его любимую. Я, не чинясь, выволок из шкафа гитару и с воодушевлением исполнил: «Хорошо в деревне летом, пристает говно к штиблетам…» Развеселившийся шеф сыграл соло на погремушке, и Ванька увез его на центральную станцию. На прощание Сокол наш Иваныч, издевательски посмеиваясь, поздравил всех от имени профкома, с праздником и пообещал премию, если все будет хорошо.

Далее дежурство пошло своим чередом. Мы с катера патрулировали зону оперативного действия, то есть катались вдоль пляжа взад-вперед, прогоняя бестолковые яхты, то с судового хода, то с купальной зоны. Шурик с Петей, в это время обозревали окрестности в бинокль и через каждые несколько минут предупреждали, по громкой связи граждан о недопустимости купания в нетрезвом виде. Впрочем, было достаточно спокойно, лишь в начале второго мы выехали по тревоге на ту сторону, где с причала Речного вокзала упала в воду пьяная барышня. Правда, вытащили ее без нашей помощи, и когда мы выскочили на причал, над ней, в кругу сочувствующих, стоял с ног до головы мокрый детина и, всхлипывая, расстегивал свои брюки. Мы с Ленкой оттеснили его в сторону и занялись пострадавшей. К счастью у той и пульс, и дыхание оказались на месте и, едва вдохнув нашатырного спирта, барышня косноязычно запела: «Нас не догонят, нас не догонют…» Детина радостно завопил: «Ирунчик, так ты в порядке?! Будешь знать, как без папочки пить!»  Иван взял его за руку и отвел в сторонку на предмет выяснения адреса пострадавшей, для составления акта о несчастном случае на воде, но не успел он задать вопрос, как детина размазывая сопли по сизой морде, возбужденно заговорил: «Вы не подумайте, я не это самое хотел … то есть не штаны снимать, я, это, ремень достать!..»   «Зачем? – удивился Иван, – что ли новый способ искусственного дыхания?»   «Удавиться, – серьезно сказал детина, – мне без нее не жить. Правда, Ирунчик?»  Ирунчик открыла один глаз и увидев меня, заорала: «Ты, крокодил! Ты зачем меня пивом облил?»   Все вокруг весело засмеялись, потому что это было явное недоразумение.

Сдав пострадавшую бригаде скорой помощи, мы вернулись на станцию, куда уже прибыло подкрепление в лице дяди Вовы. Он, в знак приветствия, помахал нам рукой и снова уткнулся в бинокль. Правда, смотрел он, почему-то не на пляж как положено, а в сторону Нижнего острова.  «Наверное, – подумал я, – слухи об утреннем НЛО дошли до него, вот и высматривает … Смотри, смотри, – продолжал думать я, – уфолог ты неопознанный. А того и не знаешь, что эту тарелочку мы с Шуриком сделали!»  То, что тарелочка умчалась безвозвратно, нисколько меня не беспокоило, ибо был уверен, что одним показом этого события в теленовостях дело не ограничится. Будут еще журнальные статьи, и у нас, и в центральной прессе, будут комментарии специалистов и профанов, будут конференции и семинары, а уж пото-ом … потом выйдем мы с Шуриком и все расскажем. Поставим на место всех стебанутых, заодно и прославимся. Все шло как надо, только вот нас это не насторожило.

Подкрепление прибыло не только к спасателям, но к зевакам на берегу. Ожидалось показательное выступление эскадрильи “Русь”, которыя на своих СУ-25″: собиралась выделывать в праздничном небе всякие штуки и фигуры высшего пилотажа, поэтому праздный народ пялился в небеса и весело переговаривался. Мы же, спасатели, пялиться в небеса не собирались, нам следовало следить  за тем, чтоб кто-нибудь не загляделся и не упал в воду.

В тот момент, когда Иван осторожно подвел катер к понтону, как раз и появились самолеты. Ровным строем и с невыносимым гулом они пронеслись над пляжем и, разделившись, разлетелись в разные стороны. Далее я уже не смотрел – следил за отдыхающими. Народ радостно вопил и бойко бил в ладоши, приветствуя мастерство летчиков.

Как мне потом рассказали, наша тарелочка появилась в тот момент, когда самолеты (нарисовав дымом в небе фигуру похожую на жопу с воткнутой в нее вилкой, а не на сердце со стрелой, по замыслу устроителей шоу) снова разлетелись в разные стороны, готовясь выполнить новый, совершенно немыслимый трюк. Ее появление ознаменовалось секундой изумленного молчания, после которого раздался такой восхищенно испуганный рев, что я сразу понял – в небесах происходит нечто экстраординарное. Закинув голову вверх я увидел наш М(ух)ЛО, как ни в чем ни бывало летящее вдоль реки со стороны Нижнего острова. А в это время ей навстречу со стороны Верхнего острова на высоте бреющего полета несся истребитель, что бы показать нам «мазутам сухопутным», что такое «удар кобры» в исполнении летчика-профессионала. В тот миг многие умные люди головой: а я задницей, поняли: они сейчас столкнуться. Они столкнуться только лишь по тому, что иначе не бывает, потому что так диктуют законы жанра, потому что вероятность нежелательного исхода при прочих равных всегда намного выше… Вы кидаете окурок в окно и попадаете точно за шиворот какому то подгулявшему гражданину, несмотря на то что и улица под окном не из центральных и время два часа ночи… В море всплывает американская подводная лодка и надевает точнехонько на свою рубку мирную японскую шхуну… А уж бутерброд маслом вниз, на белые брюки, перед выходом в свет, дело совсем привычное…

Я зажмурился от страха и моментально увидел все ужасные последствия столкновения истребителя с тарелочкой. Что с того, что наше МухЛО бумажное, помните у Высоцкого: «…Но стрелки я топлю, на этих скоростях, песчинка обретает силу пули…», так вот в скорости истребителя сомнений не было, мог ли я сомневаться в последствиях. Я мгновенно вспомнил, как на одной выставке – авиасалоне самолет, выполнявший сложную фигуру высшего пилотажа, столкнулся с какой-то полоротой вороной невесть откуда взявшейся над летным полем. Самолет рухнул и, натурально вдребезги, летчик же чудом спасся.

Сам я не видел, как истребитель разминулся с нашей тарелочкой. Потом говорили, что самолет в тот момент как-то неестественно вильнул, опасно снизился и, едва не задев крылом воду, ушел вверх. Катастрофы не произошло. Только тарелочка, от мощного воздушного удара кувыркаясь, упала в реку. Тут же, к нам в катер с понтона прыгнул разгоряченный эМЧеэСовский полковник и крикнул Ваньке: «Гони к ней, сейчас узнаем, чьи это штучки!»  Надо ли говорить, что я испугался еще больше, стало ясно, что компетентным органам не составит никакого труда дознаться, чья это работа. Я попробовал вспомнить меру ответственности за халатность, едва не повлекшую за собой большие человеческие жертвы, не вспомнил и решил, что меня просто расстреляют.

По понтону к нам бежал Шурик, причем с таким отчаянным выражением лица, что я понял, он сейчас будет признаваться полковнику во всем и слезно просить смягчения меры пресечения. Слава Богу, он не успел добежать; катер взвыл и бросился на фарватер в место предположительного падения МухЛО.

Полковник повернулся ко мне и сверкнув очами, проорал перекрывая шум двигателя: «Ты водолаз?»   Я, понурясь, утвердительно кивнул в ответ.  «Надо будет нырнуть, не забоишься?»   «Чего бояться-то,» – пробормотал я себе под нос, но полковник не услышал, он отвернулся и стал высматривать в волнах падший МЛО. Нырять, конечно же, не понадобилось, Ленка радостно завизжала: «Вон она! Слева!»  Тут и мы все увидели белое пятно спокойно лежащее на воде. Иван подвел к нему катер и заглушил двигатель. Стало слышно, как на берегу кричит на разные голоса толпа. Я, вместе со всеми, горестно рассматривал нашу тарелочку лежащую на воде вверх ногами, вздыхал и ждал неприятностей. На ее промокшей нижней половине явственно проступали перевернутые слова призыва не купаться в незнакомых местах. Я то их сразу узнал, но вот полковник, в интервью газете «Тум балалайка», сообщил, что это были таинственные светящиеся письмена, а Ленка потом всем говорила, что там еще была фигура человечка с приветственно поднятыми руками. На мое счастье, пока они все соображали, как достать этот «привет из дальней галактики» и можно ли к нему прикасаться, тарелочка, неожиданно крутанувшись на воде пару раз, взлетела вверх почти вертикально. Мы все изумились, а больше всего я, так как был уверен, что из такого положения мухам тарелочку не поднять, то есть из под воды и вверх ногами, но изумление мое увеличилось до грани, за которой следует неизлечимое безумие, тогда, когда тарелочка полетела над нами и я увидел, что никаких мух на нижней стороне нет. С той стороны просвечивал желтый рисунок мяча и, опять же, перевернутые слова: не оставляйте детей без присмотра. Под восторженный рев толпы тарелочка поднималась все выше и выше пока не пропала в сером мареве. Ленка, дура, махала ей своим чепчиком и кричала: «До свиданья-а, прилетайте еще!» – до тех пор пока мы не вернулись на станцию.

После всего этого такое началось, всякие научные, околонаучные и антинаучные комиссии и делегации, стада журналистов шарили по Тверицам и мытарили нас бесконечными расспросами походившими на допросы, казалось даже что эти журналисты больше всего жалеют о невозможности применения в своей работе «особых мер», такие у них бывали плотоядные глаза, десятки телеканалов приезжали к нам на пляж снимать место происшествия, брать интервью и снова расспрашивать и расспрашивать.

Очевидцы и свидетели этого события охотно делились с корреспондентами своими воспоминаниями, однако, как вы видите, вспоминать большинству было особенно нечего. Но так как расспрашивали их очень пристрастно, то им зачастую приходилось сочинять чего-то особенное. Я не думаю, что люди в этом случае шли на сознательную ложь, просто видя такое участие и неподдельный интерес, а, также имея жгучее желание помочь хорошему человеку в удовлетворении любопытства, всегда вспомнится чего-нибудь этакое. Отсюда появились сообщения о резком понижении атмосферного давления, от которого закладывало уши, инверсионный след, наблюдавшийся после в течение двух недель, странные помехи на городском телеканале и загадочные голоса на радио – «Эллис», а также севшие аккумуляторы в сотовых телефонах, остановившиеся часы и перепутанные СМС-сообщения. Смех и грех, перед Новым Годом показали по ящику одну гражданку, задержанную за незаконную торговлю спиртными напитками, так вот свое право на этот вид деятельности она обосновала тем, что за ее водкой даже с других планет люди прилетают. Якобы к ней на следующий день после праздника Дня Города пришли сине-зеленые человечки, купили бутылку дешевой водки. Тут же у порога выпили ее и, не закусывая, растаяли без следа.

Так вот, все это полная ерунда, мы с Шуриком так и говорили всем любопытствующим, а больше, по вполне понятным причинам не говорили ничего. Даже Вадик Чернобров, печально известный уфолог – энтузиаст, гостивший у нас в городе полмесяца, не смог нас разговорить.  «Как же так – ерунда, – вопил он, хватаясь за голову, – вы же сами все видели!»   «Да так, – отвечал ему Шурик, загадочно улыбаясь, – у нас вот один товарищ настоящего черта видел, а в Бога так и не уверовал.» Вольно ж было Шурику загадочно улыбаться, ему то что; обошлось без катастрофы и ладно, а мне-то каково? Я ведь Шурику ничего не сказал и до сих пор мучаюсь в одиночестве: куда исчезли мухи с тарелочки? Каким образом она улетела? Не понимаю! И вряд ли когда-нибудь пойму. И еще последнее: теперь вы знаете, все, или почти все об этом загадочном деле: так пусть, наконец, кто-нибудь поможет мне ответить на самый главный вопрос – почему это дядя Вова с некоторых пор так тщательно избегает всяких разговоров о летающих тарелках?

Комментарий дяди Вовы.

Вася – Дуб, он дуб и есть. Слушайте его больше,

Он и не такое выдаст. Врет и не краснеет. Пусть

лучше расскажет, как у бабы Тони кота ловил.

ВАХТЕННАЯ   ЛЕТОПИСЬ.

“Вахтенный журнал является основным

документом отражающим повседневную

деятельность спасательной станции…”

из инструкции по ведению

вахтенного журнала.

———————————————————————————————————————————————————

Не раз и не два приходилось слышать от разных, хороших и не очень, людей  – на вашей, де, спасательной станции, зимою делать просто не хера. Тут же высказывались и различные предложения о реорганизации службы, начиная с разгона сотрудников в длительный отпуск, вплоть до прекращения оным выплаты денежного содержания. Так вот, когда подобные идеи высказывают друзья, то далее безобидных подначек дело не идет и все кончается изложением кем-то из присутствующих анекдота про двух ленивых котов, однако, когда по поводу нашего безделия высказываются люди облеченные властью, хотя бы и провинциального масштаба, то по всей нашей службе пробегает дрожь и виртуальная шерсть встает дыбом. И есть от чего: последний проект, провозглашенный значительным лицом  в администрации города и нашего богоугодного министерства, предполагал учебу и, последующую аттестацию водолазов и иже с ними на статус спасателей*, чтобы после, в период межсезонья использовать оных в пожарных частях, где на данный момент существует катастрофическая нехватка обученных кадров. Правда, гениальная идея? Трудно даже сказать, что руководит изобретателями подобных реформ, то ли усердие не по разуму, то ли стремление попасть на «скрижали истории» для чего, как всем известно, необходимо какое-либо злодейство учинить. Именно злодейство и по другому не назовешь, ведь не бездельники мы, на самом деле и не лентяи, просто основа работы нашей (как, кстати, и многих других, к слову тех же пожарных) быть всегда наготове, или, как выражается шибко умный Шурик, «Навздрыге», а это очень непросто, уверяю вас, быть навздрыге морально и технически. Технически еще сложней, ибо наша материальная база оставляет желать мно-ого лучшего. Вот она то, кстати, база наша, и является предметом нашего же попечения долгими зимними вахтами. Какое уж тут безделье. Технику нашу отсталую водоплавающую чинить надо? Надо. Снаряжение опять же водолазное проверять-ремонтировать, изощряясь всячески, так как запчастей нет уже давно и не будет долго, гидрокостюмы заклеивать, белье водолазное штопать, а там и ремонт в помещении подоспел, шеф краски достанет – красить будем, не достанет сами купим, а верней стырим где плохо лежит и все равно покрасим что надо, а надо почти все. Ну, конечно же, от работы такой не переломишься, но и херить ее ни в коем случае нельзя, потому что иначе все развалится, а самое главное – можно ощущение готовности моральной утерять. Факт. Ну, в самом деле, какая может быть моральная готовность, когда потолок течет, в окна дует, дверь не закрывается, трубы в гальюне лопнули, компрессор разморозили, аппарат один на всю станцию последний раз при царе Никите опрессовывали, гидрокостюмы сопрели, водолазное белье моль сожрала…Ф-фу, аж самому страшно сделалось, так нельзя, граждане, нельзя и все тут.

———————————————————————————————————————————————————

*Речь о существующем на данный момент разделении спасателей ГИМС и спасателей МЧС.

Вот я уже давно заметил что не получается бездельничать в чем-то одном, стоит где-то чуть расслабиться и все – пошла лень кругами захватывая, каждый раз новые и новые сферы твоей жизнедеятельности, начиная с физиологических отправлений и заканчивая духовной стагнацией. Поэтому всегда были и будут актуальны такие понятия, как воля и самодисциплина, а также кнут погонщика. Причем если первые имеют большую ценность в совершенствовании человека, то второе наиболее результативно.

Так что настоящий начальник всегда найдет, чем своих подчиненных занять. А начальник у нас настоящий, не извольте сомневаться. Да и мы тоже, как уже говорилось, не тормоза пятилетки и не хуже других понимаем необходимость труда в поте лица своего. Нет планового ремонта, или чего еще – большую приборку устроим, парко хозяйственный день называется, вот как сегодня, к примеру.

Сегодня все утро, мы с дядей Вовой расчищали от снега дорожку, ведущую к станции. Может кому показаться, что дорожка сия и широка и длинна, чего бы иначе все утро-то с ней возиться, но нет, это просто особенность такая нашего микроклимата; так как берег здесь гол и пуст (пляж ведь), то стоит только подуть любому ветру, пусть даже и без снега, то поземкой переметает все углубления и неровности. А если по краям нашей дорожки сугробы высотой в полметра, то сами понимаете, при суточном уровне снеговых осадков «ноль» на дорожке высота снежного покрова будет аккурат полметра. А это усердной работы для двоих часа четыре, то есть до двенадцати.

После ПХД продолжился наведением порядка на камбузе: разморозили и помыли холодильник, сменили сгоревшую лампочку в плафоне, гвоздями скрепили расшатавшийся стол и обсудили вопрос, что делать с диваном, который был настолько стар и убит, что никакие гвозди помочь ему уже не могли. Решив в ближайшее время отправить его на свалку, мы с дядей Вовой вернулись в класс, где оказалось, что начальник, Сокол наш Иваныч время тоже не терял. Он выволок из своего кабинета огромную кипу старых вахтенных журналов и кратко приказал: «Сжечь»   Мы спорить, конечно, не стали, только я удивился: «Их же вроде хранить положено»   «Хранить их положено, – объяснил начальник, – только два года. Это вот водолазные журналы, где ваши подводно-спусковые часы учитываются – двадцать пять лет, хранят»  Я в знак согласия, почему то пожал плечами и, подхватив всю кипу на руки, выволок ее на улицу. Свалив журналы возле мусорной бочки, которая и служила для подобных дел и была уже порядочно закопчена, я поджег находящийся в ней хлам и стал кидать в огонь эти несчастные журналы, предварительно разрывая их и ероша страницы. К слову: вот за что я люблю Булгакова, так это за то, что при всей мистичности и сюрреальности его произведений, он весьма точен в деталях. Цитирую «…исписанная бумага горит неохотно…»  С грустью приходится констатировать, что и у Михаила Афанасьевича был опыт, подобный гоголевскому, в сжигании собственных трудов. Наверное, это ужасно – жечь свой роман, и невозможно мне пока представить ту меру депрессняка и отчаяния, способную подвигнуть на столь решительный поступок. Я же, вороша не желающие гореть журналы, не чувствовал ничего особенного, так, туманное сожаленьице и не более.

Тут на кринолине возник дядя Вова и держа в одной руке бутерброд, а в другой дымящуюся кружку чая, стал невнятно выговаривать мне в своеобычной глумливой  манере, всякие упреки: «Ты фашист и мракобес, – говорил мне дядя Вова, жуя свой бутерброд, – это только фашисты сжигали книги на площадях. И какие великие книги летели в огонь, какие писатели! Гете, Гейне, Гамлет…да что там, ты поди и имен-то таких не слыхал, дай тебе волю и приказ соответствующий, ты и «Слово о полку Игоревом» спалишь с Москвою вместе… Ну и что с того, что это всего лишь вахтенные журналы, а не великие книги? Вот ты подумал, что о тебе скажут наши потомки, когда соберутся писать историю спасательной станции номер один? Ведь вахтенный журнал – это наша летопись, это можно сказать – станционная Повесть временных лет. Эти журналы, если хочешь знать, уже сейчас имеют огромную ценность, в глазах знающих людей, которая будет повышаться с каждым годом, а лет, этак, через цать, им и цены не будет! Подумай хоть об этом, если на родную культуру тебе насрать с рубки нашего дебаркадера…»

Я умело отшучивался, посылая дядю Вову на все малоизвестные сочетания известных букв, не забывая помешивать жарко тлеющую кучу.

Несомненно, но в дяде Вове погиб великий актер. Мне даже думается, что он сам не различает свои серьезные речи от своих же хохм, настолько остро чувствуется грань, когда еще чуть-чуть и напыщенный пафос превращается в вульгарное стебалово. А ведь это очень убедительно и посему для актера весьма актуально.  «Не верю!» – кричал Станиславский тем своим артистам, кои не могли пройти по лезвию бритвы – между смехом и слезой… А вот я поверил дяде Вове, таки задело меня его сообщение, что вахтенный журнал есть летопись. Я вообще люблю старину, а также все, что может быть с ней связано и одно только слово: «летопись» чарует меня необыкновенно. Поэтому когда дядя Вова дожевав свой бутерброд, удалился в класс, я два оставшихся журнала спрятал под ватник, решив сохранить их для истории, а заодно и изучить их как следует на досуге.

Досуг представился скоро, то есть этим же вечером, когда все ушли, а я остался дежурить в ночь. Раскрывши, самый ветхий журнал где-то на середине я с изумлением прочитал запись сделанную крупным размашистым почерком:

Шурик, если ты падла еще будешь писать в  вахтенном

журнале всякую постороннюю херню, уволю! И других

это тоже касается. Это документ, мать вашу так, а не…

Далее две строки неразборчиво. Подпись Кукуёв-Попищев. Из устных преданий Станции я знал, что был такой начальник за пять или шесть начальников до нашего нынешнего, однако ничем особенным знаменит он не был, кроме, разве что, своей забавной двойной фамилии.

Я перевернул страничку назад, интересно же за какую такую постороннюю запись этот самый Кукуёв-Попищев так взъелся на нашего Шурика. На обороте было полстраницы пусто, далее значилось:

21.00.   На дежурство по СС заступил матрос-спасатель

Аксенов. По приему вахты следующие замеча-

ния: не налили…

Чего не налили, было не ясно, так как вся последующая коротенькая запись была написана не просто неразборчивым почерком, а подобием почерка, вкривь и вкось, под конец даже и поперек.

Я недоуменно закрыл журнал и посмотрел на его обложку. А-а! Вот оно что! Все понятно, это же тысяча девятьсот восемьдесят пьяный! Тот самый год, когда, благодаря антиалкогольному указу, шибко пьющая страна стала пить до изумления. То есть вельми зело. Я снова открыл журнал и рассеянно полистал его с самого начала. Действительно посторонних записей было много, также не хватало многих страниц. Записи же дежурств, как положено, были лаконично скупы: сдал такой-то, принял сякой-то, заступили на дежурство те-то… Интерес представляли записи стороннего характера, однако все они без исключения были недоступны по причине приведенной выше.

Я взял в руки другой журнал и посмотрел сразу на год его заполнения. О! Тут и я уже должен участвовать, год был более поздний и хотя трезвости в службе не прибавилось, но дисциплины явно стало больше. это было видно и по отсутствию ненормативных записей, а также все страницы были в наличии – пронумерованы, прошнурованы и проштемпелеваны. Сказывалась сильная рука Сокола нашего Иваныча. Все в журнале было чисто, чинно по деловому. Однако непорядок обнаружился и тут – несколько больших капель крови, смазанных в неопрятное пятно. Я сразу вспомнил этот день до мельчайших подробностей, подобно тому, как индейцы в момент сильного потрясения нюхают специальные крепко пахнущие вещества, чтобы связать в ассоциативный ряд необычайное событие с избранным запахом и впоследствии имеют возможность возвращаться к так потрясшему их моменту, лишь снова обоняв запомнившийся аромат. На меня таким же образом подействовал вид пятен крови на журнальной странице. Моя это кровь-то, не чья-то. Вы уж, наверное, подумали, что это была какая-то детективная история с мордобоем и поножовщиной (а как же иначе, раз кровища), но нет; было всего-то две минуты позора и неделя нетрудоспособности. Позора потому, что всегда считал – порезаться перочинным ножом может только юный пионэр, что я и сделал, открывая консервную банку с ананасами. Под дружный и обидный смех присутствующих я полез в аптечку, что над столом, и закапал кровью открытый журнал. Кстати, присутствующих было много, знаменательный был день, есть что вспомнить: наш Мишаня, который теперь в водолазной фирме работает, тогда надумал второй раз жениться и решил по этому поводу устроить мальчишник, а где его проводить, как не у нас на Станции – суббота, начальник выходной, пляж, река, хорошая погода, коптильня, мангал, все к нашим услугам. Правда был уже конец сентября; не искупаться и не позагорать, но это и к лучшему – пляжующихся нет, никто не мешает и не отвлекает.

Так вот; после того как я с позором был отставлен от вскрывания консервов, дядя Вова заявил, что какой, мол, мальчишник без баб. И стало так. Присутствие женщин внесло в наше благородное собрание некое неподдающееся анализу настроение. Казалось бы, все по-прежнему, но глаза у нас засверкали, спины распрямились, подобрались животы, заиграли голографической радугой павлиньи перья и распушились хвосты. Исчез даже, до некоторой степени, беспросветный мат, принятый у нас на Станции в качестве основного средства общения. Выяснилось, что многие из нас вполне владеют литературным языком и, очевидно, только лишь боязнь потерять лицо заставляет нас скрывать это.

Далее все было очень мило, весело, по-праздничному, до тех пор пока Шурик не начал супиться и корчить недовольные рожи. Сколько раз я ему говорил – предупреждал, не надо ломать людям кайф, что, мол, с того что ты теперь не пьешь, раньше-то ведь пил, значит понимать должен. На что Шурик уверенно заявлял: «Я, ТАК, не пил. Я когда пил, меня не видно и не слышно было. И такой пурги, как вы, не гнал!» (В смысле не говорил столько глупостей.) Возразить ему было нечего.  «Ну, живые же люди, – говорил я ему, – ну пойми ты!»   «Не могу, – твердо отвечал Шурик, – как увижу ваши рожи пьяные, так все внутри и переворачивается!»

В общем, Шурика, в наказание мы оставили сторожить Станцию, сами всей шоблой погрузились в катер «Чибис» и уехали на Верхний остров. Догуливать. И все получилось прекрасно, в лучших традициях романтической поэзии: необитаемый остров, костер, полуголые дикари, Луна, пальмы, цикады, вздохи, поцелуи под этой самой Луной и все такое.

Однако правильно говорят умные люди, романтика в современной жизни это излишество и как любое излишество требует издержек. Сумма же издержек была такова: погнутый винт «Чибиса», утопленный незнамо где магнитофон «Филипс» с эксклюзивной кассетой Каретного Шуры, безобразный скандал дома, а также длительное лечение ципрофлоксацином и серо-ртутной мазью.

Я немного пожмурился, вспоминая подробности того вечера, потом перечитал в вахтенном журнале, помеченную кровью страницу, повествующую о том дне. Вот она

она эта запись:

09.00.    На дежурство по СС заступили водолазы: Артюхов

В.Н. (это дядя Вова), Дубов В.А. (а это я), матрос-

Спасатель Аксенов А.А.  По приему вахты замеча-

ний нет. Водолазное снаряжение к спускам готово.

Медсумка укомплектована (сама Ленка тогда была

в отпуске). Катер «Чибис» на расчете. Очередность

вахтенных наблюдений:

09.00 – 13.00   Артюхов

13.00 – 17.00  Дубов

17.00 – 21.00  Аксенов;

09.05.  Запуск, погрев и проверка работы двигателя катера

«Чибис». Двигатель работает нормально.

10.00.   Начало хоз. работ. Изготовление стеллажа в классе.

11.05.   Патрулирование зоны оперативного действия на

катере «Чибис»

13.10.   Проверил по телефону несение службы ответствен-

ный нач. ЦСС Гусев В.Е.

15.30.   Патрулирование зоны оперативного действия на

катере «Чибис». Предупреждены двое рыбаков

вставшие на мотолодке «Прогресс-2», бортовой номер

РЯП 72-15, за границей судового хода.

17.30.   Окончание хоз. работ.

19.10.    Влажная уборка помещений.

21.00.    Дежурство по СС, имущество по описи, сдал: водолаз

Артюхов.

Всё! Вот так. Все живое, смешное и печальное, значительное и мелкое, дорогое душе и сердцу осталось за пределами страницы вахтенного журнала. И если бы не те капли крови, то этот день невозможно было бы отличить от, предположим, следующего. В журнальной записи разумеется. А на следующий день, помнится, мы с Ванькой, под четким руководством дяди Вовы занимались починкой катера: снимали винт, рихтовали его и ставили на место. Сломали съемник, кувалду, утопили лом, которым пытались сковырнуть крепко засевший на валу винт, переругались так, что Шурику пришлось нас мирить, он даже поступился своими принципами и сам сбегал нам за бутылкой. А починить катер надо было срочно, потому что с гнутым винтом его трясло на ходу как в лихорадке, и если бы это увидел шеф, Сокол наш Иваныч, то запросто лишил бы всех участников мальчишника с бабами премиальных. В общем, с ремонтом мы провозились весь воскресный день, в журнале же записано только вот,

10.30 Начало хоз. работ. Ремонт катера «Чибис».

Рихтовка винта.

18.30 Окончание хоз. работ. Катер работает

нормально.

Вообще-то все правильно, так и должен заполняться вахтенный журнал – серьезно, по-деловому. По взрослому. Считается, что в нем не должно быть места ни лирике, ни романтике, ни прочим соплям. Другой разговор, что из этих-то соплей и состоит наша личная жизнь. А вот правомерно ли это, имеется в виду разделение жизни на личную и деловую в границах вахтенного журнала, не знаю. Однако сдается мне, что ошибочно это, потому что мало кто может разделить личные дела и дела вообще; как много трагедий происходит лишь из-за того, что в область человеческих эмоций вторгается деловой расчет. И наоборот. Тем не менее, принято вести вахтенный журнал скупо, скучно и я теперь догадываюсь почему: ведь ежели записывать все как есть, то мало того, что никакой бумаги не хватит, так ведь и проверяющим лицам сразу станут видны все злоупотребления, нарушения и проч.  Впрочем, проверяющие лица, не видя нарушений в журнале, имеют возможность наблюдать эти нарушения в натуре. Надо только вовремя с проверкой нагрянуть. Вот, пожалуйста, гневная запись проверяющего, сделанная во время нашего дежурства сразу после Нового года (запись же нашего дежурства ничем принципиально от остальных не отличается).

Где весь личный состав спасательной станции?!

Начальнику Соколову Д.И., разобраться и наказать

виновных! Об исполнении доложить.

Проверяющий – полковник Осипенко И.А.

А как ведь дело-то было? Второго января, часа в три пополудни к нам на Станцию пришла соседка, баба Тоня – старушка, проживающая в коммуналке в бывшем купеческом доме. «Ребятки, милые, помогите, ЧП у бабушки-то, – заговорила она о себе в третьем лице, чего никогда не бывало, – кот, милые, кот цапнул, боюся я его теперь и Миша боится. Помогите уж, на улицу-то его вынести, боятся все. Оля-то говорит, поди, к спасателям не откажут ребята …»  Из сумбурной бабушкиной речи мы узнали, что внучки принесли ей в подарок здорового кота, для борьбы с мышами, которые вконец одолели, кот же обоссал все углы, а когда бабка решила вытащить его на улицу, он ее и цапнул.  «Так цапнул, милые, так цапнул…»  – Бабка Тоня сняла бинт с руки и показала, на тыльной стороне ладони была не царапина даже, а рваная рана, которая могла получиться от скользящего удара тупым консервным ножом.  «А у меня с котами разговор короткий!» – беспечно сказал я, надел ватник и пошел. Самого кота я так и не увидел. Встав на колени и заглянув под этажерку, я услышал только хриплый и злобный мяв в ответ на ласковое: «Кис-кис, где ты, падла?»  Руку туда совать поостерегся, памятуя о бабкиной ране, и пока я соображал, как его вытащить, кот беспокойно завозился,  и с шаткой этажерки с самого верха обрушилась огромная фарфоровая ваза, прямо мне на голову. Больше ничего не помню.

Когда Шурик увидел в окно, что к бывшему купеческому дому подъехала скорая, то тоже надел ватник и сказал дяде Вове: «Пойду, посмотрю чего там такое стряслось.»  Поглядев на мое бесчувственное тело, лежащее на носилках, которые пронесли мимо него санитары, Шурик зашел в дом и в коридоре увидел плачущую бабку и врачиху со скорой, деловито капающую в стаканчик валерьянку. Когда Шурик открыл дверь в бабкину комнату, то кот, очевидно поняв, что на него открыта охота, зарычал по медвежьи и прямо с середины комнаты пр-рыгнул в дверной проем. Шурик прянул назад и упал, да так неловко, что вывихнул себе ступню. Короче увозили нас на одной машине скорой помощи.

Дядя Вова забеспокоившись, что нас так долго нет, тоже надел ватник и тоже пошел посмотреть. В общем, за те два с половиной часа, пока дядя Вова сидел на березе, куда его загнал котяра и откуда его, дядю Вову сняли веселые пожарные, приехал проверяющий, полковник Осипенко и уехал так никого и не дождавшись, а также украли холодильник из незапертого камбуза, причем дядя Вова со своей березы видел, как все это происходило, но сделать, сами понимаете, ничего не мог. И вот, полюбуйтесь, тогдашняя запись о сдаче дежурства в вахтенном журнале:

21.00 Дежурство по СС имущество по описи сдал:

Дубов В.А.

принял: Аксенов А.А.

Это притом, что Шурик приковылял на Станцию на костылях только на следующий день, а меня выпустили из больницы через двое суток – подозревали сотрясение мозга.

Что касается кота, то его поймали тем же вечером, специально вызванные котоведы, и отвезли в питомник. При этом они сильно удивились, как это мы так легко отделались и, где это бабкины внучки достали такого прекрасного камышового кота. Впрочем, видел я этих внучек, – это про них сказано: «Знаем ваших телят, пусти втроем, волка съедят.»  Быть им дрессировщицами диких животных, если не станут учителями.

Оргвыводы были таковы: нам с Шуриком, как травмированным – по выговору без занесения, а дядя Вова получил по хвосту мешалкой, о чем и было доложено в областной штаб МЧС.

Тут в мою голову пришла еще одна очень не удобная мысль: ведь по сути дела все эти наши журналы ни в коем случае не отражают реальной жизни – приведенных примеров я думаю достаточно. Мало того – не на одной нашей Станции пишутся подобные журналы: мне вдруг представились сотни организаций, где вот прямо сейчас сидят дежурные и старательно записывают в свои вахтенные летописи чепуху подобную той, которую я сейчас имею счастье читать. И кто мне скажет, что будет, если историю нашей страны станут изучать по этим, прошу прощения, филькиным грамотам?! А ведь изучают уже, и раньше изучали и нет у меня никаких оснований считать, что еще раньше, к писанию подобных летописей люди относились более ответственно.

Мы пока говорим об отражении в журналах событий, каковые имели место в реальной жизни, а есть еще и такие явления, как приписки, или же описание того чего в натуре не происходило. Что касается нас, то это лишние подводно-спусковые часы, спасение людей никогда не существующих, поиск выдуманных трупов. Не имеет смысла на данный момент искать причины этих приписок, как мне кажется, они лежат на поверхности, гораздо важней то обстоятельство, что благодаря незыблемости порочной натуры человеческой, которую не может изменить ни самый деспотический строй, ни самая гуманная и оптимистическая религия, приписки эти существовали всегда, во все времена. Что там какая-то вшивая спасательная станция, давайте, вспомним легенду: «… Земля у нас велика и обильна, порядка только нет. Так придите володеть нами, и княжить…»  Вот поставили человека записывать события, год прошел – нет событий, второй идет – нет событий, на третий надоело ему, взял он и выдумал призвание варягов, а вернее всего списал откуда-нибудь. А что? Совсем как мы – узнали, что с центральной спасательной ездили куда-то на поиск трупа, не нашли, мы на следующий день тоже пишем, что ездили, хотя даже аппаратов из шкафов не доставали.

А могло быть и так, что действительно приходили какие-то варяги, но рассказал об этом летописцу на пальцах странник, давший обет молчания и, который сам не был очевидцем, а слышал этот рассказ в десятом переложении. Летописец что-то недопонял, что-то неправильно записал и вот вам подлая легенда, порочащая всю историю государства Российского, как же; мы без варягов и устроиться сами не смогли…

Я еще долго сидел и думал, рассеянно листая старые журналы. Вспоминал всякое, что здесь с нами случалось, и тут же представлялось мне, что об этом записано в журнале. Получались две совершенно разные картины: одна писанная маслом, живописцем эпохи Возрождения, другая – сломанным карандашом, бездарным поклонником абстракционизма. Надумавшись и напредставлявшись вволю, я решительно сгреб два оставшихся журнала, вынес их на улицу, сунул в бочку и поджег. После долго глядел, как неохотно горит маленькая нечаянная ложь и, как не горела та, большая, которую мы называем своей историей…….

_____________________________________________________________________________

Комментарий дяди Вовы.

Ну что сказать? Ничего, ничего, в смысле не-

плохо. Для дилетанта так вообще зашибись.

Только вот опять, Васька, ты все перепутал:

когда кота ловили я не работал – был в

отпуске, а на березе Шурик сидел, вспомни-ка

получше, головой своей ударенной. Что до

оболганной истории, то как знать, может оно и

к лучшему? Может она настоящая, такая же

как наша реальная жизнь на Станции, то есть

ни в какие ворота. А основная моя претензия –

мало! Где история про Чудо-Юдо и дефолт?

Где страшная история про Летучего Голланд-

ца и сундук мертвеца? Где вообще все, что я

тебе рассказывал? Так что пиши Василий

дальше, это лучше чем водку пить. От водки

кайфует один, а окружающие страдают, в

творчестве же наоборот, – страдания одного

приносят счастье многим. А в общем мне по-

нравилось быть героем твоих рассказов. Но

напоследок одно пожелание: побольше

пиетета  к моей личности. если тебе это труд-

но, то приезжай ко мне, покажу

благодарственное письмо на мое имя за

подписью самого Ф. Лощенкова и сорока

официальных лиц администрации города и

области.

И последнее; выражая общее мнение

твоих коллег вместо предполагаемого тобой

слова “конец” пишу – “продолжение будет”.

?

Любуясь своим лицом в зеркале, подобное тем, что наши модницы-вапыкательницы таскают в своих косметичках, Макоша – верховная надзирательница за людскими судьбами увидела сквозь хрустальную дверь, как от главных ворот через двор бегут, размахивая руками и что-то, оживленно обсуждая, две ее дочки, Доля c Недолей. Макоша же от зеркальца своего отвлекаться не стала, вполне вероятно и не лицом она там любовалась, хотя полюбоваться было на что, но зеркальце-то, кроме всего было чудесным и помимо своего отражения в нем можно было увидеть, ну просто все-все-все. Правда, для этого требовалось умение, ну и соответствующие возможности, натурально.

Грохнула, а затем запела на высокой ноте потревоженная хрустальная дверь и, за спиной послышался невнятный шепот и азартное сопение. Макоша осторожно положила зеркальце на колени и медленно повернулась на своем, вращающемся кресле. Доля, с Недолей держась за руки, стояли у порога и непонятно улыбались. Одинаковые такие. Даже нитяные чулки на ногах одинаково перекручены. Несколько времени Макоша разглядывала чад своих любимых, пряча улыбку. Красивы были дочери, так же как и сама мать, только если красота Макоши была светла и величава, то обаяние дочерей было несколько невнятным что ли, нецелеустремленным, несобранным, очевидно по молодости лет. Растрепанные слегка косы, мятые банты, сарафаны опять стирать пора, а то и вовсе новые покупать, вон у обеих по дыре на подоле, а какой был родной цвет у стоптанных сандалеток уже и сказать нельзя. Девчонки поочередно шмыгали носами и терпеливо ждали, когда матушка разрешит говорить, Доля справа, Недоля слева. А может и наоборот. Их ведь только мать и различала, а больше никто.

- Н-ну, – сказала, наконец, Макоша, – опять бездельничаете?

Дочки переглянулись и враз заговорили:

- Матушка, матушка, мы совсем и не бездельничаем, все, что вы нам по списку приказали, все сделали…

- Ну уж, – сказала Макоша, – а вот я проверю.

- Проверьте, матушка, проверьте, что мы не врем. Все сделали, все, а потом решили посмотреть и послушать о чем люди добрые говорят и чего желают, вы же сами нас учили, смотреть и слушать, только мы еще не знаем, зачем это нужно. И вот смотрим, смотрим, а там Сашка-Музыкант и тако-ое он говорит…

Макоша выразительно вздохнула:

- Так. Опять Сашка-Музыкант. У вас что, на нем свет белый клином сошелся?

Девчонки замолчали, и, кажется, чуть-чуть покраснели.

- Да нет, мы так просто… – сказала Доля. Или Недоля.

Макоша, наконец, улыбнулась и спросила:

- Ну и что ж на этот раз ваш Сашка такого сказал?

Дочери возмущенно затараторили:

- А он сказал, что жизнь копейка, а судьба злодейка, что у него в мiру только три вещи: пиво, жена, да работа, и то: пиво губит, жена не любит, работа ум тупит!..

- А музыка? – спросила Макоша. – Его что, зря музыкантом прозвали?

- А музыка, сказал он, звучит только в его душе и, нет для нее достойных слушателей. И еще он сказал, что все это ему надоело!

Макоша перестала улыбаться. Да-а, а вот с возмущением дочки явно переборщили, невооруженным глазом видно, что они к этому Сашке неровно дышат, да и вообще…

- Я чувствую, – сказала она, строго нахмурившись, – что скоро вы такого наслушаетесь у этого негодяя…

- Он не негодяй, он годяй, – возразила Недоля, а может быть Доля, – он хороший. Он, все-таки, Музыкант.

Макоша подняла руку, не перебивайте, мол, и повторила:

- Такого наслушаетесь, что… – она не закончила, только завела глаза на лоб и вздохнула.

А что тут скажешь? Кто из нас в мiру на язык сдержан.

- Накажу я вас, – еще раз вздохнула Макоша: – я уж и жалею, что разрешила вам к ткацкому стану подходить, не ваше это дело, идите вон в прятки играйтесь.

- Матушка, матушка! – взмолились дочери, – мы же не все подряд слушаем… мы же понимаем…

Макоша повысила голос:

- Больно много понимаете, как я посмотрю! Вот приедет отец, он вам даст! А ну выкладывайте, зачем ко мне прибежали, неужто только затем, чтоб доложить, как ваш Саша на судьбу жалуется?

- Не-ет, матушка, не за этим! Просто мы хотели вас попросить…

- Ну, просите.

Дочки переглянулись и попросили:

- Матушка, разреши Саше помочь, чтобы он не жалобился больше на свою судьбу.

Макоша, что-то в этом роде и ожидала, потому и не удивилась, только вид сделала удивленный.

- А вы вообще-то слышали, чтоб кто-нибудь судьбу свою нахваливал? – спросила она.

Девчонки пожали плечами.

- Нет, – сказала одна.

А другая уточнила

- Еще нет;

- А отчего вы думаете, что он будет вашей помощи рад?

- Мы постараемся

Макоша снова вздохнула:

- Бедный, бедный Сашка-Музыкант.

Дочки обрадовано вскинулись:

- Матушка, так вы разрешаете?!

- Ну что с вами поделаешь, ведь не отстанете же.

- Ура-а!

Дочки подпрыгнули, облапили Макошу и, чмокнув ее с двух сторон в щеки, бросились вон.

- Эй-эй! – крикнула Макоша им вослед, – поосторожнее там!

- Ага! – но это, кажется, уже из-за ворот.

Хотя нет, отчего же из-за ворот, – из-за угла. За ворота им бежать было незачем, за воротами дорога, лес, река, где тоже много всяких интересностей, но предмет нынешних Доли-Недолиных вожделений, а именно; ткацкий стан, ткущий из нитей человеческих судеб, полотно абсолютной мiровой истории, находился как раз за углом в просторной и светлой избе, на крыльце которой,  всегда сидел, опершись на старинное ружье, усатый солдат в серой форме. Из пышных солдатских усов всегда торчала не зажженная курительная трубка, когда справа, когда слева, и только по выходным дням – прямо. И еще когда Доля с Недолей пробегали мимо, по своим делам, солдат всегда хитро им подмигивал. Сколько себя помнили Макошины дочки, а помнили они себя целую вечность, аж двенадцать лет, даже, чтоб не соврать, двадцать пять на двоих, столько и сидел на крыльце ткацкой избы старый солдат.

Шумно протопав по ступенькам и ответив двумя улыбками на хитрое подмигивание, Доля с Недолей вбежали, грохнув по дороге высокой резной дверью, в зал и остановились. Они всегда бегали, потому что ходить, не спеша, еще не умели, благо на обширном дворе и в матушкиных покоях места для разгона хватало, где же не хватало, там они просто громко топали, но здесь, в просторном зале, бегать было строго-настрого запрещено. А также топать. Дочи же были послушные, как раз в той мере, что отличает нормальных детей от слишком нормальных, то есть: слушались старших во всем что важно, в том же что не важно… ну за неважное с них строго и не спрашивали.

Итак, вбежали в зал, остановились, огляделись и двинулись к ткацкому станку на цыпочках, правда, от неумной прыти высоко поднимая ноги. Опасливо обогнули кучу Мiровой кудели и механическую самопрялку, в которой веретено приводится в движение маховиком и ножной педалью. Это было хозяйство Макоши. Подходить к самопрялке, тоже было им запрещено, не дозволялось даже и смотреть, как Макоша прядет нить. Хотя девчонки не раз подглядывали в окошко, когда мать работала. Ничего особенного; маховик крутится, веретено жужжит, ниточка тянется, а Макоша песню поет длинную-длинную и каждый раз другую. Короче, ничего такого.

Подойдя к ткацкому стану, Доля с Недолей сели на широкую деревянную скамейку, составляющую со станком единое целое.

- Чур, я! – Сказала Недоля, склоняясь над навоем* – чур, я, а ты, Долька, сиди и не мешай!

- А почему ты? – обиделась Доля, – я тоже хочу.

* Навой – от слова навивать, вероятно. Деталь ткацкого станка.

- Я старше, – ответила Недоля, – и вообще… старших слушать надо!

- Ну и что, что старше? – возразила Доля. – Подумаешь, на минуту-то. – И помолчав, добавила кое-что сообразив. – А я младше, а младшим надо уступать.

- Не надо. – Рассеяно возразила Недоля, водя носом над нитями основы*, – Так-так-так… где он тут у нас…

- Ну, Недолища, – законючила Доля. – Ну не будь врединой! Я же знаю, чего ты хочешь сделать, но сама посуди; всю оставшуюся жизнь быть туристом-водником это же так скучно. И сыро к тому ж.

Недоля, найдя, наконец, что искала, подцепила пальчиком серебристую нить и, повернувшись к сестре, с интересом спросила:

- А ты что хочешь предложить?

- А я хочу, чтобы Сашка стал Великим путешественником и открыл Америку.

Недоля удивилась:

- Америку? Открыта же Америка!

- Тогда пусть другую откроет.

- Так и другая открыта. Южная называется.

- Ну и что? – не сдавалась Доля. – Тогда пускай он их обе закроет.

- Ты, Долька, глупости говоришь, – рассудительно сказала Недоля, снова склоняясь к навою, – в том пространственно-временном континууме, уже существуют исторически сложившиеся последовательности событий и, вмешиваться в них, мы просто не имеем права.

Она снова глянула на сестру и голосом классной наставницы спросила:

- Доступно? – Манерным жестом поправила несуществующие очки, затем добавила: – И вовсе не туристом-водником я хочу его сделать…

Доля, увидев, что сейчас серебристая нить ляжет на новое место, отчаянно вскрикнула и вцепилась в Недолину руку.

- Не надо! – захныкала она. – Дай лучше я!

- Не дам! – уперлась Недоля.

- Да-ай!!

Некоторое время сестры пихались, громко сопя и шепотом ругаясь:

- Долька – дура!

- Недолища – дурища!

* Основа, в ткацком деле, если не вдаваться в подробности, это продольные нити, уток (наверное от слова  течь, утекать) поперечные.

- Доля – дуля!

- Недоля – пердоля!

Вдруг нить вырвалась из их рук, и раздался гром подобный грозовому, от которого содрогнулась вся изба и на мгновение показалось, что за окнами совсем темно. Девчонки разом замолчали и испуганно посмотрели друг на друга.

- Что это? – в один голос спросили они  у неизвестно кого.

И хором же ответили:

- Не знаю.

Затем они посмотрели на станок и тут, очевидно две головенки пронзила одна мысль: «Будут драть!», потому что обе, разом схватились за предполагаемые места надирания – за уши.

- Что тут у вас произошло? – раздался у дверей строгий голос матери.

Девчонки повернулись и, не отпуская ушей, трусливо пожали плечиками. За спиной Макоши показался солдат и сокрушенно развел руками, сперва, правда, хитро подмигнув, скорее всего по привычке. Макоша твердым шагом приблизилась к дочерям и, заглянув в станок, грозно сказала:

- Так. И мое терпение тоже лопнуло. – Хотя при чем тут «тоже» было непонятно, Сашкина нить совсем не лопнула, просто она из продольной основы, каким-то невероятным образом попала в уток, то есть двинулась поперек.

Доля и Недоля по опыту знавшие, что отпираться будет бесполезно, а валить друг на друга – не было привычки, прикинули объем наказания, соответствующий размеру данного проступка, и громко заревели…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава  первая

Чепуха совершенная делается на свете. Иногда вовсе нет никого правдоподобия…

Н.В. Гоголь.

Лениво попрощавшись у проходной с коллегами по работе, Сашка-Музыкант двинулся домой, не торопясь, ибо, презрев пролетарские соблазны, как-то; питие водки с пивом под мужские разговоры, представляющие интерес для истинных мужчин, он наполнился гордостью от своей исключительности и скукой. Исключительность оттого, что мало кто может вот так взять да и отказаться от халявной выпивки с продолжением, а скука потому, что время, не заполненное грехом ему заполнить было нечем. От давнего увлечения игрой на гитаре и сочинения песенок осталось только глупое прозвище – Музыкант, да запыленная гитара на антресолях, так как Сашка, в свое время имел неосторожность жениться и получил возможность понять, наконец, на своей шкуре что означает: «Служение Муз не терпит суеты».

Дорога домой если не на автобусе и через кафе «Блю…» лежала через Тверицкий бор, тянувшийся от заводского забора до окраины четвертого микрорайона, где Сашка, собственно и жил. Купив в ларьке рядом с автобусной остановкой бутылку портвейна, Сашка поплелся по одной из тропинок ведущих в бор. Или из бора. Бор же этот был симпатичен в любое время года, если не обращать внимания на людей, не смотреть себе под ноги и не задирать взгляд в небеса, потому что, задрав взгляд в небеса, небеса и увидишь, опустив очи долу узришь много такого чему место в другом месте, что же касается людей, то куда от них деться. Однако бывает: правда очень редко: что окружающие тебя люди; близкие и неблизкие, вдруг разбегаются по своим делам и наступают моменты внешней тишины и внутреннего безмолвия. Вот как сейчас. Нельзя сказать, что Сашка таким моментам был очень рад, но повседневной суете, он был рад еще меньше.

Нога за ногу, брел Сашка по вертлявой тропинке, весь погруженный в бездумное самосозерцание окрестностей своей души. Надо сказать, что это самосозерцание и было основной причиной его скуки. Последнее время Сашка скучал всегда, когда больше, когда меньше, но постоянно, потому что в один прекрасный день он увидел внутренним таинственным взором, какой еще присущ многим из нас, несмотря на старания лжеучителей материалистов, длинный ряд блюд со всевозможными кушаньями, которые предстояло ему съесть в продолжение всей жизни, рядом стояло несколько коробок с обувью и одеждой, в недалеком тупике находились две цистернки, одна с вином, другая, поболе, с пивом. Ясно-ясно осознал Сашка в тот миг отсутствие каких-либо иных перспектив. В самом деле: родился, учился, сходил в армию, еще поучился, работа, семья… дети может быть будут… Все?! Дальше что; одно пиво?! Ну почему одно пиво, сказали ему, вот вино еще. Пиво и вино? Отчего ж, телевизор вот, бабы… да ты не думай много-то, голову сломаешь, а не придумаешь ничего, мыслимое ли дело – смысл жизни искать. Нету его. Не-ту! Понял? Не понял, сказал Сашка и стал скучать. По другому это называется уныние, но не было других рядом с Сашкой и, поговорить о своих страданиях было ему не с кем, и пожаловаться тоже было некому. Своих же мозгов не хватало осмыслить свои чувства, а также безотказно действовал убийственный пример окружающих: все так живут, а я что же, больной выходит? Хотя на самом деле не один Сашка такой больной, беда это наша, что прячемся мы друг от друга не находя слов и времени объясниться. Никому не дано видеть, как окружающие нас обыватели  плачут по ночам в подушки от осознания собственной ущербности. Поутру же укрепившись, старательно делают вид нормальных и, в конце концов, ими и становятся. Нормальными друзьями мiру. Сашка же осознав бесперспективность свою, перестал быть другом мiру, но врагом ему не стал. Он стал, как бы, неразгаданным лазутчиком. Делая вид, что он как все, участвуя в мiрских делах и развлечениях, внутри себя Сашка, нет, не искал путей к душевному комфорту, он просто ждал его. Душа требовала нечто, но прежде чем дать ей нечто, нужно было объяснить себе, что же это такое. А такому не учат в школах и вообще не учат, как-то подразумевается, что все это знают и так. Поэтому Сашка, как и многие другие, просто бездумно ждал и в ожидании скучал невыразимо. К сожалению, когда встал перед ним выбор, семья или музыка, то выбор этот был сделан не в пользу музыки, ибо тогда Сашка наивно полагал, что эти вещи вполне совместимы. Оказалось, что нет. С семьей уживается лишь бряканье по струнам в праздники, да выпевание слов, вот вроде: «ковда я пьян, а пьян всегда я…» Поэтому семья тоже не приносила чаемого утешения. Помимо того, что пришлось в угоду ей наступить на горло собственной песне, так ведь было еще и непонимание близкого человека, в общем-то, простительное молодости, зато не прощаемое законами общежития. Сашка понимал Любовь, как готовность к жертве, жене его, не готовность была нужна, а сама жертва. Кто из них был более прав, решить было трудно, но из-за этого несходства во взглядах происходило множество недоразумений и безобразных скандалов, каковые и были причиной нынешней Сашкиной неторопливости…

Высмотрев в глубине бора заветный камень, Сашка решительно свернул с тропинки и пошел к нему. Место там было укромное, пито там было многожды и помногу, с друзьями и без.

Итак, все свелось к перелому в судьбе. Ведь для того чтобы произошло нечто сверхъестественное, нужна совокупность естественных причин и, в данном случае, оная совокупность была в наличии. Не знают люди всего комплекса слов и действий, приводящих к невероятным событиям и, Слава Богу, что не знают, однако иногда все-таки случается, что неосознанная последовательность невинных поступков, а также наличие огромного количества факторов глобальных, приводят к необъяснимым вещам. Вот как сейчас. Назову лишь некоторые причины, приведшие к реализации в нашем мiре Доли-Недолиного вмешательства, но причины наиболее зримые, что ли: это и заветный камень на пересечении четной параллели с нечетным меридианом, Луна в первой четверти, время вечерних теленовостей на ОРТ, трехдневный боровичок в трех шагах от камня, в окружении трех одуванчиков, одного бутончиком, другого распустившегося и третьего – седого, готового облететь… Были знаки и более скрытые, перечислять их нет смысла, скажем только, что если бы Сашка купил в ларьке какой-нибудь другой портвейн, то ничего бы и не произошло, но он как на грех купил самый лучший – семьсот семьдесят седьмой. Граничным условием явилось немудреное словцо, сказанное вослед отброшенной пробке. Едва она упала в траву, как сверкнула бесшумная молния. Если бы в тот момент рядом случился сторонний наблюдатель, то он бы увидел, как картинка с Сашкой, сидящим на камне, вмиг стала плоской, как на экране кино, затем стала искажаться, как бы от изменения угла зрения, превратилась в тонкую светящуюся нить и пропала. То есть осталась бы прежняя объемная картинка, но уже без Сашки. Сам же Сашка сперва ничего не заметил. Заученным движением поднес он бутылку к губам, как вдруг грянул гром. Сашка вздрогнул и поглядел в небеса, не дождь ли собирается, подумалось ему. Однако ничего такого, по небу плыли белые облачка, розово подсвеченные заходящим солнцем. И все-таки что-то стало не так. Сашка поставил бутылку в траву и беспокойно огляделся. Все, что его окружало, неожиданно стало другим, в то же время оставаясь тем же самым. Это трудно объяснить – непонятно что, но что-то неуловимо сдвинулось. Мы можем предположить, что Сашка, по простому говоря, переместился в параллельный мiръ, но это мало что пояснит, ибо, что такое параллельные мiры не знает никто, кроме меня, разумеется. Попробую растолковать: есть такое мнение, что время это ни что иное, как четвертое измерение, помимо известных всем нам трех, и отличается оно от прочих только тем, что наше сознание движется вдоль него. Таким образом, после некомпетентного вторжения Макошиных дочек в полотно Абсолютной Мiровой Истории, Сашкино сознание двинулось не по четвертому измерению, как двигалось до сих пор, а по какому-то из наших трех, предположим в бок. В то время как недоступное и непознанное четвертое измерение стало доступным, имеющее протяженность в, предположим, высоту. Таким образом, Сашка оказался в другом мiре, который, имея с нашим два общих измерения, воспринимался бы нами как плоскость, но оттого что видим мы его сбоку, воспринимается нами воображаемой линией, т.е. земной осью…

Сашка, еще не зная конкретно, что с ним произошло, но кое о чем, уже догадываясь, позабыв про свой портвейн, растерянно заметался вокруг камня, затем ринулся по тропинке, влажной от недавно прошедшего дождя, в направлении, как он думал, к дому. И вот бор, исхоженный и даже бывало что исползанный вдоль и поперек, знакомый с детских лет и даже в те розовые времена не бывший шире километра и длиннее километра же, стал тянуться и тянуться, с каждой секундой, с каждым метром, теряя свою узнаваемость, становясь другим: таким же симпатичным, но уже чужим. Смятенный Сашка решил вернуться к заветному камню, но камня, натурально, не нашел, пометался по округе, сшибая мухоморы и топча черничник, наконец, отчаялся, сел на какой-то пенек и заревел, вторя Макошиным дочкам, правда, не так хрустально, как они, а по-медвежьи. Через некоторое время, несмотря на необычность происходящего, Сашка, представив себе, себя же со стороны: как он трет кулаками мокрые глаза и вопит, безобразно распялив рот, тут же спохватился и заткнулся. Потом тяжело поднялся и побрел уже куда попало, так же медленно, как и заходил сюда, то есть не сюда… ну вы поняли, медленно, но уже не по причине нежелания спешить, а оттого, что спешить стало некуда. Это Сашка, вдруг понял отчетливо.

Через несколько времени вышел Сашка на неширокую полянку, посреди которой стоял огромный-преогромный дуб. Под дубом на резной скамейке сидел смуглый и курчавый господин средних лет, пречудно одетый: в старомодном сюртучке, в невиданного покроя, брюках и лаковых штиблетах. На шее господина был повязан не то шарфик, а не то и косынка, Сашка в этих тонкостях не разбирался, да и не до этого ему было. Он только мельком оглядел свой наряд; не изменился ли и соответствует ли, оказалось, что не изменился, остался прежним, но не соответствует. Застиранные джинсы, кожаная куртка и тупорылые десантные ботинки, более соответствовали ковбойскому вестерну, а не этой картинке что-то смутно напоминающей.

Господин сидел, закинув ногу на ногу и, держа на колене блокнот, что-то записывал в нем, макая гусиное перо в чернильницу, на скамейке справа. Слева сидел черный с белым кот и одобрительно пошевеливал усами. Сашка подошед к ним, нерешительно потоптался и спросил, хриплым от волнения голосом:

- Здравствуйте, судари: а где это я?

Господин удивился невероятно.

- Где вы? – переспросил он, сделав ударение на местоимении «вы» и огляделся.

Сашка тоже огляделся и уточнил:

- Простите, я хотел спросить, где мы. Понимаете, я кажется, заблудился.

Господин улыбнулся.

- Ах, да! – воскликнул он, – все время забываю…

Тут он махнул своим пером, весело сокрушаясь, однако объяснять, чего именно он забывает, не стал, а просто сказал, глядя на Сашку навсегда удивленными карими глазами:

- Мы на Лукоморье.

- Да? – глупо переспросил Сашка, ясно видя, что это такая шутка, хотя-а…

- Да, – серьезно подтвердил господин.

- Ах, вот оно что! – Сашка заулыбался. – То-то я гляжу! На Лукоморье значит…

Продолжая дурацки улыбаться, Сашка оглядел дуб, кота, господина с интересом разглядывающего его самого и, посерьезнев, спросил:

- Так это здесь Кощей над златом чахнет?

- Что, что? – встрепенулся господин и стал со вкусом повторять, – там царь Кощей над златом чахнет, здесь… пам па-пам пам… пам-пам пахнет?

- Сударь, да вы тоже поэт! – сказал он, обмакивая перо в чернильницу и изготавливаясь писать в свой блокнот.

Сашка сконфузился, уж это то точно было шуткой. Он поклонился и, сказав «до свидания!», пошел себе по тропинке далее.

Господин с минуту, наверное, глядел ему вослед, затем долгое время разглядывал отпечатки Сашкиных ботинок, после чего снова обмакнул перо в чернильницу и записал в своем блокноте:

Там на неведомых дорожках

Следы невиданных зверей…

А Сашка все шел и шел, уже не оглядываясь по неведомой дорожке, изредка спотыкаясь о корни. Шел, оставляя за собой невиданные здесь дотоле следы, да думая в себе всякие разные мысли, о перспективах и вообще…

Вольно же нам, читателям, сидя в теплых креслах, с не текущей крышей над головой, сыто жмуриться и поцыкивая зубом, рассеянно листать страницы и лениво осуждать главного героя: вот де, такая встреча, такое место интересное, а он реагирует как-то вяло. А как бы вы хотели, чтобы он реагировал, потеряв свой родной и знакомый мiръ? Прыгал от радости? К тому же Сашка, из тех немногих людей, для которых необычные приключения – вещь привычная и скучная, особенно после получки, поэтому более развернутой реакции ждать от него не приходилось. Ну, подумаешь, Лукоморье, и не такое бывало, дальше-то что? Об этом Сашка сейчас и думал, шагая по тропинке и пиная распушенные шишки.

Великий вопрос «что делать» исконно русский вопрос и предполагает он бесчисленное множество ответов, то есть – ни одного. Поэтому наш человек не зная, что делать, делает что-нибудь и получает что надо. Вот и Сашка, выйдя, наконец, к Лукоморью, иначе говоря, туда, где берег моря, изгибаясь, словно стрелецкий лук образует живописную бухту, сел на теплый камушек и для начала пригорюнился. Лукоморье оно конечно хорошо. И все-таки – хорошо, да не ладно. Натурально здесь и Горы Толкучие, но ведь если так дело и дальше пойдет, то, долго ли в Навий край угодить? Тут и Баба-Яга и Кощей Без, сами понимаете, смертный, также всякое такое не к ночи будь помянуто, а там что будет, можете себе представить? Отрадно хоть что здесь, на Лукоморье, русским духом пахнет, а не каким иным. Сашка принюхался, свежий ветерок навевал странные ассоциации: лапоточки с онучами, квасок хлебный так и поигрывает, так и пошипывает в глиняном жбане, банька на берегу с забухшей от влаги дверью, дымок березовых поленьев тянется от нее, путаясь в прибрежных ракитах… Скажем честно: у Сашки, до нынешнего времени о русском духе были совершенно другие понятия. Вот кстати один плюс происшедшего: если бы все шло, как и шло, то, как раз сейчас Сашка получал бы дома очередной втык от горячо любимой жены, именно за тот самый русский дух. Однако здесь ругать его было некому, да и выпить портвейну Сашка так и не удосужился, о чем слегка сожалелось.

В то время пока внутренний Сашкин взор был обращен в самое себя и безуспешно доискивался до причин, взор внешний блуждал по окрестностям Лукоморья. Ничего не скажешь – красиво. Хотя ежели разобраться и ничего особенного: лес, море, берег, где песчаный, а где каменный, можно бы и искупаться, но… лучше не надо. Одно дело – Золотая рыбка, и совсем другое Чудо-Юдо-Рыба-Кит, к этому Сашка не был готов. Пока.

Вдруг на горизонте, загорелся красный огонек, посветил ровно три секунды и погас, а ровно через десять секунд вспыхнул снова. «Ой, что это?» – подумал Сашка, приподнимаясь с камушка. «Да это же маяк!» – ответил внутренний голос. «А вот это здорово!» – сказал Сашка вслух и, не раздумывая далее, двинулся в ту сторону. Вскоре обнаружилась под ногами тропинка, ведущая вдоль берега; где по краю песка, где по камушкам, а где и между вековых сосен. По песку ползали крабы, на камушках грелись ящерки, поблескивая в лучах заходящего солнца очень привлекательно, в соснах чирикали белки и протягивали Сашке очищенные орехи, которые он брал с поклоном и складывал в карман.

Огонек маяка, вспыхивающий через равные промежутки, становился по мере приближения все ярче, в то время как в лесу становилось все темнее, оттого что солнце уйдя за лес, собиралось сесть за окоем.

Тут что-то стремительно бросилось Сашке под ноги, отчего он запнулся и чуть не упал. Сперва Сашка решил, что это футбольный мяч и, остановившись, стал высматривать того, кто его бедного так пнул. И лишь увидев в кустах рыжий хвост, Сашка понял, что это был Колобок, и принялся соображать к чему бы это. Вот когда дорогу перебегает черная кошка, тут все понятно. А ежели Колобок? Ну, что касается нашего с вами мiра, то когда дорогу начинают перебегать Колобки, надо просто лечь поспать, а если не спится, то двигайтесь далее раз очень надо, скорую из психической люди добрые сами вызовут. Так ничего и, не придумав, Сашка весело засмеялся и зашагал дольше.

Тем временем совсем стемнело. Сашка шагал бодро и смело, не боясь сбиться с дороги, то есть с тропки, которая была хорошо видна в свете месяца, выказавшегося на небосклоне. Правда этот месяц скоро обнаружил тенденцию к закатыванию вслед за солнцем, но Сашка прикинул высоту и время, надобное для заката, и вышло, что он успеет подойти к маяку в самый раз. А где маяк, там и люди, где люди, там ему и помогут, потому что, Сашка это слышал не однажды, на маяках как раз и работают те, кто обязан помогать попавшим в беду. И любят это делать.

Итак, Сашка смело шел бодрым строевым шагом, размахивая руками, как на параде. Он даже стал насвистывать «Егерский марш», однако вскоре перестал и забоялся, потому что услышал как кто-то невидимый, в стороне, но неподалеку, тоже громко топает и старательно свистит тот же марш, правда, безжалостным образом перевирая мелодию. Сашка испуганно замолчал и ускорил шаг. Неведомый спутник тоже замолк, но не отстал. Тогда Сашка бросился бежать и сквозь шум собственного дыхания и топот, он слышал не прекращающее сопение и дикий галоп по соседству.

К каменному забору, ограждающему башню маяка, Сашка подлетел основательно запыхавшись. Двинувшись всем телом в дубовую полукругом дверь, он прижался к ней спиной и, выставив вперед сжатые кулаки, стал молотить в доски пяткой. Несмотря на свой страх, кричать и звать на помощь, Сашка постеснялся. Задержав на миг дыхание, он услышал, как кто-то неподалеку в сердцах сплюнул и энергично выразился. Вслед за тем раздался удаляющийся хруст валежника. Сашка облегченно выдохнул и, повернувшись, припал к двери. Та тут же и распахнулась, видно автоматически. Чтобы не упасть, Сашка сделал несколько быстрых шажков и оказался во внутреннем дворе. От двери в заборе до крыльца у подножия маячной башни, сложенной из огромных булыжников скрепленных цементом, вела дорожка, посыпанная гравием и по краям окаймленная бордюрным камнем. Слева был, то ли сад, то ли просто деревья, среди которых в глубине виднелся флигель, справа такой же сад, только погуще, и у начала гравийной дорожки стояла собачья будка, судя по размерам которой можно было сделать вывод, что здешнюю территорию охраняет чудовище. Освещалось все это фонарем на столбе, одиноко торчащем посреди пустого пространства перед крыльцом.

Сашка двинулся по дорожке, опасливо косясь на будку, однако там кто-то только повозился, гремя цепью, и шумно вздохнул.

На крыльцо, скрипнув дверью, вышел человек, очевидно смотритель маяка. Сойдя по ступенькам на дорожку, он поднес ладонь козырьком к глазам и стал ждать, когда Сашка подойдет.

А кстати, стоит, пожалуй, воспользоваться моментом и сказать несколько слов о Сашкиной внешности. Собственно это должно делаться в самом начале повествования, но как-то необходимость сего, нечувствительно ускользнула от автора, что говорит в первую очередь об отсутствии у него писательского опыта,.. а впрочем, отчего ж? Надо ли мешать читательскому воображению, описывая, предположим, какой формы нос у главного героя? У каждого из нас найдется в знакомых подобный Сашка, но носы у этих Сашек будут разными, как и все остальное. Следовательно, необходимо найти в облике нашего героя одну лишь черту, точнее прочих выказывающую доминанту его характера и, которая присуща всем остальным читательским представлениям о Сашках вообще. Итак, ежели в двух словах; Сашка – Геракл в засушенном виде. (Засушенный не значит сморщенный, это значит, что если его размочить определенными обстоятельствами и соответствующими напитками, то он и Геракла в позу выставит.)

О смотрителе маяка, который с доброй улыбкой спрятанной в роскошных усах, ожидал Сашку у крыльца, можно было сказать, что он похоже сразу и на Альберта Эйнштейна, который в свое время тоже хотел быть смотрителем маяка, и на молодого Леонардо. (Да Винчи, конечно, а вы что подумали?) Одет он был в некое подобие монашеской рясы, правда, вместо наперсного креста висел на его груди мобильный телефон – ботала на местном жаргоне.

Пожимая протянутую руку, Сашка открыл, было, рот, чтобы назвать себя, но смотритель его опередил:

- Все про тебя знаю, – сказал он, не переставая улыбаться, – ты Сашка-Музыкант.

- Да! – выдохнул Сашка и спросил, – а вы кто?

- Я, как ты понял, смотритель маяка, доцент белой магии сэр Бонифаций. Друзья за глаза зовут меня Белым Доцентом или просто Белым.

- Понятно, – сказал Сашка и обрадовано продолжил, – Сэр Бонифаций, раз вы маг, то наверно знаете, как я здесь очутился, и сможете мне помочь…

- Кто тебе сказал, что я маг, – удивленно спросил сэр Бонифаций, – я доцент белой магии, а это большая разница…

Сашка сник.

- … что же касается помощи, то, конечно, помогу, только потом.

- А когда это потом, сэр Бонифаций? – поинтересовался Сашка, проходя за Белым Доцентом в круглое, по периметру башни, помещение, оказавшееся физической лабораторией. Или химической. А может даже и биологической, ибо стен не было видно из-за стеллажей с книгами.

- Потом – это завтра. – сказал сэр Бонифаций остановившись рядом со столом, но котором, помимо аккуратно уложенной рукописи, высилась гора справочников, увенчанная совершенно неуместной здесь вазочкой с букетом полевых цветов.

- Видишь ли, Александр, – продолжил он, – работа на маяке ночная, так что до утра я буду, занят, а вот тебе стоит поспать. Поэтому сейчас мы поужинаем, и ложись, отдыхай. Утром и побеседуем, как ты думаешь?

- Да я и не против. – Сашка пожал плечами. – Только, я вас не стесню?

- Нисколько! – воскликнул сэр Бонифаций.

Ужин был накрыт, этажом выше, на дубовом столе в просторной гостиной, украшенной картинами Ильи Глазунова. Копиями естественно. С некрашеного досчатого потолка свисал оранжевый абажур с бахромой, а в широкое, единственное окно, виделась лунная дорожка и сам месяц, почти уже легший боком своим на окоем.

- Прошу. – Сказал сэр Бонифаций, показывая на стол, когда они по винтовой лестнице поднялись на второй этаж. Засим он пододвинул стул Сашке и сел сам.

Ужин, слава Богу, был прост и ненавязчив, а то знаете, бывают такие наглые кушанья, что сами лезут в рот, отчего потом долгое время не можешь опомниться и, сидя в креслах, сопя и порыгивая, чувствуешь себя тупою и бездушною скотиною.

Когда Сашка допивал стакан какого-то сладкого и шипучего напитка, на винтовой лесенке послышался дробный стук торопливых каблучков  и, в гостиной объявилась девушка одетая просто и со вкусом в ситцевое платьице в синий горошек. Русые до плеч волосы девушки были обвязаны косынкой или по-другому банданой, как теперь называют такой головной убор. От неожиданности Сашка поперхнулся и закашлялся.

Девушка встала рядом с сэром Бонифацием и, положив руки ему на плечо, принялась без улыбки глядеть, как Сашка старается преодолеть мучительный кашель.

- А это моя внуча, Алка-Фиалка. – сказал сэр Бонифаций. – познакомься, Алка, это Сашка-Музыкант.

Сашка встал и, задержав, наконец, дурацкий кашель, отчего у него выпучились глаза, поклонился.

- А еще ее зовут царевна Несмеяна. – сообщил сэр Бонифаций, глядя на внучку. – Садись, Алка, поешь с нами.

Фиалка фыркнула и, схватив из вазы яблоко, принялась его грызть, не отводя от Сашки бесцеремонного взгляда, в котором детская наивность чудным образом перемешивалась с женской умудренностью.

- Я не хочу есть, – сказала она, наконец, послала Сашке улыбку, самого невинного свойства и исчезла, только стук каблучков прокатился по лесенке.

- Ну вот, – сказал сэр Бонифаций, вытирая губы салфеткой, – пойдем, я тебе покажу, где будешь сегодня спать.

Сашка встрепенулся и вдруг понял, что спать-то ему не хочется совсем. Вместо естественной в таких случаях усталости ощущался непонятный подъем духа и прилив сил. Впрочем, чего уж тут непонятного, и сэр Бонифаций тоже догадался:

- Ах да! – сказал он, смеясь одними глазами, – лучше вот что; иди-ка ты во двор и попроси Фиалку, пусть она тебе покажет флигель.

Сашка встал и, поблагодарив хозяина за ужин, двинулся к лесенке.

- Только собаку не трогайте, – сказал ему вослед сэр Бонифаций.

Сашка остановился и оглянулся.

- Как это? – удивленно спросил он. – Это ту, что в будке?

- Именно, именно… – покивал сэр Бонифаций.

- А почему? – снова  спросил Сашка, – Покусает?

- Нет конечно, – рассеяно ответил сэр Бонифаций, разглядывая свою боталу, замерцавшую вдруг голубым цветом, – просто собака у меня чужих боится, испугаете еще.

Фиалку Сашка нашел в саду; она, внимательно глядя в звездное небо, лениво покачивалась на веревочных качелях, широких и длинных, как скамейка. Сашка, подойдя к ней, хотел, было спросить что-нибудь нейтральное, приличествующее знакомству, но Фиалка его опередила:

- Ты его не слушай, – сказала она, – дед все врет

Сашка снова смутился от ее ясного взгляда и кое-как спросил:

- Что значит врет?

-  А то и значит, – сказала Фиалка, – что только один он и называет меня царевной Несмеяной…

Она немного покачалась и доверительно добавила:

- А больше никто.

Последнее Сашка понял, как приглашение звать ее только Фиалкой и быть на ты. Он, вслед за ней, уставился в звездное небо и через минуту неловкого молчания произнес:

- Какое здесь небо красивое…

- А у вас там другое? – с интересом спросила Фиалка.

Сашка задумался:

- Нет, – сказал он, наконец,-  Наверное, такое же. Только вон то пятнышко, похожее на Маленькую Медведицу, у нас, кажется, не там находится. Или вообще нет.

Фиалка засмеялась:

- Это Стожары, – сказала она, – их все почему-то Маленькой Медведицей называют.

- Так ведь, похоже, – сказал Сашка.

- Конечно, похоже, согласилась Фиалка, – а вон то созвездие называется Лебедь,..  вон видишь?

- Где, это? Не вижу.

- Ты садись радом, – сказала Фиалка, отсюда хорошо видно.

Сашка осторожно сел на качели; не в опасной близости с этой странной девушкой, а на пионерском расстоянии.

- Где? – Переспросил он, снова задрав голову вверх.

- Да вон же, – сказала Фиалка, тыкая пальцем в небо, – Лебедь… видишь, летит по Млечному пути.

- Да какой же это Лебедь, – сказал Сашка, – это скорее галка.

- Как, как? – Девушка засмеялась.

- Ну, галка, знаешь? Самолетик такой из бумаги.

- А-а, – догадалась Фиалка, – ага, точно, похоже, здорово!

- А вон тот параллелограммчик, что у Галки под крылом, это гусли! – сказал обрадованный Сашка.

- А что значит гусли? – спросила Фиалка.

- Ну, это типа музыкальный инструмент. – сказал Сашка и поводил перед собой руками, как бы перебирая невидимые струны.

Фиалка помолчала, очевидно, пытаясь представить себе ту музыку, которую можно было бы сыграть на этих звездах, потом сказала:

- Вообще-то это созвездие называется Лира.

- А что такое Лира? – спросил Сашка.

- Тоже музыкальный инструмент, – ответила Фиалка.

Они посмотрели друг на друга и весело засмеялись:

- А почему же тебя сэр Бонифаций Несмеяной зовет? – легко спросил Сашка.

- А как с ним смеяться, если он ничего смешного не говорит?

Фиалка стала раскачивать качели, и Сашка подогнул ноги.

- Да ты завтра сам услышишь, какой у меня дед зануда. – Сказала Фиалка, весело глядя на Сашку. – Как начнет сыпать непонятными словами, что не хочешь, а заснешь. Жуть, да и только.

- А мне все равно, – легкомысленно сказал Сашка и, не удержавшись, похвастался: – я и с открытыми глазами спать умею, в школе натренировался!

- Молодец, – похвалила его Фиалка и предложила: – а давай я тебе сама все расскажу…

- Что? – спросил Сашка.

- Ну, про наш мiръ и про все такое… Правда своими словами.

Сашка, радуясь, что завязался интересный разговор, согласился и принялся внимать, правда, рассеянный близостью интересной девушки, в ее слова особо не вникал; просто любовался симпатичным профилем и слушал мелодичный голосок, как слушают пение птиц, или журчание ручья. А зря, потому что сведения, сообщаемые ему Фиалкой, были интересны не менее ее самой, однако молодость, молодость… все равно, что глупость. Хотя именно в мирской глупости скрыта и мудрость: ну зачем юному и сильному знания, которые невозможно применить для достижения самого важного?..

Из Фиалкиных слов получалось, что существуют три параллельных Мiра: Мир Воплощенный Мiръ Воплощающий и Мiръ Воплощаемый. В схематическом виде они выглядят как годовые кольца на срезе ствола дерева. Мiръ Воплощенный или Сотворенный, является центральным и, соответственно главным, в нем живут человекодухи и демиурги, а также Посвященные, такие как мой дед… (И как ты? – спросил Сашка.  Нет, – сказала Фиалка, – я еще не скоро стану такой.)… Человекодухи и демиурги занимаются проектированием новых реальностей, а Посвященные имея возможность перемещаться по всем мiрам наблюдают за их воплощением. Самим же Воплощением занимаются люди творческие, такие как ты, живущие в твоем мiре, который и есть Мiръ Воплощающий, то есть творческий. Придумывая мифы, сказки… (я не сочиняю сказки, – смущенно сказал Сашка)… сочиняя стихи и песни, рисуя картины, люди из твоего Мiра гармонизируют свою реальность, а также создают реальность фантастическую – реальность Мiра Воплощаемого… Фиалка повела рукой… вот этого самого. Когда в твоем Творящем Мiре наступит полная Гармония, то он присоединится к Мiру Воплощенному и станет его неотъемлемой частью. Этот, Мiръ Творимый станет Мiром Творящим и вокруг него начнет формироваться новая реальность – новый Воплощаемый Мiръ. Поэты и художники твоего нынешнего Мiра станут Посвященными…

Вот если бы Сашка слушал Фиалку более внимательно, то когда бы зашла речь о полной Гармонии в его (в нашем, господа, в нашем) Мiре, не преминул бы заметить, что до этого еще далеко и вообще, Судный День, Армагеддон, Апокалипсис… то есть шансов у нашего Мiра на гармоничное будущее, как бы и вовсе нет. Тогда Фиалке пришлось бы сказать, что каких-то особенных противоречий здесь не существует. Просто в Судный День все, что отреклось от Бога уйдет в иное пространство, остальное же вернется в Рай Потерянный…

… Качели остановились.

- Теперь твоя очередь. – сказала Фиалка.

- Чего? – спросил Сашка.

- Качай, давай! – приказала Фиалка, устраиваясь поудобней.

Сашка с энтузиазмом принялся за дело и прекратил только тогда, когда Фиалка завизжала и схватилась за него, а окружающий их сад смазался в тусклые полосы, лишь на краткие миги, застывая в каких-то нелепых ракурсах.

- А ты умеешь ходить из Мiра в Мiръ? – крикнул он Фиалке прямо в ухо.

Та прекратила визжать и замотала головой.

- Не-ет! – крикнула она, – Я ж говорю; только дед умеет!

Сашкино беспокойство полностью улетучилось, он счастливо засмеялся, решив, что завтра сэр Бонифаций отведет его обратно. «А зачем завтра-то? – весело подумал он, – погощу-ка я тут недельку, а то и две! Неужели рабочий человек не имеет права устроить себе небольшой отпуск?..»

Когда качели, не подталкиваемые боле, сократили свой размах, Фиалка отцепилась от Сашки и, строго на него посмотрев, поправила свою косынку.

- А ты женат? – как бы рассеянно спросила она.

Удивительное дело, но никогда почти подобные вопросы не звучат вполне естественно, что-то всегда в них выдает гораздо больший интерес, чем тот, который требуется в обычной вежливой беседе. То ли излишне пережатая интонация натужного равнодушия, то ли решительность, подобная прыжку в холодную воду.

Сашкина веселость разом уполовинилась и, он, почувствовав себя преглупо, ответил упавшим голосом:

- Женат…

Через секунду он добавил:

- Увы…

И почувствовал себя еще глупей.

Успев понять, что сообщение о том, что он собирался разводиться, прозвучит совсем уж по-дурацки, он горько вздохнула, и покаянно развел руками.

Некоторое время они качались молча, потом Сашка, робко спросил:

- А я смогу сюда возвращаться?

Фиалка мотнула головой и сказала:

- Нет, ты же не посвященный… Ты вообще попал сюда благодаря невероятной случайности. Это такая редкость…

- Как жалко… – прошептал Сашка.

Фиалка повернулась к нему.

- Правда ты можешь остаться здесь навсегда, если пожелаешь, – сказала она твердо, глядя в Сашкины глаза, но быстро смутилась и, отвернувшись, продолжила; – но наверно это будут не совсем правильно…

Сашка не зная, что сказать, молчал. Еще бы; навсегда – это серьезно, а еще точнее – очень и очень серьезно, что ж тут скажешь?

Качели скрипнули в последний раз и остановились…

Утром, Сашку ночевавшего во флигеле разбудили звенящая лампа и светящийся будильник. Звенящая лампа это из невнятного сна, а вот будильник светящимся показался потому, что своим стеклом отразил солнечный луч, проникший в окно. Сашка поднял голову от подушки и прислушался: за дверью кто-то деликатно поскребся и голос сэра Бонифация, воззвал:

- Эй, странник! Вставать пора, сова в дупло убралась!

«Я тоже сова» – подумал Сашка и хотел, было проигнорировать побудку, но превозмог себя и, встав, подошел к раскрытому настежь окну. Там на крыльце стоял сэр Бонифаций, держа на поводке огромного и свирепого на вид пса, который походил на средней величины медведя. Сашка отшатнулся от окна.

- Не бойся, Харч, не бойся. Это свои. – весело сказал сэр Бонифаций собаке, которая едва завидев Сашку попыталась спрятаться за угол, непреодолимо потянув за собой и самого сэра.

Сашка улыбнулся.

- Да-а, с таким именем от всех прятаться будешь!

- А что имя, – пропыхтел сэр Бонифаций, таща пса обратно, – на моем родном языке Харч означает очаг.

- Во-во!

- Что во-во? Одевайся – умывайся; завтракать пойдем.

Дачный рукомойник, с гвоздем двухсоткой вместо соски, висел на задней стенке флигеля. Сашка вдоволь поплескался и пофыркал, затем вытерся досуха мохнатым полотенцем, висевшем тут же на крючке. Кое-как пригладив взъерошенные волосы, он оделся и двинулся на завтрак. Холодная вода прогнала вялость мыслей, и Сашка вспомнил, как вчера Фиалка сказала ему на прощанье: «То, что любишь должно быть недосягаемо…»  Это было непонятно. Решив для себя, обязательно сегодня уточнить, что она имела в виду, Сашка зашел в башню. Поднявшись на второй этаж, он увидел там только сэра Бонифация, спокойно попивавшего кофе. Сашка сел за стол и глядя на противоположный его конец, где стояли недопитая чашка, раскрошенное пирожное на блюдце и надкусанное яблоко, спросил:

- А где Фиалка?

- Как где? – удивился сэр Бонифаций, – в школе, где ж ей еще-то быть.

Теперь удивился Сашка.

- Что еще за школа среди лета? – спросил он, делая удивленные глаза.

- А у вас что, не бывает летних школ? – осведомился сэр Бонифаций.

Сашка пожал плечами.

- Не знаю, я не слышал.

- А вот я сейчас тебе устрою летнюю школу, – сказал сэр Бонифаций и хитро подмигнул, – Давай завтракай быстрее и поднимайся в класс.

Сашка, услышав про класс, как-то сразу затосковал и естественно торопиться с завтраком не стал. Минут десять, наверное, он лениво чавкал и хлюпал: уныло поглядывая на лестницу, по которой сэр Бонифаций поднялся на следующий этаж. Однако тянуть дольше было бы неприлично и, едва вверху у квадратного проема ведущего в класс раздались шаги, Сашка подскочил и бросился вверх по лесенке.

- Ну, наконец-то, – сказал сэр Бонифаций и вернулся за кафедру, рядом с которой стояла черная доска с меловыми разводами в центе и обрывками непонятных чертежей по краям.

В простенках между окнами висели большие цветные фотографии, на которых человек знакомый с астрономией сразу бы узнал созвездия и туманности, Сашка же, путавший астрономию с астролябией и искренне считавший, что Полярная звезда самая яркая, натурально, созвездий не узнал и решил, что это так, точки какие-то, с пятнами. Он сел за единственную парту и принялся изучать на ее поверхности неизбежные рисунки и надписи. Рисунков было много, но все они изображали, либо цветы, либо кукол в разных нарядах, из чего Сашка сделал вывод, что и Фиалке приходилось сиживать здесь, и была царевна Несмеяна еще той «прилежной» ученицей. А вот надпись была одна; процарапанная чем-то острым в левом углу, она гласила «Алка-Нахалка».

Сэр Бонифаций разложил перед собой какие-то листы и, взяв в руку указку, негромко покашлял, прочищая голос.

- Итак… – сказал он, и Сашка тут же изобразил на своем лице неподдельное внимание, которое, впрочем, оставалось таковым лишь до тех пор, пока не прозвучало словосочетание: «дифференцированный универсум». Далее Сашкино внимание стало поддельным, а после и вовсе пропало. Стало понятно, почему Фиалка назвала своего деда занудой. К сожалению, в окна ничего, кроме синего неба, не было видно, и Сашка с ужасом почувствовал, что готов заснуть не на шутку и никакое умение спать с открытыми глазами ему не поможет. Ясно ведь, что сэр Бонифаций человек непростой и обмануть его невозможно; Посвященный же, а не школьная учительница Мариванна. Сашка от отчаяния принялся слушать и, удивительное дело, стал даже чего-то понимать. Впрочем, научная и неудобопонятная, для простых смертных, часть лекции к этому моменту уже кончилась, и речь теперь шла о вещах доступных и имеющих непосредственное касательство до Сашкиной судьбы.

- … Из всего этого, получается, – вещал Белый Доцент, – что быстро собрать такое огромное количество необходимых факторов достаточных для твоего перемещения в многомерном пространстве именно в ту точку, где и произошел сдвиг, не представляется возможным по ряду причин; одна, из которых проста – ну, некогда мне, понимаешь? И хотя теоретически это все-таки, с трудом, но выполнимо, то практически…

Сэр Бонифаций зажмурил один глаз, а другим уставился в потолок.

- … Не припомню я что-то такого, – сказал он, наконец, – поэтому придется подождать… (Сашка покивал головой) … примерно с полгодика. Пусть тебя такой срок не пугает; временной отрезок в твоем Воплощенном Мiре будет соответствовать тому расстоянию, которое ты пройдешь здесь, то есть одна секунда – триста тысяч километров…

- А куда мне идти? – удивился Сашка.

Сэр Бонифаций строго на него посмотрел.

- Ты меня вообще-то слушаешь? – Спросил он, – Я же тебе говорил, что за то, что я тебя отправлю домой, ты мне сделаешь одно дело. Вот так вот.

Сашка снова согласно кивнул; дело так дело, лишь бы не мечом махать и не кондуктором в трамвае, а так хоть бревна таскать, лишь бы лежа.

- Перспективы свои на возвращение, стало быть, ты уяснил, – сказал сэр Бонифаций, – теперь о деле. Как я уже тебе говорил, очень для нас важно, чтобы в момент слияния Мiров Творящего и Сотворенного, вокруг Мiра Творимого, вот этого самого, должны уже существовать зачатки новой реальности. Но, увы, для этого у нас не сделано еще ровным счетом ничего…

Сэр Бонифаций почесал в затылке и смущенно посмотрел на Сашку.

- … Так что твое появление здесь, как нельзя кстати. Дело, значит, будет такое; пойдешь по здешним городам и весям, и будешь петь песенки, можешь даже своего сочинения. Ты ж у нас Музыкантом числишься, так что тебе и дудку в руки.

- Я не умею на дудке… – растерянно сказал Сашка.

- Ну, на чем там тебе удобнее… э-э, да хоть на котофоне!

- И чего это даст? – спросил Сашка, все еще пребывая в недоумении.

- Да я ж тебе говорил уже, – воскликнул сэр Бонифаций, – Мастер, автор песен создает творческую концепцию… это ты там у себя не Мастер, а здесь твоего уровня хватит быть гением, не то что… Социум ее подхватывает и начинает резонировать, внешне это выражается в том, что песни Мастера звучат повсюду. На этой базе возникают новые творческие концепции, резонанс усиливается и песенные архетипы воплощаются в новой реальности… Ну просто же все! Нужен только первотолчок и его должен будешь сделать ты. Понял?!

- Понял, – сказал Сашка, понявший только то, что работка ему досталась не пыльная; многие бы себе желали такую же.

- Ну, Слава Богу! – сказал сэр Бонифаций. – а то я уж подумал, что ты струсил.

- Да ни за что! – Обиженно воскликнул Сашка, вскакивая с места. – Готов к труду и дуть в дуду!

- Хорошо, хорошо…

- Да вот хоть прямо сейчас! – продолжал хорохориться Сашка, – полетят клочки из-под наволочки.

- Конечно, конечно, прямо сейчас и пойдешь. – огорошил его сэр Бонифаций. – Ты сядь пока, я уж закончу, с твоего позволения…- и замолчал, очевидно, собираясь с мыслями.

« Вот те на, – подумал Сашка, – а как же Фиалка?» Нельзя сказать, чтоб он имел на нее какие либо виды, но,… а хотя, почему бы и нет? Однако выбор. Как-то очень деликатно и не двусмысленно она дала ему понять, что все сразу, так не бывает. Бывает по-другому – или-или. Вот мы о Сашкином прошлом почти ничего и не знаем, поэтому с нашей точки зрения тут и выбирать нечего. С одной стороны желанная девушка, с другой нелюбимая жена, но ведь это не так; там, помимо жены и друзья-товарищи, и мама с вязанием, и батя с пирожками, и работа, и много другое, так что задуматься было над чем.

Тут сэр Бонифаций вздохнул и, неинтеллигентно выразившись, прервал затянувшуюся паузу:

- Вот ведь, навыдумывали вы там у себя всякого, а тут теперь расхлебывать приходиться…

- А что такое? – спросил Сашка.

- А то, – сказал Бонифаций, – ладно, Дракона ты наверно не встретишь, он в безлюдных местах ошивается, а тебе там делать нечего. С Кощеем не заводись, да и не Кощей он, а отморозок полный, никак я до него не доберусь. Бабу-Ягу не вздумай звать на вы и по имени-отчеству, не любит она этого. Зови ее просто – баба Юля…

Тут сэр Бонифаций сморщился и нехотя добавил:

- … Кстати, она Алкина бабка.

- Ничего себе, – сказал Сашка, – значит она и ваша…

- Да! Да! – прервал его сэр Бонифаций. – не отвлекайся.

- Ничего себе! – повторил Сашка.

- Так ведь и Алка – маленькая колдунья, – сказал сэр Бонифаций. – Да. А ты что думал?

- Да я ничего. – Сашка пожал плечами.

- Ну и ладно. – Сказал сэр Бонифаций. – Тогда что, пошли?

- Да, сейчас, – сказал Сашка, поднимаясь из-за парты, – я вот только спросить, хотел, а как я узнаю что эти, как их… архетипы начнут воплощаться?

- Вообще-то тебе это ни к чему, но так уж и быть, покажу как-нибудь…

Они спустились в гостиную и сэр Бонмфаций, достав из холодильника небольшой сверток, протянул его Сашке.

- На, возьми, – сказал он. – Это Фиалка тебе приготовила, там наверно и записка должна быть.

Сашка вознамерился тут же ее найти, но сэр Бонифаций его остановил:

- Потом достанешь, – сказал он, беря Сашку за плечо и поворачивая к лестнице, – обрати внимание; денег я тебе не даю. Но не от скупости, а из здравого смысла; чем быстрее ты проголодаешься, тем быстрее и петь начнешь.

Выйдя во двор, они прошли по дорожке к дубовой полукруглой двери, будь которая пошире на полметра, то звалась бы уже воротами. Подойдя к ней, сэр Бонифаций остановился и, достав что-то из кармана своего балахона, протянул Сашке, со словами:

- На, возьми, пригодится.

- Что это? – спросил Сашка, – никак ножик перочинный?

- Не только, – ответил сэр, – все что угодно. Имеется в виду – любой мелкий инструмент.

Сашка с сомнением оглядел ножик, было видно, что в ручке пряталось всего одно лезвие; как же так, все что угодно? Он подцепил лезвие ногтем и на свет Божий выщелкнулась зубочистка, то есть шило, убрав его и снова вытащив, получил крестовую отвертку.

- Так-так, сказал Сашка. – Здорово! Спасибо.

- Не за что. Не забывай, что я тебе говорил.

- А я уже,… то есть не забыл! До свидания!

- До встречи. Будь осторожен.

- Да, – вдруг спохватился Сашка, – забыл спросить: а вот вчера меня кто-то преследовал, когда я сюда шел. И дразнился…

- А, – догадался сэр Бонифаций, – это ж бродячие грибы! У них соревнования скоро, вот и тренируются.

Сашку, уже со вчерашнего дня, совсем не пугала ирреальность происходящего, поэтому сообщению о бродячих грибах, у которых соревнования, он удивился не сильно, а лишь в той мере, каковая положена всякому любознательному человеку.

Они пожали друг другу руки, и Сашка вышел за калитку. Давешняя тропинка огибала ограду маяка по периметру и круто поворачивала в сторону, перпендикулярно берегу моря. Через некоторое время Сашка вышел по ней на столбовую дорогу. Тут он остановился и, достав из кармана Фиалкин «тормозок», бережно его развернул. Там, помимо двух бутербродов с колбасой, действительно оказалась записка, гласящая: «До встречи. Удачи. Фиалка». Надо сказать, что были написаны эти четыре слова без знаков препинания печатными буквами и с весьма произвольным расстоянием между ними, поэтому понять эту записку можно было и как приглашение встретится у дачи под названием «Фиалка». Но Сашка уж понял, как понял и, бездумно свернув направо, медленно пошел по столбовой дороге, вяло, жуя бутерброды и озираясь по сторонам. Записку он, аккуратно свернув, спрятал в потайной карман. А по сторонам колосилась рожь, а может и пшеница, впереди виднелся лес. По небу плелись облачка, солнце жарило совсем немилосердно и, усыпляюще стрекотали кузнечики. Окружающий мiръ был безмятежен и благополучен. Этакий мещанский рай. Любуясь окружающими видами, Сашка неторопливо размысливал о том, что ему, в сущности, предложено стать Творцом нового Мiра. Это было лестно. Соображение, что он сам, в общем-то, не достоин этой должности, не пришло сразу в голову. Некоторое время он гордился, даже шагать стал по иному – выступать стал, по-другому и не скажешь. Но тут какая-то непонятная тяжесть вскарабкалась ему на плечи. О том, что это была невероятная ответственность, Сашка догадался гораздо позже, а пока решил кое-что предпринять. Он остановился и огляделся вокруг. «Аг-га!» – сказал Сашка сам, в себе увидев огромный, в три обхвата, развесистый вяз. Он свернул с дороги, нашел под вязом этим укромное и тенистое местечко, скинул куртку, подложил ее под голову, лег и задремал.

Глава вторая

Люблю повеселиться, особенно пожрать

Двумя тремя батонами в зубах поковырять.

Любимый стишок Гуляша.

Лесной ветерок, да невнятный шепоток листьев, так убаюкали Сашку, что тому уже начали сниться всякие чудеса с ерундой, но досмотреть, как всегда, не дали. На сей раз, помешали ему чьи-то голоса, очевидно, таких же путников расположившихся под этим же вязом, но с другой стороны. Сашка прислушался; правда, не открывая глаз и все еще плавая по поверхности сознания, в полузатопленном состоянии. Однако сперва было слышно только чавканье, щелканье зубов, поскуливание, быстрый стук, словом те, именно, звуки, которые издает собака решившая привести свой вид в порядок. Затем раздался голос, молодой и сердито-задорный:

- Гуляш, ты прекратишь или нет?! Ведь знаешь же, что я этого не люблю.

Тот, кого звали Гуляшом, тут же прекратил и откликнулся, голосом капризным и как бы мультяшным:

- Дя-а! А ты вот тоже знаешь, что я не люблю, когда читают. А все равно, не успели сесть, как сразу за книгу!

- А что, скажи ты мне, на привале еще делать? – возразил тот, кого так странно попрекнули.

- Жрать надо на привале. – Сказал Гуляш.

- Так нечего же!

- Давай поговорим.

- А о чем?

- Расскажи, о чем ты сейчас читал? – потребовал Гуляш.

Молодой и задорный голос стал торжественным:

… Претерпев судеб удары

окрепла Русь. Так тяжкий млат

дробя стекло, кует булат…

- Хм. А  что такое млат? – Поинтересовался Гуляш.

- Это – в смысле молот. Ну, типа того, град – город, глад – голод…

Гуляш подхватил:

- Ага, тогда ворон, будет вран.

- Ну!

- Порох, значит прах.

- Точно!

- Ворота, стало быть, врата.

- Несомненно!

- А сорока как будет?..

- Сорока будет сра… Тьфу! Дурак!

- Сам дурак! – сказал довольный Гуляш и продекламировал коротенькую речевку:

Васька дурак,

Курит табак.

Дома не ночует,

Спички ворует.

Васька, в натуре, заслужил это прозвище; так как стал оспаривать очевидное:

- Ты, Гуляш, придуриваешься опять, или что? Ведь слова город, голод, ворон, порох мужеского рода, а сорока…

- Ворота не мужеского. – Перебил его непримиримый Гуляш.

- А какого же? – растерялся Васька.

- Безродного рода. – Тут же придумал Гуляш.

- А разве есть такой? – спросил Васька.

- Есть, вот кенгуру к примеру…

- Ну, хорошо, безродного так безродного, все равно сорока женского рода.

Гуляш не задумался ни на секунду:

- Борода – брада!

Васька замолк и стал соображать, а Сашка решил, наконец, встать. Не то чтобы он захотел высказаться по поводу; ему стало интересно взглянуть на этих доморощенных филологов. Доморощенными филологами оказались: молодой человек, светловолосый и ясноглазый, в косоворотке вышитой по народным мотивам и в холщовых джинсах, изящно заправленных в остроносые полусапожки. Второй филолог был средних размеров пес неопределенной масти и неведомой породы, впрочем, морда, точно фокстерьеровская; глумливо-ехидная и полуоткрытая пасть выглядела так, как будто оттуда только что излетела очередная гнусность. Так оно собственно и было, просто Сашка ее прослушал пока обходил дерево.

- Здрасте, – скромно поприветствовал Сашка филологов, присаживаясь рядом с Васькой на бревно.

- Ой! – смущенно сказал тот, – мы тебя наверное разбудили, да?

- А, ничего. – махнул рукой Сашка и зевнул.

- Конечно, ничего, – встрял бесцеремонный Гуляш. – Спать ночью надо. И дома.

- Кто бы говорил. – укоризненно сказал ему Вася и продолжил поворотясь к Сашке: – Ты не обращай на него внимания. Такое трепло…

- Еще чего! – Фыркнул Гуляш. – Кто как не я вас приличиям поучит?

- А в чем дело? – встревожился Вася.

- Так ведь представиться надо. – Веско сказал Гуляш и представился: – Гуляш, потомственный дворянин, к вашим услугам, сударь.

- Дворняга, короче, – вполголоса прокомментировал Вася и в свою очередь назвался: – А я Вася-Лопушок.

- Лопушок? – переспросил Сашка, пожимая протянутую руку, – наверное, пастушок?

- Нет, Лопушок, – огорченно сказал Вася и неопределенно помахал ладонями возле висков: – У меня уши, понимаешь ли…

Сашка пригляделся, но ушей Васиных видно не было по причине прически.

- А меня Сашка зовут, – сообщил он, – я вообще-то не местный. Я здесь со спецзаданием.

Тут он гордо выпрямился и свысока посмотрел на своих собеседников. Те явно заинтересовались.

- А что это за спецзадание? – Спросил Гуляш, – специи собирать, да?

- Нет, скорее перцу задать кому-нибудь, – предположил Вася-Лопушок, – А кому?

- Что вы, ребята, – сказал Сашка, – какие еще сперции. Мое спецзадание…

Тут он представил себе, какие будут у них лица, когда он сообщит им, что его спецзадание всего лишь петь песенки на базарах и площадях, и решил отделаться общей фразой:

- Трудно объяснить.

Вася-Лопушок и Гуляш деликатно помолчали, выражая, таким образом, свое понимание.

- А кто вы такие? – Спросил Сашка, торопясь сменить тему. – Я имею в виду, куда вы идете?

- Мы бродячие артисты. – Гордо сказал Гуляш, принимая позу полную достоинства, то есть, садясь прямо и отворотив морду в сторону, словно орел с эмблемы «Монтана».

- Фокусники? – Спросил Сашка.

- Музыканты мы. – Несмело ответил Вася-Лопушок.

- Ну-ка, ну-ка, – встрепенулся Сашка. – Это интересно. А что вы поете?

- Это Гуляш поет, – ответил Вася-Лопушок, а я так…

- Значит, Гуляш поет… – задумчиво сказал Сашка и стал с интересом разглядывать пса.

Тот ничуть не смутился.

- Да, пою, – сказал он. – А тебе что, завидно?

- Ну что ты, – сказал Сашка, так и не сумев представить, что может спеть такой пес и какой песенный архетип воплотится от этого в новой реальности. Хотя для воплощения нужен еще и резонанс… А с этим у ребят явно туго. Как, почти правильно, понял Сашка; музыкант, от чьих песен резонирует общество, полуголодный, при дороге сидеть не будет.

- А ты? – Обратился он к Васе-Лопушку, – разве ни на чем не играешь?

- Почему же, – ответил тот и достал из дорожной сумки, стоявшей у ног, рожок.

То есть это в просторечии так говорится: рожок, мол, пастуший, на самом деле инструмент, который Вася-Лопушок извлек из сумки, называется брелка, каковая является разновидностью жалейки. Он поднес свою брелку к губам и заиграл какой-то резвый мотив. Звук у дудки оказался громкий и переливчатый: дрожащий, что называется в разлив. (Эй-эй! Совсем не в тот разлив, что навынос!) И играть Вася-Лопушок умел, ничего не скажешь.

Когда он, закончив свою виртуозную игру немыслимой трелью, встал и поклонился, Сашка вздохнул завистливо, и сказал:

- Кучеряво, однако. – Крутнул головой и добавил: – Только терция у тебя, кажись, подвирает.

- А терция в миноре всегда напряженно звучит. – сказал Вася-Лопушок. – так что… Погоди-ка, а ты что, тоже музыкант?

- Ну да, – согласился Сашка, – и музыкант тоже.

Вася-Лопушок обрадовался.

- Это здорово! – сказал он, – А ты можешь мне объяснить, что такое хроматизм?

- Конечно могу, – сказал Сашка, – это всего лишь…

Но тут заговорил молчавший доселе Гуляш:

- Ну, пошло-поехало! Заумничали. А ты, Васька, вообще, дай мне-то спеть, пусть Сашка тоже заценит.

Вася встрепенулся и стал его отговаривать:

- Гуляш, родной! Не надо бы тебе сейчас петь, голос побереги. Я ж сколько раз тебе объяснял; часто репетировать вредно! Теряется кураж необходимый для более искреннего исполнения, волнение в образе становится привычным и перестает быть таковым… Правда, Сашка? Скажи ведь!..

Вася-Лопушок повернулся к Сашке, ища поддержки и, такая неуверенность светилась в его очах, что Сашка счел нужным авторитетно поддакнуть, хотя по поводу куража, репетиций и волнений, в образе или вне оного, думал несколько иначе.

- Ладно, ладно, не буду, – сказал Гуляш, – я то свою партию помню, а вот тебе, Васечкин, профессионализма явно не хватает.

- Ну что поделать! – Сокрушился Вася и подмигнул Сашке, затем поинтересовался: – Кстати, Сашка, а ты на чем играешь? Может быть, у нас неплохой дуэт получится, а?

- Трио! – возмутился Гуляш, – Трио, а не дуэт!

- Да, да! – быстро согласился Вася-Лопушок, – Точно, трио, я все время их путаю. – И снова к Сашке; – Так на чем же?

- Да в основном на гитаре. – Ответил Сашка и подвигал руками, показывая, как он на ней играет.

- На гитаре? – переспросил Вася-Лопушок, – А что это такое?

Сашка затруднился, а действительно, что это такое?

- Ну, это типа балалайки, только размером побольше и покруглей. Понимаете?

Сашка нарисовал в воздухе фигуру подобную той, которую рисуют мужики, в курилках описывая своих любовниц. Но Вася с Гуляшом все равно не поняли.

- А что такое балалайка? – спросил Вася.

Тут уже Сашка не понял.

- Вы не знаете что такое балалайка?

Друзья замотали головами.

- Ну-у. – начал объяснять Сашка, – это такой треугольный ящик, к нему приделана палка с ладами, на которой натянуты струны. Тут вот вверху колочки, тут вот дырочка-розетка, тут порожек…

Однако не помогла даже то, что Сашка все это показывал на пальцах. Вася-Лопушок спросил:

- А струны, это что, это?

Тут Сашка вконец растерялся и стал мямлить, что это, мол, такие тоненькие, длинненькие проволочки, иногда обвиты другими проволочками, а может и не проволочками, а жилочками, прозрачные такие и потолще проволочек, если дернуть, то звучат, а если провести по ним смычком… вы знаете что такое смычок? Ну, это у скрипки такая палочка, а на ней типа струночек… Во-о! Лук! Лук знаете что такое?

Вася и Гуляш кивнули.

- Знаем. – Сказал Вася.

А Гуляш брезгливо сморщился:

- Отрава!

- Да нет же! – Вскричал Сашка. – Лук, из которого стреляют. Тетива. Какое тут у вас оружие бывает?

- Пушки, – сказал Вася, – ружья.

Подумал и добавил:

- Мортиры.

- Пистолеты системы «бульдог», – сообщил Гуляш.

- Да нет же! Это все не то!

Сашка отчаялся и замолчал;

Друзья некоторое время сочувственно глядели как Сашка, пялясь в небеса, шевелит в бессилии пальцами. Затем Вася-Лопушок виновато сказал:

- Да брось ты, Сашка: я сегодня с утра совсем тупой; оттого, наверное, что с позавчерашнего дня ничего не кушал.

- И я тоже, – сказал Гуляш, – правда мне что-то такое припоминается…

Он поднял морду вверх и, прищурив один глаз стал бормотать себе под нос:

- Струна, струна, струна…

- Так что пока гитарку не найдем не будет у нас дуэта, – заключил Сашка.

- Трио! – Тут же вскинулся Гуляш. – Еще один тупой попался! Ты что, тоже со вчерашнего дня не жравши?

- Нет, конечно, – улыбнулся Сашка и незаметно подмигнул Васе-Лопушку. – Я просто по жизни тупой.

Гуляш тут же успокоился и, коротко чесанув за ухом, глубокомысленно изрек:

- Да, ребзя. А поесть нам не мешало бы.

- А почему вы, собственно, пошли в дорогу и съестным не запаслись? – поинтересовался Сашка.

На это замечание, Вася-Лопушок, отчего-то смутился и хотел, было что-то сказать, но Гуляш его опередил:

- Почему, почему, съели уже всё! Ты то вот тоже без ничего идешь!

- Ну, не совсем. – Сказал Сашка и достал из кармана горсть орехов, которыми вчера его угостили белки.

- Нате, грызите, – сказал он, – я не хочу.

- Я так полагаю, – сказал через некоторое время Гуляш, выплевывая скорлупу, – я так полагаю, что ты с нами идешь?

- Да, – согласился Сашка, пока с вами, а там видно будет.

- Эх, нам бы только до ярмарки добраться, – мечтательно сказал Гуляш и потянулся, – Мы там враз заработаем, у нас с Васькой классный номер; центровой, можно сказать – кассовый.

- Один? – поинтересовался Сашка.

- Один, – ответил Гуляш, – а что?

- Да так…

- А зачем много-то? – стал удивляться Гуляш, – Вон кое-кто и один номер запомнить  не может!

- Не меня ли ты имеешь в виду? – Грозно спросил Вася-Лопушок.

- А кого же еще? Кто в прошлый раз все перепутал? Если бы не ты…

- Ребята, ребята, – стал тормозить Сашка начинающих ссору, – может, лучше пойдем потихоньку?

- А и действительно, – сказал Вася-Лопушок, вставая с бревна, – пойдемте-ка на дорогу, авось попутку словим.

Когда вышли на дорогу, Гуляш сказа:

- Насчет попутки, ты, Васька, брось; сейчас все умные стали – бесплатно не возят. Овес, видишь ли, подорожал.

- Ничего, – сказал Вася-Лопушок, закидывая на плечо свою сумку. – Мiръ не без добрых людей.

Несколько времени шли молча, потом Гуляш продолжил мысль:

- И не без злых тоже; одни подберут – обогреют, другие обберут – поимеют.

На это пошлое наблюдение Вася-Лопушок откликнулся как-то совсем грустно и нелогично:

- А вот овсянка с утра, тоже ничего будет.

Гуляш охотно поддержал тему, и они с Васей-Лопушком пустились в обсуждение достоинств овсянки с утра и разных кушаний вообще. Сашка же в разговорах не участвовал, не будучи таким голодным, к тому же он был занят своими мыслями. Правда, какими – неведомо.

- Стойте! – Вдруг сказал Гуляш. – Телега догоняет.

Все остановились и стали глядеть назад. Сзади по дороге, точно, пылила телега, об одну конь. На передке восседал пожилой крестьянин, за которым высилась гора репы.

- Тормознуть бы надо. А, Васька?

Друзья посторонились на обочину, и Вася-Лопушок поднял руку, стой, мол.

Телега остановилась.

- Ну, чего вам? – Спросил крестьянин, сдвигая соломенную шляпу на затылок.

- Дяденька, а, дяденька, подбрось бедных музыкантов до ярмарки. – Вежливо попросил Вася-Лопушок.

- А мы тебе какую-нибудь службу сослужим! – как положено, добавил Сашка.

- Или песенку споем. – Закончил Гуляш.

- Так. Подвезти, значит. – Сказал сам себе крестьянин

Шляпа его, каким-то образом, вернулась на нос, и он принялся размышлять вслух:

- Предположим, скажу я вам; садитесь, подвезу. Дорогой мы познакомимся, и ребята вы окажитесь неплохие; веселые да расторопные. По приезду, в благодарность, поможете мне с торговлишкой обернуться, ну как таким работящим по стаканцу не налить? Пойдем мы в трактир. Вы мне песенку споете, я вам по ковшику поднесу, да и себя не забуду, дальше больше: крикну я ямщика, и поедем мы все к «Яру…» или лучше к бабам?

- Лучше к «Яру» – посоветовал Вася-Лопушок.

- Да! – Согласился крестьянин. – Цыганки, те же бабы. Поедем мы, стало быть, к «Яру», натурально не тройке с бубенцами, спрошу я там для своих новых друзей шампанского… э-э…

- Дюжину! – подсказал Вася-Лопушок.

- Нет, – не согласился крестьянин, – два ведра. Пойду я плясать, наступлю кому-нибудь на ногу, слово за слово, мордой по столу, выкинут меня пьяного за порог, а там, что цыганки не успели выклянчить, ярыги вытащат…

Дядька расстроился:

- Вот это подвез я ребятишек!

Он снова сдвинул шляпу свою на затылок и, сердито зыркнув на наших друзей, сказал:

- Не повезу я вас, ищите другого дурака!

Встряхнул вожжами и телега попылила дальше.

- Фило-ософ! – Презрительно протянул Гуляш, глядя вслед.

- Да чего уж там; философ, – смущенно сказал Вася-Лопушок, – вполне, вполне вероятно…

- Отчего же это – вполне, – вдруг возмутился Сашка, – и ничего не вполне! Я, например, еще не настолько низко пал, чтобы своего собутыльника в беде бросить!

Вася-Лопушок, тут же устыдился своих последних слов и стал невнятно оправдываться: типа того, что он совсем не это имел в виду и что он хотел сказать только то, что всяко бывает. «Нет, не всяко, – не согласился Сашка, – а только так, как позволишь случиться.» Время от времени в их спор встревал Гуляш и убедительно доказывал, что сперва надо сделать доброе дело, а потом уж и сокрушаться. За этими спорами-раздорами наши путники не забывали перебирать ногами дорогу, и за одним из поворотов открылся их взору придорожный вяз, почти такой же, как тот, под которым они и встретились, только с другой стороны дороги. Под этим вязом сидел мужичок торгованского вида и готовился закусить. Друзья разом замолчали, увидев гигантский бутерброд длиной с полметра, сделанный из целого батона переложенного добрыми ломтями сыра с маслом.

- Может, поделится? – Пискнул Гуляш.

Вася-Лопушок шумно глотнул и направился к мужичку. Сашка пожал плечами и двинулся вслед за ним; попрошайничать ему еще не приходилось, но тут, как знать…

- Хлеб, да соль! – поприветствовал мужичка Вася-Лопушок.

Мужичок ответил недовольным урчанием и вслед за тем, широко открыв пасть, откусил добрую половину от своего бутерброда.

- О-оу! – Восхитился Гуляш.

Мужичок неторопливо чавкал и выпученными глазами разглядывал по очереди наших путников. Наконец прожевавшись, он сказал:

- Вот вообразите себе: сидите вы под деревом и собираетесь закусить, чем Бог послал, а тут к вам подхожу я, голодный и усталый; что бы вы сделали?

- Мы бы с тобой обязательно поделились! – сказал Гуляш, нетерпеливо перебирая ногами.

А Вася-Лопушок добавил:

- Да мы бы, если хочешь знать, все бы тебе отдали… жалко, что ли.

- У тебя хорошее воображение, правильное, – похвалил его мужичок. – Вот и считай, что так все и было!

С этими словами он открыл свою пасть и отправил туда вторую добрую половину бутерброда. Затем выпучил глаза и стал чавкать. Вася с Гуляшом громко вздохнули, а Сашка снова пожал плечами.

- Если собираетесь ругаться меж собой, – сказал мужичок, цыкая зубом, – то отойдите в сторонку, пожалуйста, я вздремну чуток.

Когда друзья снова вышли на дорогу, Гуляш сказал:

- Не Лопушок ты Вася, а самый что ни на есть лопух.

- Ну и что? ну и пусть. – Легко согласился Вася-Лопушок и запел:

Умру ли я и над могилою

Моей, взрастет ба-альшой лопух!

Все трое неловко посмеялись и далее уже шагали молча. Однако через некоторое время Сашка поймал себя на том, что слишком уж усердно думает о способах приготовления бутербродов, подобных только что виденному. Он слегка встревожился, но, услыхав в желудке голодное урчание, забеспокоился уже не на шутку. Чтобы хоть как-то купировать свои несытые видения, Сашка стал вспоминать Фиалку и, о, ужас: увидел вдруг ее в поварском колпаке и халате, ставящую перед ним огромный поднос с комплексным обедом. Сашка потер глаза руками и горестно подумал, что как это, в сущности, унизительно, для человека возвышенного духом, зависеть от вульгарной жратвы. Тем не менее, сказать что-либо по этому поводу он не успел, так как Гуляш, семенивший впереди, вдруг резко остановился и стал с озабоченным видом нюхать воздух.

- Что случилось? – Спросил Вася-Лопушок.

- Тих-ха! – приказал Гуляш. – Так, мужики, зайца будете?

- А что? – хором спросили мужики.

- Где-то тут заяц поблизости…

В голосе Гуляша прорезались командирские обертона:

- Так, Васька, готовь котелок и приправы, ты, Сашка, озаботься костерком, а я сейчас!

С этими словами Гуляш деловито потрусил к зарослям орешника, а Вася-Лопушок, подмигнув Сашке, уселся на обочину и потянул его за штанину.

- Садись, садись, – сказал Вася, – дог-шоу. Тоже в своем роде кассовый номер.

Едва Гуляш скрылся в кустах, как там раздались; крик, визг, скул, непонятные ругательства, кусты заходили ходуном, кажется, даже дым пошел. Стало ясно, что там идет борьба не на жизнь, а на смерть. Но так как Вася-Лопушок не выказывал особого беспокойства, то и Сашка решил пока не вмешиваться. Тут в орешнике, помимо прочего, раздался ужасный вой; крещендо в До-диез мажоре и, из кустов вылетел Гуляш. Он летел по плавной дуге, поджав лапы и хвост, словно получил напоследок богатырский удар по заднице совком зимней лопаты.

- Шасси выпускай! – Весело заорал Вася-Лопушок. Однако совет запоздал, и бедный Гуляш, приземлившись на полусогнутые, ткнулся носом в траву и, перекувырнувшись два раза, растянулся перед своими друзьями в самой позорной позе. Из кустов орешника высунулся суровый заяц и недобро так на них посмотрел. Затем, покрутив лапой у виска, сказал:

- Совсем уже, что ли? – Сплюнул сердито и скрылся в зарослях.

- Мужики! Вы видели, а? – дрожащим голосом заговорил Гуляш, юля где-то за спинами. – Нет, вы видели, а? Это же не заяц, это же зайчище! Это ж монстр какой-то! Их же там целая кодла была! Уж не чаю, как и вырвался!

Вася-Лопушок потрепал его по холке и сказал:

- Ладно уж, пойдем, добытчик!

- Нет, мужики, я же правду… – виноватился Гуляш

- Ладно, ладно, пойдем.

Пошли дальше. Гуляш, не переставая юлить, продолжал оправдываться, правда, с каждым шагом все больше смелея и, как следствие – наглея. В конце концов, у него получалось, примерно, вот что: «Захожу это я в кусты, гляжу сидит компания отмороженных зайцев. Ну, стало быть, есть их нельзя, поворачиваю назад, а там сучок, решил перепрыгнуть, да и не рассчитал…»

Чтобы успокоить несчастного пса, пришлось поверить и перевести разговор на другое. В частности, Вася-Лопушок принялся старательно расспрашивать Сашку, откуда он, каким образом и вообще. Ясное дело, что по поводу своего появления здесь, Сашка чего-то вразумительного сообщить не мог, зато он стал красочно расписывать, как у них там, в смысле технического прогресса, думая поразить своих новых друзей. И не поразил. И не потому, конечно, что, описывая свою родную улицу, упомянул одни лишь кафе да рестораны и не оттого, что, рассказывая об услугах Аэрофлота, увлекся описанием обедов на борту во время рейса, а скорее всего потому, что преувеличение или гипербола есть основной прием сказочного повествования и веры ему, как факту нету. Вот вспомним к примеру: «…Махнул Илья Муромец, мечом-кладенцом в одну строну, получилась улочка, махнул в другую – переулочек…» или «… Свистнул Соловейка во весь голос: сняло у палат верх по оконички, разломало все связи железные, попадали все сильные, могучи богатыри…» Это ж как свистнуть-то надо?! Однако так сказывается, и никто не удивляется. Да вот совсем простой пример:

… А берет князя чару во белы руки,

наливает полну чару зелена вина,

а не малую стопу – на полтора ведра…

… Принимает он чарочку одной рукой,

испивает чарочку одним душком,

на ногах стоит он – не шатается…

Да где это видано-то; полтора ведра и не шататься?!

Так и Вася с Гуляшом, слушали Сашку внимательно, кивали головами и не удивлялись: ни многоэтажным избам без печей, ни стремительным телегам без лошадей, ни куриному бульону из кубиков без курицы.

- Кажись река впереди. – Поведал совсем уже успокоившийся Гуляш.

- О! – обрадовался Вася-Лопушок. – Сейчас рыбки половим.

- У тебя разве удочка есть? – спросил Сашка.

- Нету.

- Тогда что, сеть?

- И сети нету.

- А как же ты рыбу ловить собирался? – удивился Сашка.

- А вот увидишь как. – Пообещал Вася-Лопушок.

Самой реки еще не было видно, а лягушками и тиной уже запахло, и увиделись впереди купы ракит обозначившие берег. Выйдя на оный, узрели наши друзья брод, изъезженный телегами и, чуть ниже по течению, мост для особо трепетных.

- Заодно и искупаюсь! – Сообщил Вася-Лопушок, скидывая джинсы и рубаху. Оставшись в ветхих трусах-бермудах он подобрал закопченный кол, на который в другое время вешали котелки над костром, и, попросив у Сашки ножик, стал остругивать кончик, превращая его в некое подобие острия. Вернув Сашке нож, он потряс самозванным копьем и воскликнул:

- Ну, держись, рыба!

- Так, так, – сказал Сашка, присаживаясь на бревнышко лежащее возле кострища. – Давай, а я одежду посторожу.

Рыба, в этом мире оказалась не дурней той, что водится в наших водоемах, то есть, при помощи такого орудия лова, извлечь ее из реки не было никакой возможности. Сашка это понял сразу, Вася же не отчаивался; бродил по «это самое» в воде, держа наготове свой дрын и, завидев рыбку или то, что ей прикидывалось он замирал, тщательно прицеливался, высунув язык, словно первоклассник на уроке чистописания, затем вдруг издавал воинственный клич и, сперва падал в воду сам, потом вонзал в дно свое копье. Гуляш азартно скакал по берегу, громко лаял, скулил, визжал, но в реку не лез, боясь быть принятым за большую, шубастую щуку.

Сашке, в конце концов, это надоело, и он заорал:

- Васька! Вылезай, давай, ты уже весь посинел!

Вася-Лопушок, точно, синий, тут же вылез на берег и, трясясь от холода, как припадочный, показал Сашке свое копье, на острие которого налипло несколько серебристых чешуек. На пальцах же объяснил; что еще бы чуть-чуть и во…

- Раки здесь водятся? – спросил Сашка раздеваясь

Вася-Лопушок, дрожа и взлягивая, помычал в том смысле, что да, водятся, но он их боится.

- Ладно, ничего. – Сказал Сашка, заходя в воду, – зато они меня боятся.

Раки тут действительно водились, и в количестве, доселе Сашкой, невиданном. Весь берег был изрыт норами и, в каждой сидело по раку. Сашка вытаскивал их по очереди, хватая за обе клешни, и кидал в котелок, который услужливо подносил Гуляш. Таким образом, в течение десяти минут, пятилитровый котелок оказался доверху наполнен. Сашка бы и еще наловил, про запас, но, тут всунувши руку в слишком просторную для рака нору и не встретив привычной колючести клешней, он ухватился за что-то волосатое. Волосатое, верно поняло Сашкины намерения и как положено, чем-то цапнуло его пониже локтя. Сашка заорал не своим голосом и пробкой вылетел на берег.

- Ты чего? – встревожено спросил его Вася-Лопушок, все еще вздрагивая отдельными членами и подмигивая.

- Укуси-ил! – проскулил Сашка, разглядывая уже появившийся кровоподтек на предплечье.

- А-а, это наверно тыдра. – Догадался Вася-Лопушок.

- Выдра? – переспросил Сашка.

- Онадра. – согласился Вася.

Насобиравши по берегу сушняка, в достаточном количестве, они разожгли костер, над которым повесили котелок с несчастными раками. После того, как раки приобрели необходимый красный цвет, свидетельствующий об их готовности к употреблению, котелок был снят с огня и наши друзья, рассевшись вокруг него, принялись за обед. Сашка и Вася-Лопушок поедали раков в полном соответствии с рекомендациями людей бывалых, то есть высасывали клешни, лапки и хвосты, Гуляш же молотил все подряд; с панцирями и всем прочим. Сперва Сашка и Вася на него только поглядывали, брезгливо морщась, потом Сашка не выдержал и спросил:

-Тебе плохо не станет?

- Не станет, мне полезно. – Ответил Гуляш, хрустя и невыносимо чавкая.

- Доброй свинье все впрок. – Сказал Вася-Лопушок.

- И мне тоже. – Согласился Гуляш.

Смолотивши последнего рака, пес облизнулся и сказал, обращаясь к Сашке:

- Есть такое мнение, что неплохо было бы наловить раков еще, чтобы выгодно продать их на ярмарке.

Но Сашка показал Гуляшу кукиш, а Васе распухшую руку и они поняли его прекрасно, без слов, хоть он и пояснил:

- Не затем я здесь.

Одевшись и залив костер, страннички перешли реку и снова вышли на дорогу. Но не успели они сделать и десяти шагов, как по мосту загрохотала телега.

- Васька, голосуй, давай! – Крикнул Гуляш.

Однако голосовать и не понадобилось. В облаке пыли, из которого высовывалась лошадиная морда, раздался громкий возглас:

-Тпру.

Телега встала, как вкопанная. Пыль по инерции пролетела вперед и скрыв лошадиную морду, явила лошадиный хвост и бритоголового крепкого детину, сидящего на передке совершенно пустой телеги. Детина бросил вожжи и, отряхивая свой новомодный кафтан цвета брусники с искрой, от дорожной пыли, крикнул:

- Эй, братаны! Заработать не хотите?

- Хотим. – Сказал Вася-Лопушок.

- А что за работа? – Спросил Сашка.

- А сколько дашь? – Поинтересовался Гуляш.

- Работа, как работа, – сказал детина, – не обижу.

Друзья полезли в телегу, выразив тем самым свое согласие на любую работу. Хозяин телеги внимательно поглядел на Гуляши и предупредил:

- За провоз собаки без намордника вычту.

Вася-Лопушок просиял, распахнул свою сумку и достал оттуда плетеный намордник, который тут же и напялил на Гуляша. Тот ничего не успел сообразить, как был лишен совещательного голоса и голоса вообще.

- За провоз собаки в наморднике плата обычная. – Сказал хозяин телеги и разобрал вожжи.

- Н-но! Родимай! – крикнул детина, и телега понеслась, подпрыгивая на колдобинах и скрипя всеми своими частями.

Дорогой разговорились. Хозяина, оказалось, звать Димон Третий.

- У нас в деревне три Димона, – рассказывал детина, – первый – просто Димон, второй – Димон Другой, а я Димон Третий. Но только я третий по порядку, а по понятиям я первый. У меня коровы на пасево в лифчиках от Кардена ходят. Любимая кобыла Медеища, золотыми подковами подкована…

Вася-Лопушок перегнулся через борт телеги и посмотрел на копыта везшей их лошади.

- Ты туда не смотри, – сказал Димон Третий – кобыла дома, а это мой любимый мерин Тараска, у него подковы обыкновенные – серебряные.

Вася-Лопушок восторженно крутил головой и показывал Сашке большой палец. Гуляш натужно молчал, Сашка же равнодушно глядел по сторонам, он ведь, как и мы с вами и не такое видывал.

- … А все отчего-почему? – Продолжал хлестаться Димон Третий, – все оттого, что в округе нет равных мне в умении зарабатывать дурные деньги. Вот угадай, зачем я на ярмарку еду?

- Покупать чего-нибудь? – Предположил Вася-Лопушок.

Димон Третий счастливо засмеялся:

- Покупать! Ха-ха! Ладно, там увидите, как умные люди деньги делают!

Вдали показался город. Впрочем, какой город; по нашим представлениям, так поселок типа городского, не более. Вопреки Сашкиным ожиданиям не увиделось там ни стен крепостных, ни стражников у ворот, собирающих даньку, обычная деревянно-одноэтажная окраина с огородами и палисадниками. Внутри город оказался двухэтажным и в меру людным. Несмотря на то, что ни одна черточка окружающего их пейзажа не показалась Сашке знакомой, весь облик этого города создавал у него тревожно-ностальгическое настроение. Сашка затосковал. Детство вспомнилось босоногое. Газировки с сиропом захотелось, за три копейки стакан. На углу, возле табачного киоска, как раз и стоял такой автомат, а рядом тетка в белом продавала сливочное мороженое, в бумажных стаканчиках. Но тут телега свернула в переулок, и ностальгическое очарование кончилось – началось торжище. Шум и гам стоял неимоверный. Надсаживались зазывалы, стоя у дверей своих лавок. Продаватели и покупцы яростно торговались, расходились, снова сходились, обзывались по всякушки, швыряли оземь шапки, божились, грозились, били друг друга по рукам, считали замусоленные бумажки и звенящую мелочь. Между ними шныряли мелкие рекламные агенты, предлагая всем и каждому попробовать, за бесплатно, что-то свое и если понравится, то первую пачку, коробку, пакет отдавали со скидкой.

- У этих ничего не бери, – озабочено крикнул в ухо Сашке Вася-Лопушок, – а то понравится и, не имея денег купить еще, станешь тосковать и, может быть, помрешь!

Димон Третий скоро отыскал в рядах телег пустое место и втиснул туда свою. Тут же набежал мытарь с пачкой квитанций, собирающий плату за стоянку и Димон сунул ему пару монет. За мытарем прибежал какой-то другой и предложил крышу. Этому Димон Третий сунул под нос фигу и сказал:

- Я от Шамы! Понял?

Ненужная крыша сразу все уяснила и бесшумно отъехала в сторону.

- Так, братаны, – сказал Димон Третий, – этот пусть здесь сидит, а вы пошли со мной.

Несчастный Гуляш оставшийся сторожить телегу проводил ушедших людей взором тоскливым и недоумевающим; как же так, где это видано – сторож в наморднике? Сперва Сашка хотел сказать об этом Васе, но потом передумал, догадавшись вдруг, что неспроста Вася-Лопушок забыл о своем Гуляше. Очевидно, ему захотелось немного отдохнуть от квазифилософских сентенций, на которые был горазд этот болтливый пес.

Димон Третий повел наших друзей по овощным рядам. Держа, наготове, кошелек он предлагал мужикам, торгующим репой, продать ему все разом, причем цену предлагал гораздо меньше той, которую можно было выручить, продавая по частям. Мужики с радостью принимали предложение, возгораясь желанием употребить сэкономленное время с большей пользой, в кабаке, предположим, или с бабами. Работа же Сашки и Васи заключалась в том, чтобы таскать мешки с купленной репой.

- Куда ему столько? – Удивлялся Вася-Лопушок, вываливая очередной мешок в телегу.

Сашке было лень растолковывать очевидное, Гуляш, сами понимаете, молчал, как сфинкс. Наконец Димон Третий взгромоздился на гору корнеплодов и, обозревая из под руки торговые ряды, сказал:

- Кажись все.

На этот момент Сашка с последним мешком репы припозднился и когда он подошел к телеги, то Васи и Гуляша там уже не было.

- А где мои? – Спросил Сашка, отдуваясь и вытирая пот со лба.

- А во-он пошли, – сказал Димон Третий, – догоняй!

Друзей своих Сашка нагнал почти на выходе из овощных рядов. Гуляш, все еще в наморднике, понуро брел за Васей-Лопушком, который вертел головой по сторонам, очевидно высматривая Сашку.

-Вот он я! – крикнул Сашка.

Вася обернулся и, его озабоченное лицо стало радостным:

- Ну наконец-то! – Воскликнул он. – А я уж было, подумал, что ты ушел!

- Да куда ж я денусь, – легко сказал Сашка, – нам тут еще такие дела предстоят…

Тут неприятная мысль кинулась ему в голову:

- Слу-ушай, – воскликнул он, – а Димон-то, как, не обидел?

- Не обидел, – сказал Вася-Лопушок, – даже денег дал, вот…

Он протянул Сашке раскрытую ладонь, но которой поблескивали две монетки.

- Ну и сколько здесь? – Спросил Сашка, не знавший местной валюты.

Вася-Лопушок подумал, затем сказал:

- Один комплексный обед без хлеба, второго и компота, или переночевать. Правда, без белья.

- Ах, мерзавец, мерзавец! – Возмутился Сашка. – Обманул-таки!

-  Ну что ты, – грустно сказал Вася-Лопушок, – в самый раз. Здесь так принято, скажи, Гуляш..

И оба, отчего-то удивившись последовавшему молчанию, посмотрели на пса.

- Бат-тюшки! – Всплеснул руками Вася-Лопушок, – Гуляш, родной! Прости, я ведь совсем про тебя забыл! Ты бы хоть как-нибудь напомнил о себе, помычал бы, что ли!

Гуляш, освобожденный от намордника, всхлипнул и сглотнув слезу, с достоинством произнес:

- Ни-ког-да! Никогда еще Гуляш не мычал, словно пьяная корова! А вот ты, Васечкин… сволочь!

Сел под забором, устроил морду между вытянутых передних лап и стал сердито молчать, разобиженный донельзя.

Вася-Лопушок виновато понурился, сел рядом и положил руку Гуляшу на холку, стал ждать, когда тот перестанет дуться и скажет чего-нибудь гнусное. Сашке ничего не оставалось, как сесть рядом с ними да призадуматься. Благо было о чем. Давешнее предложение сэра Бонифация вдруг увиделось ему в несколько ином свете. Глядя на базар и составляющие его толпы людей, Сашка все пытался и никак не мог представить себе ту песню или музыку, которая бы смогла раскачать эту аморфную массу до состояния резонанса. Точнее – представить-то он мог, да только средства эти находились за пределами возможностей Творимого Мiра. Ну в самом деле, где тут найдешь хотя бы синтезаторишко «Корг», не говоря уж о голосовом усилке с колонками ватт по пятьсот? И начать-то не с чего…

Тут шумно вздохнул Гуляш и сварливо сказал:

- Все люди свиньи, хорошо, что не все свиньи люди!

Вася-Лопушок тут же радостно откликнулся:

- Ты это брось; про всех-то, ну, забыл я… Что ж теперь-то?

- Куда ложку с кашей отправить, ты что-то не забываешь. – Сказал Гуляш.

Вася-Лопушок открыл, было, рот, собираясь, как следует возразить, но его опередил очнувшийся от своих дум Сашка:

- Эй, погодите-ка спорить! Потом спорить будете!

- А что сейчас? – В один голос спросили Вася с Гуляшом.

- А сейчас надо с Димоном разобраться! – сказал Сашка. – Чтоб знал на будущее как бедных музыкантов обманывать!

- Да как с ним теперь разберешься? – загрустил Вася-Лопушок. – И вообще; после драки-то кулаками…

Гуляш подтвердил:

- Точно. Схожено-сгажено!

- Ну нет! – Не согласился Сашка. – Я ему сейчас устрою бизнес!

- А что это? – поинтересовались Вася с Гуляшом.

- Я ему свинью подложу, – объяснил Сашка, – замедленного действия.

Его друзья сделали серьезные лица и покивали, как будто что и поняли. Сашка же поднялся и стал командовать:

- Так, ты, Васька, лежи в траве, здесь под забором и вид сделай умирающий…

- Как это? – Спросил Вася-Лопушок.

- … Ну, там, глаза закати, побледней что ли. Стони жалобно, кричи, что умираешь. Да погромче, кричи, чтобы люди собрались.

Сашка повернулся к Гуляшу:

- А ты в это время вой, как по покойнику. Вой с чувством невосполнимой потери, чтобы у окружающих не возникло никаких сомнений.

Сашка оглядел своих друзей и спросил:

- Поняли?

Те кивнули.

- Ну, раз поняли, можете начинать. – Сказал и нырнул в базарную суету.

Бедные музыканты переглянулись, потом Вася вздохнул, пожал плечами, закатил глаза и, повалившись в подзаборную траву, заорал:

- А-а-а., ратуйте, люди добрые, помира-аю!

Гуляш деловито покашлял и, подняв морду к небу, взвыл самым убедительным образом.

Вокруг них моментально собралась толпа, которая несколько времени сочувственно разглядывала болезных, затем послышались голоса:

- … Ты смотри что делается-то!..

- … Где ж он так угостился?..

- … А вот я недавно тоже чуть не помер. Грибов поел. Может и этот тоже…

- Да что вы, мужики, смотрите? Доктора, доктора позвать надо!

- Кому здесь доктора? Я доктор. – Раздался уверенный голос и из расступившейся толпы вышел Сашка, в только что украденном поварском колпаке, который при наличии хорошего воображения, можно было принять за докторскую шапочку.

- Так, – сказал он, – где больной?

- Вот, доктор, – сказали ему, указывая на Васю с Гуляшом, – помирают оне.

Сашка решительно подошел к ним и присел рядом.

- О-ой, – стонал Вася, одним глазом косясь на Сашку, – ху-удо мне!

Сашка взял его за запястье и стал вслух считать пульс, затем попросил Васю открыть рот и высунуть язык, внимательно осмотревши его, нахмурился и покачал головой. После несколько раз щелкнул симулянта в лоб и услышанное очень ему не понравилось, отчего Сашка нахмурился еще больше.

- Все ясно. – Сказал, наконец, липовый доктор, вставая и отряхивая колени.

Толпа почтительно смолкла в ожидании диагноза, а Вася с Гуляшом снова завыли и застонали на два голоса.

- Ботулизм! – огласил диагноз самозванный эскулап.

В толпе зашушукались, а один дядька из первых рядов, переспросил:

- Бутылизьм?

- Бо-ту-лизм, – поправил Сашка, то есть обширное отравление недоброкачественной репой.

- Граждане! – Воззвал Сашка. – Вы поняли? На базаре продается злокачественная репа, употребляя, каковую в пищу можете запросто отравиться и помереть, как вот этот вот помер…

Вася-Лопушок, услышав последние слова, смолк и вытянувшись сложил руки на груди. Толпа благоговейно затихла, и мужики стали снимать шапки.

- Оне еще дышат… – раздался испуганный шепот.

- Это ненадолго. – Успокоил Сашка. – Агония.

И под аккомпанемент вжившегося в роль Гуляша провозгласил,

- Граждане, не покупайте репу у Димона Третьего! – потом обычным голосом заключил: – А этого, я сейчас в морг отведу.

Помог подняться Васе-Лопушку и повел его за угол, Гуляш вился вокруг них и, оглядываясь на безмолвную толпу, убедительно подвывал. Вася же Лопушок, тоже отлично вжившийся в роль, тряс головой и хромал, то на одну, то на другую ногу.

Зайдя за угол Дома крестьянина, Сашка стащил со свой головы колпак и сказал:

- Ну, хватит придуряться, теперь пойдемте, глянем, как у Димона торговля идет.

Сперва, выглянув из-за угла, они некоторое время наблюдали, как расходится толпа, затем вернулись к овощным рядам.

- Это и называется бизнес? – спросил Гуляш.

- Это называется страшная месть! – ответил Сашка.

- Понимаю, понимаю, – забормотал Гуляш, – сейчас его там, это самое… разгонят.

Бедные музыканты спрятались за бочками с огурцами и стали смотреть, как красный от злости Димон Третий объясняется с покупцами. Оттуда доносилось:

- … Отчего товар не сертифицированный продаешь?..

- … Да пошли вы все!..

- … Где справка с санэпидстанции? Сволочь!

- … Да пошел ты!..

- … Куда-а?!

- … Туда, куда одним лишь таможенным чиновникам заглядывать дозволяется!

- … Куда? Куда?

- … Жопой резать провода!

- … Граждане, он еще и хамит, вы слышали?!

- … Да пошли вы!..

Скоро там начали махать руками, и происходящее скрылось за поднявшейся пылью. Слушать же надоело.

- Вот здорово! – восхитился, наконец, Вася-Лопушок и простодушно добавил: – Только мы с этого что имеем?

- А ничего. – Легко ответил Сашка. – Ничего кроме удовлетворенного чувства собственного достоинства и восстановленной справедливости.

- Это, конечно, да, – грустно согласился Вася-Лопушок, – только вот покушать, как следует нам все равно не на что.

- Брось, Васька, – сказал Гуляш, – мы сейчас концертик дадим, потом и покушаем.

Вася-Лопушок как-то недоверчиво хмыкнул, однако возражать не стал.

- А ты, Сашка, поучил бы и меня бизнесу, – попросил Гуляш, – вдруг пригодится.

- Да раз плюнуть! – Сказал Сашка.

Они двинулись вдоль рядов вглубь базара, и Сашка принялся подробно объяснять Гуляшу смысл Димоновой спекуляции. Надо отметить, что понятливый, когда не надо, пес, все никак не мог вникнуть в простейшую махинацию и, постоянно переспрашивал. Очевидно, что под бизнесом, он имел в виду что-то другое.

- Стойте. – Вдруг сказал Вася-Лопушок. – А ежели нас узнают? Скажут еще, мол, только что померли, а уже поют!

- Да, да, – спохватился Гуляш, – надо принять меры.

Меры были принятые такие; Вася-Лопушок одел Сашкину куртку: Сашка же взял его сумку, а Гуляш закрутил хвост в кольцо и поставил торчком уши, доселе болтавшиеся. Замаскировавшись подобным образом, они продолжили свой путь.

Наконец друзья вышли на базарную площадь – обрамленную лотками, ларьками и минимаркетами пространство, предназначенное для митингов, собраний и прочих культурно-массовых мероприятий. Гуляш с видом знатока осмотрелся по сторонам и коротко распорядился:

- Здесь. Начинай, Васька.

Вася-Лопушок достал из сумки свою брелку и, затравленно оглядевшись, заиграл плясовой мотив. Веселый-превеселый. Гуляш выволок из этой же сумки потрепанную шляпу и положил ее перед Васей, а сам сел у его ног с видом серьезным и задумчивым. Сашка, поскольку он еще не входил в состав этого славного ансамбля, отошел в сторонку и стал гадать, какой резонанс вызовут эти двое.

Вскоре вокруг бедных музыкантов собралось немалое количество праздных личностей – любителей послушать за малую плату чего-нибудь таковенькое. Правда, денежки за Васину игру кидать в шляпу они не спешили.

Вася-Лопушок еще дудел некоторое время, потом вдруг оборвал свой наигрыш на полуноте, отдулся и крикнул:

Граждане праздные,

Мы не заразные!

Подходите, любезные,

Слушать песни полезные

О том, да о сем,

Мы сейчас вам споем.

Грошик кинете медный,

Мы на него пообедаем.

На золотой дублон

Устроим ба-альшой гулевон!

Будем пиво пить,

С сушенными карасями!

Прикажем себя накормить,

Копченными поросями!

Браги чан разопьем,

И всех вас позовем!

Вот!

Толпа захлопала в ладоши. Гуляш, переждав поощрительные аплодисменты, вполне профессионально объявил:

- Песня. Бездомного пса.

Затем, не оборачиваясь, отмахнул Васе хвостом: начинай, мол. Вася-Лопушок обречено вздохнул, закатил глаза и заиграл медленный и печальный мотив. Гуляш поднял морду к небесам и, не дождавшись, пока Вася доиграет вступление, громко взвыл; не в лад и в поперек такта. Толпа вздрогнула от неожиданности, но потом ничего, стала слушать. Гуляш выл старательно, даже слезу пустил, а вот Вася-Лопушок постоянно сбивался. Ну невозможно же играть правильно когда воют под руку! Все-таки экмелика, то есть безладовое пение, и мелодический минор вещи плохо совместимые.

Сашка с интересом ожидал, чем же все это кончится, и следил за окружающими лицами, на которых по очереди отражались: сперва неловкое смущение, потом легкое недоумение плавно переходящее в тяжелое непонимание и, наконец, откровенное возмущение, а не за дураков ли нас держит этот кабыздох. Кабыздох вовремя почувствовал момент, за которым незамедлительно и с огромной скоростью последуют гнилые помидоры, и прекратил. В негодующей тишине прозвучал  его притворно-виноватый голос:

- Мужики, извините, я второй куплет забыл…

Сашка, не ожидавший такого забавного поворота, улыбнулся. Также и слушатели, оценили бы шутку весьма высоко, если бы не один, лишенный чувства юмора, выкрикнувший:

- Ну ты, чо, в природи-и! Слова выучить не можешь?

Гуляш вздрогнул и съежился, мужики же и бабы уже разведшие ладони для бурных аплодисментов, одумались, и хлопать не стали. Не полезли они и в карманы за мелочью.

- А и верна-а, – зловеще протянул кто-то, – что же ты это, а?

- Братаны, в природи-и, я же в правду! – продолжал орать лишенец, – я же этих, который раз слушаю, в каждый раз, в природи, этот блохастый слова забывает! Ну сколько ж можно ж? В природи-и!

Толпа зароптала и, клубясь негодованием, стала надвигаться на бедных музыкантов. Раздались гневные выкрики:

- Бей халтурщиков!

- Сейчас мы вас правильным словам поучим!

- Ишь халява! Кем бы ни работать – лишь бы не работать!

- Ну вы-ыи в природи-и!

Гуляш испуганно вертел башкой, а Вася-Лопушок спокойно убрал свою брелку в сумку и крикнул:

- Сашка, тикаем отсюда! Сейчас нас гнобить будут!

И точно, возмущенная толпа тут же кинулась на бедных музыкантов и несдобровать бы замешкавшемуся Гуляшу, если бы вырвавшийся вперед Сашка не подхватил его за холку. Тикать пришлось через весь город. Едва выбежав с базара, Сашка выпустил Гуляша, и теперь тот чесал впереди всех, держа шляпу для подаяний в зубах. Сзади слышался дробный топот, улюлюканье и обидные выкрики:

- Эге-гей, в природи!

- Композитор, спиши аккорды!

- Врешь! Не уйдешь!

- Дзержи яго! Бери яго! На Лупянку их!

На окраине города погоня, наконец, отстала, но Вася с Гуляшом и не думали останавливаться, так и драпали, пока не выскочили на берег Синего моря. Там Гуляш выплюнул шляпу и, тяжело дыша, сказал набежавшему Сашке:

- Все очень просто; здешний народ не дорос еще до понимания высокого искусства.

- Хорошо бегаете. – Прокашлял Сашка.

- Тренировочки. То есть репетиции, – объяснил Вася-Лопушок, – причем регулярные.

- Да-а, – Сашка сел на песок, – хороший у вас номер; мне понравился. Финал особенно.

- Правда? – спросил Гуляш.

- Это Сашка шутит, – ответил ему Вася-Лопушок.

Он-то Сашкину иронию прекрасно понял и ему было неловко перед новым другом за базарную лажу. Сашка же, со своей стороны, давно догадался, что друзья его, не сколько музыканты, сколько бродяги и попрошайки, поэтому, скрутив себя, чтобы не высказать заветного, мечтательно молвил:

- Эх, гитарку бы мне. Я бы весь ваш базар на уши поставил. – Немного подумал и добавил: – А лучше бы лом…

Вася-Лопушок сожалеюще развел руками и, сев рядом с Сашкой, сказал:

- Был у меня раньше ломик монтировочный, удобный такой…

- Ну и где же он? – Поинтересовался Сашка.

- Отняли… – вздохнул Вася и зачем-то почесал поясницу, затем пригорюнился и стал глядеть, как садится солнце в море.

Впрочем, любоваться можно было не одним только закатом.  К примеру, очень оживлял пейзаж, какой-то полотняный дед, который, громко пыхтя, в одиночку тащил из моря невод.

- Пойти помочь что ли? – задумчиво спросил сам себя Вся-Лопушок. – Может чего пожрать отломится.

Встал и пошел, оступаясь в песке, к деду на помощь. Сашка с Гуляшом переглянулись и нехотя потянулись за ним.

Однако помощь деду не понадобилась. Когда наши друзья подошли к нему, тот стоял с крайне задумчивым видом, держа в руках маленькую желтенькую рыбку, а у ног его горой высилась перепутанная сеть, в которую прихотливо вплелись буро-зеленые водоросли, те самые, каковые одно время нам пытались навязать в качестве деликатесного пищевого продукта.

- Здравствуйте, дедушка. – Сказал Вася-Лопушок. – Бог помощь!

- Здравствуйте, сынки, – ответствовал дед, разглядывая из-под кустистых бровей подошедшую компанию.

- Каков улов? – Степенно спросил Вася-Лопушок.

- Да вот. – Дед показал рыбку.

- А может тебе ушишку сварить помочь? – снова спросил Вася, – у нас и котелок есть.

- Не надо, – сказал дед, – это не для еды рыбка-то.

- А нам уже, дедушка, все равно. – грустно сказал Вася-Лопушок, потупляясь, а Гуляш поинтересовался:

- А для чего ж она такая, золотая?

- Как это для чего? – Удивился дед. – Не видишь что ли?

И кивнул в сторону. Там, в сторонке, лежали два корыта, одно старое, проморенное, с трещинкой в торце, другое свежеостроганное. Чистенькое и беленькое.

- Не понял, – сказал Гуляш, – аквариум, что ли в корыте?

- Нет, конечно, – улыбнулся дед. – Старуха, вишь ты, совсем запилила; дай да подай ей новое корыто. Пришлось вот Золотую рыбку поймать, да и попросить.

- А-а! – Догадался Гуляш, – Это для исполнения желаний.

- Ну, да. – Кивнул головой дед и собрался уже кинуть рыбку в море, как Вася-Лопушок заволновался:

- Погодите… а я… а мне… то есть, можно нам?

- Ну, попробуйте. – Сказал дед и протянул Золотую рыбку Васе.

- Васька, стой! – Крикнул вдруг Сашка. – Не делай этого!

Вася-Лопушок испуганно отдернул от рыбки руку и повернулся к другу.

- Чего не делай? – Спросил он.

- Не проси жратвы, – сказал Сашка, – это ведь все на раз.

- А чего еще-то у нее просить? – удивился Вася-Лопушок.

- Я знаю, – сказал Сашка, – дай мне.

Он решительно взял рыбку в руки и заговорил, как положено:

- Смилуйся, Государыня рыбка…

Золотая рыбка трепыхнулась в его руках и воскликнула:

- О! старый якорь мне в ж…жабры! Кого я вижу! Сашка-Музыкант, собственной персоной!

Сашка от неожиданности дернулся так, что чуть не выронил рыбку в песок.

- Осторожнее, бакен дырявый! – Завопила она, – думаешь, золотая, так все можно?

- Извини, – пролепетал Сашка, – ничего я не думаю…

- Оно и видно! Говори, что надо.

Сашка приободрился и начал деловито перечислять:

- Значит так: гитарку «Телекастер» полуакустику с MIDI-датчиком, процессор эффектов, MIDI-процессор, пару микрофонов шуровских, пультишко на четыре входа и комбик ватт, хотя бы, на сто…

- Все ли? – Саркастическим тоном спросила рыбка.

- … Ну, еще, натурально, гарнитуру, на все эти дела, да и реверок не помешает…

- Ага, реверок, значит. – Сказала рыбка. – Может еще чего-нибудь?

- Да, нет. Все вроде.

- Ну, получай! – Хихикнула рыбка.

В небе грохнуло и, на песок перед Сашкой шлепнулся целлофановый пакетик. Сашка, одной рукой держа рыбку, второй поднял щедрый подарок и с изумлением прочитал: «Струны гусельные. Альт. Завод-изготовитель «Роспружина».

- Это как понимать? – растерянно спросил он.

- А так и понимай, – ехидно сказала рыбка, – я же не из пустоты беру. И чтобы дать тебе все, что ты тут назаказывал, надо кого-то обездолить. Нету в мире халявы. За «все» и заплатишь «всем»… И потом, – тут рыбка сменила тон на задушевный и, как бы, приватный. – вот с этим, – рыбка махнула хвостом в сторону деда, – что будет, знаешь?

Сашка посмотрел на деда, на корыта, снова на рыбку и сказал:

- Ну знаю. В общих чертах.

- Вот и возьми себе в рассуждение, – продолжала рыбка, – кто много просит, тот всегда мало получит. А если и дать ему сразу много, то ценить он это не будет; потому что – легко пришло, так что в конечном итоге все равно все потеряет. Так что не обижайся, сухопутный, что тебе надо ты и сам найдешь, а что здесь не найти, я тебе уже дала.

Тут в небе снова громыхнуло и, на песок перед Сашкой упал еще один пакетик.

- А это вирбеля. Дефицит страшный. – Сказала рыбка и заерзала в Сашкиных руках, – Всё, отпускай в море, не о чем нам с тобой больше бакланить.

Сашка размахнулся и бросил Золотую рыбку в набежавшую волну.

- Спасибо! – Крикнул он ей вослед и поклонился.

- Эй, эй! – забеспокоился Гуляш. – А пожрать?

Он вбежал в воду по брюхо и заорал:

- Эй, кистеперая! Как насчет скатерти-самобранки?

Ничего не сказала на это рыбка, только хвостиком махнула, показала фигу и скрылась в пучине морской.

Оставшиеся на берегу пожали плечами и переглянулись; все трое, то есть четверо. Потом дед наклонился и стал сматывать свой невод на узловатый кляч. Вася-Лопушок сунулся помогать и, выдирая из сети водоросли, спросил:

- А нельзя ли, дедушка, у тебя переночевать?

- Можно, – откликнулся дед, только не нужно. Старуха у меня, понимаешь…

- Ну ладно, – легко сказал Вася, – в лесу переночуем, не впервой.

Гуляш нервно зевнул и проскулил:

- Опять не жравши.

- А тебе все бы лопать, – укорил его Вася-Лопушок.

- Да неплохо бы, наконец! – Сказал Гуляш и потрусил вдоль берега, тыкаясь носом в пучки сухих водорослей и разгребая лапами подозрительного вида кучи прибрежного мусора, оставленные на песке хлопотливым прибоем.

Сашка подтянул к себе старое дедово корыто и стал внимательно его разглядывать.

- Дедушка, – позвал он, не отвлекаясь от своего занятия, – отдай мне это корыто, а? Оно тебе, чай, уже ни к чему.

- Мне-то оно ни к чему, – сказал дед, взваливая невод на плечо, – мне-то ни к чему, а старухе моей как знать… а впрочем, бери, – великодушно разрешил он, беря второе корыто подмышку, – старухе скажу что потерял.

- А тебе-то оно к чему? – спросил Вася-Лопушок Сашку.

- Да так, – уклончиво ответил тот, – пригодится…

Когда все трое, то есть, простите, четверо вышли к дороге в город, дед остановился и, вытерев рукавом, пот со лба, сказал:

- Ну, мне туда, к старухе. Пойду, обрадую старую перечницу.

Сашка посмотрел на него и решился:

- Хочешь, дедушка, совет? – Спросил он и, не дождавшись согласия, продолжил, – ты сейчас приди домой и корыто это новое расколоти об свою старуху…

Это было очень бестактно, даже Гуляш это почувствовал и поджал хвост.

- Ну, обнеожидил ты меня, сынок. – Сказал дед, обиженно хмурясь.

Сашка, как бы извиняясь, прижал руки к груди и сказал:

- Поверь мне, так лучше выйдет. Иначе будет много всякого, результат же один – разбитое корыто. Что я тебе и предлагаю сделать сразу.

Дед насуплено молчал.

- Не веришь, – вздохнул Сашка, – а зря. Тогда сам увидишь. Извини…

Они неловко попрощались и тихо разошлись в разные стороны. Некоторое время наши друзья шли молча, потом Вася-Лопушок спросил:

- Зачем ты его так?

Сашка покряхтел и нехотя сказал:

- Да, нехорошо получилось… правду говорят: нет пророка в отечестве своем.

- А ты, типа, пророк? – спросил Гуляш.

- Ну, не то чтобы… просто я знаю, что с этим дедом будет. Да и рыбка намекала.

- Так ты и нам намекни, – попросил Вася-Лопушок, – а то неудобно как-то.

- Чего тут намекать, – сказал Сашка, – слушайте, если хотите.

И вот, следуя за своими приятелями в неизвестно куда, поведал им Сашка сказку о рыбаке и рыбке, которую, как выяснилось, он помнил почти дословно. Весьма заинтересованные Вася и Гуляш сказку слушали внимательно, лишь изредка восклицая: «Ну, ну!»  «А дальше?!» и только после того, как Сашка закончил повествование, а также сообщил все свои соображения по поводу, примечания и комментарии, Вася-Лопушок благоговейно изрек:

- Если все так и будет, то ты, Сашка, великой пророк. Только я, на месте деда, все равно бы не поверил!

- А он и не поверил. – Вздохнул Сашка.

Тем временем, дорога, по которой брели наши странники, зашла в еловый лес. Стало прохладно и сумрачно. Причем с каждой минутой становилось все сумрачней и прохладней, в то время, как тишина таковою не являлась. То и дело, где-то в чаще гукал филин или, может быть, леший, в кустах же копошились какие-то незлые звери, да попискивали вечерние птахи. Вдруг, прямо над головами наших друзей, раздался крик, вроде бы и птичий, наверху ведь, да только уж какой-то ни с чем не сообразный. Стремный какой-то. Вася-Лопушок и Гуляш, разом, как по команде, остановились, а Сашка, по инерции пройдя пару шагов, обернулся и спросил:

- Что такое?

- Все. – Сказал Вася-Лопушок, оглядываясь по сторонам, впрочем безо всякого испуга – деловито и спокойно.

- Что все? – Переспросил Сашка. – Заблудились?

- Да нет, просто Птица-Ёказдыбарой прокричала.

- Ну и что?

- А то, что идти больше нельзя.

- А если пойдешь, что тогда? – Продолжал спрашивать Сашка.

- А то, что можно на Ёкандрыбабая нарваться, – встрял Гуляш, – что ты, Сашка, какой непонятливый? Сказано; нельзя дальше идти, чего тут неясного?

Сашка пожал плечами и стал помогать Васе-Лопушку, собирать хворост для костерка. Темнело быстро и когда костер был разведен в лесу случился такой мрак, в который соваться не хотелось даже и по большой нужде, а не то что, опасаясь встречи с каким-то неведомым Екандрыбабаем.

На ночлег путники расположились под развесистым крэнбэрисом. Вася-Лопушок, подоткнув под голову свою сумку, уснул моментально, обнаружив тем самым отсутствие нечистой совести и привычку спать натощак. У Гуляша же сих похвальных качеств не оказалось, отчего он долгое время ворочался, принимался чесаться, поскуливал и все невнятно ругался в том смысле, что вот, мол, и рыбка была золотая, и саму ее не съели, и не догадались попросить у нее чего-нибудь съестного, или на худой конец пару мешков золотых экю… а то струны… кому они нужны и что это вообще…

В конце концов, Вася-Лопушок голосом сонным и благостным попросил его закрыть пасть и не вякать. Гуляш отпустил на волю еще пару плоских острот и заткнулся. Стало тихо и сонно…

Глава третья.

Люблю повеселиться, особенно нажраться

С двумя-тремя друзьями в грязи покувыркаться

Продолжение любимого стишка Гуляша.

Лес затаился и, до самого рассвета посапывал, причмокивал, покашливал и посвистывал, не нарушая тем самым ночной тишины. Только тянуло с близкого берега влажным туманцем, да бродил где-то в кустах озабоченный леший, да путались в еловых верхушках невостребованные людские сны.

Да вот и Сашка всю-то ноченьку не спал. Время от времени он подбрасывал в костерок хворост, чтобы было посветлее, и, отмахиваясь от любопытных комаров, мастерил из старого корыта гусли. Чудо-ножиком, который по мере необходимости являл из себя то стамеску, то тюбик с супер-клеем, то сверло, Сашка удалял с корыта все лишнее, конопатил щелки и сверлил в нужных местах дырки. Из мореной солнцем и волнами досточки, подобранной там же на берегу, Сашка выстругал деку и попытался, для пущей красоты, вырезать на ней в левом верхнем углу чей-то портрет, но получившаяся рожа вышла такой гнусной, что Сашка сам испугался. Торопливо содрав содеянное крупной шкуркой, он вырезал по периметру деки бордюрчик, тем и ограничился. Когда Сашка стал вколачивать вирбеля, в уже собранные гусли, выяснилось, что уже рассвело, комары куда-то сгинули, а проснувшиеся друзья с интересом наблюдают за его действиями, скуля и зевая изо всех сил.

- Это что это? – Спросил, наконец, Вася-Лопушок, поправляя двумя руками, едва не вывихнутую челюсть.

- А я знаю. – Похвастался Гуляш, глядя, как  Сашка, загадочно улыбаясь, примеряет к своему ящику струны.

- Ну, и? – спросил Вася-Лопушок.

- На яйцерезку похоже. – авторитетно завил Гуляш. – на большую яйцерезку, знаешь, месятку готовить.

Сашка счастливо засмеялся:

- Сам ты яйцерезка! Гусли это… Доставай, Васька, свою гунделку, сейчас настраивать будем!

Вася-Лопушок с готовностью выхватил из своей сумки брелку и залихватски сыграл туш, а Гуляш пропел, безжалостным образом переврав незатейливый мотив:

Ка-рова пернула слегка,

Убила черного быка,

Не поднима-я хвос-ти-ка!

Однако, оказалось, что настраивать гусли нечем. Нужен же ключ, а его-то и не было. Но, как говорится; голь на выдумку хитра. Помогло ключевое слово ключ, простите за тавтологию, просто Сашка тупо повторив несколько раз «Нужен ключ», вдруг вытащил из кармана связку ключей, подавляющее большинство которых, а если точнее, все кроме одного, были от несуществующих дверей, от забытых ворот, от сломанных замков и непонятно было, какие нелепые судьбы привели их в эту коллекцию. Сашка, выбравши самый здоровенный ключище с полым стержнем и с кованным узорным кольцом, положил его на камень и камнем же расплющил слегка трубку. Затем надел ключ на крайний вирбель и вставив в кольцо свой чудо-ножик, повернул. Струна издала звук, быстро превратившийся из хриплого трепетания в чистый тон.

- О! – Сказал Сашка. – Зашибись! Ну-ка, Васька, дай мне нотку… э-э… нотку «Си».

- Пожалуйста! – сказал Вася-Лопушок и дунул в свою дудку.

Гуляш принялся помогать настройке; подвывал Васиной брелке, не попадая, даже чисто случайно в нужный тон, при этом он утверждал, что это Вася неправильно дует, отчего и врет, командовал Сашке: «Выше… ниже… еще чуточку…», затем комментировал: «Перетянул!» или «Не играл давно и заиграл говно!» Короче, за пять минут так надоел, что увлекшиеся музыканты в один голос, весьма невежливо попросили его замолчать и заняться, наконец, своим делом. Пес обиделся и умолк.

Настроив последнюю струну, Сашка попросил замолчать и Васю-Лопушка, после чего несколько времени перебирал аккорды в полной тишине, затем остановился, вздохнул и громко запел:

О-ай марыоз, марыоз,

Не-а марыозь мынеа.

Не-а марыозь мынеа-а,

Моего коне-а…*

Вася-Лопушок прислушался и, уловив незнакомый доселе мотив, поднес свою брелку к губам и стал импровизировать, да так удачно, что аж у самого мурашки побежали по спине, а Сашка, поймав певческий кураж, продолжил далее:

Мояго коне-а-а,

Белогривава.

У мынеа жыена-а

О-ай ревни-ивая.

У мынеа жыена-а,

О-ай крыасавица.

Жыдеот мынеа-а домо-ой

Жыдеот печа-алится.

Еа вернусь домо-ой,

На закыате дыня.

Обниму-у жыену-у,

Напоею коне-а.

Закончив петь, Сашка не остановился, а продолжил играть тему, чтобы дать возможность Васе-Лопушку изгильнуться в соло, что тот охотно и сделал, весьма виртуозно и изящно. Сыграв умопомрачительную коду, Вася крикнул: «Всё!», затем шутовски раскланялся.

Музыканты церемонно пожали друг другу руки и весело расхохотались.

- Вот это уже что-то! – крикнул Вася-Лопушок. – Не то что, как бы, кое- что! Скажи, Гуляш!

Но Гуляш отчего-то не откликнулся и друзья, хихикнув по последнему разу, стали удивленно озираться. Несчастный и забытый пес сидел в сторонке под калиновым кустом и, свесив морду до самой травы, горько плакал.

- Гуляш, ты чего? – Спросил Вася-Лопушок и, когда пес не отозвался, подошел и сел с ним рядом.

- Гуляш? – Снова позвал его Вася и, обняв за холку, попытался заглянуть другу в глаза, но Гуляш всхлипнул и гордо отвернулся.

- Да ты хоть объясни, что случилось-то? – Виновато заговорил Вася-Лопушок. Оттого, знать, виновато, что не нужны ему были какие-то объяснения; и так все понятно.

- Дя-а, – прогнусавил Гуляш, возя лапой по заплаканным глазам, – вон у вас как клево получается. На хрена, скажите вы теперь, нам этот Гуляш… А

* Искаженные слова известной песни – это всего лишь попытка передать сермяжный  (кондовый, посконный) акцент, присущий некоторым непрофессиональным певцам из провинции.

ведь у меня тоже душа музыканта-а-а…

Пес снова заревел, словно Царевна-Несмеяна, прости Господи.

- Да прекрати ты, с чего ты взял, что мы тебя бросим? – Еще виноватей забормотал Вася-Лопушок и бросил умоляющий взгляд на Сашку.

Сашка же пожал плечами, мол, а я чего? Потом вдруг спохватился и просиял:

- Слушай, Гуляш, а ты стучать умеешь?

- Кому-у? – Прохныкал тот.

- Не кому, а на кого… Тьфу! По чему!

- Как это?!

- А вот!

С этими словами Сашка схватил Васину сумку и вытряхнул из нее все содержимое себе под ноги.

- Так. Та-ак… для этого нам понадобится котелок…

Сашка подобрал посудину и пару раз щелкнул по закопченному днищу. Вася-Лопушок хотел, было что-то сказать, но промолчал.

- А вот это тебе нужно? – Спросил Сашка, встряхивая квадратный кусок кожи.

- Это замша, – пискнул Вася-Лопушок, – Лапоточки новые хотел…

- Перебьешься. – Сказал Сашка, примеряя кожу к котелку. – В сапогах походишь.

Вася-Лопушок вздохнул и, потрепав Гуляша за ухо, стал наблюдать, как кухонный причиндал и несбывшиеся лапти медленно, но верно, превращаются в барабан. Для этого Сашка вырезал из куска кожи круг, чуть большего диаметра, чем котелок, и натыкал в нем по окружности дырок, в которые продел бечевку. Затем, получившиеся петли собрал на днище и, вставив в них палку, закрутил, отчего кожа на котелке сильно натянулась.

- Во! – Сказал довольный Сашка и несколько раз стукнул по получившейся мембране кулаком, на что котелок отозвался утробным рокотом. – Барабан, типа тамтам!

Затем любовно оглядел еще одно изделие рук своих и, поставив его перед крайне заинтересованным псом, предложи:

- Давай, Гуляш, попробуй.

Гуляш некоторое время вертел барабан, внимательно его, разглядывая, обнюхал, только что не облизал, потом замер, положив на мембрану лапы и вдруг, тряхнув башкой, выбил вполне сносную дробь.

- Ат-тлично! – Сказал Сашка. – Ну-ка, еще чего-нибудь.

- Нет-нет! – заговорил повеселевший Гуляш. – Вместе, давайте вместе! Вот эту вот… что вы сейчас пели?

Сашка с Васей-Лопушком переглянулись и взяли наизготовку свои инструменты.

- Итак, сказал Сашка, – повнимательней, не торопясь, на три четверти…

- Спот-стоп-стоп, – Гуляш поднял вверх лапу, – секундочку! На три… чего?

- На три четверти. – Повторил Сашка и объяснил, – в темпе вальса.

- Ы??

- Ты, Сашка, попроще говори, – сказал Вася-Лопушок и, поворотясь к Гуляшу, растолковал: – В темпе вальса означает в ритме «бум-кля-кля». Доступно?

Гуляш уже с середины фразы закивал:

- Я все понял, можете не продолжать.

- Итак, – снова сказал Сашка, – внимание… – и, выдержав небольшую паузу, скомандовал, – рупь, семнадцать!

И в прошлый раз спелась песенка на славу, а уж с ударными, только ну! Вопреки ожиданиям бестолковый пес ничего не перепутал, вступил вместе со всеми и закончил со всеми вместе. Почти. То есть, когда все смолкли, он выкрикнул: «Ча-ча-ча!» Ну, это ничего.

- Ну что, робя? – Сказал Гуляш, приняв похвалы коллег как нечто само собой разумеющееся. – А не пора ли нам, робя, вернуться на базар?

- Так, – сказал Сашка и поднял руку, – минуточку внимания…

Когда друзья посмотрели на него, продолжил:

- Значит так, во избежание недоразумений предлагаю следующее: на должность главного руководителя и дирижера вокально-инструментального трио под названием «La Budda» назначить меня. Возражения имеются?.. Возражений нет. Стало быть, далее – мои требования; никакой самодеятельности, – Сашка строго поглядел на Гуляша, – это к тебе, в первую очередь, относится. Никаких песен бездомного пса, понял?

- Понял, маэстро, понял, – закивал головой Гуляш, глядя на Сашку подобострастными глазами, – как не понять, шеф. Полностью с вами согласен.

- Так-то вот. – Сказал Сашка беря гусли свои новодельные подмышку. – а теперь пора и на базар.

- По-ра. – Вздохнул Вася-Лопушок, собирая барахло свое обратно в сумку. – Жрать охота, мочи нет.

Гуляш молча и чинно положил барабан в кучу Васиных манаток, мол, там и было.

Однако Вася стоял за справедливое распределение обязанностей.

- Нет уж, браток, – сказал он, – твой теперь инструмент, ты и неси.

- Я собственно и не против, – сказал Гуляш, – но как?

- А вот как, – отвечал Вася-Лопушок, – дужку котелочную в зубы и вперед.

Таким образом, было достигнуто сразу две цели. Счастливое избавление от всяческих комментариев по поводу и без и, опять же – при деле пес. Когда вышли на дорогу Вася-Лопушок сказал, глядя на Сашкины гусельки:

- Так вот они какие, эти струны.

- Да-а, – откликнулся довольный Сашка, – это они. Здорово, правда?

- Конечно здорово! – радостно согласился Вася-Лопушок. – Надо же, такая простая вещь, а как звучит.

- Во-от! – Сказал Сашка. – Как же ты такой простой вещи и не знал?

- А что такого, – Вася-Лопушок почесал в затылке, – что такого, я еще в том возрасте, когда каждый день что-то новое узнаешь.

Гуляш, трусивший рядом, что-то вякнул. Друзья посмотрели на него, но продолжения не дождались; пес только вращал глазами, да ушами елозил.

Далее приятели разговорились без помех; сперва о музыке; Сашка увлеченно рассказывал о гуслях, гитаре, вообще о струнных, потом, совершенно естественно, разговор перешел на женщин, потом на куриц вообще и способах их приготовления. О преимуществах фазана тушенного, перед фазаном, запеченным в перьях, они спорили с жаром до тех самых пор, пока на горизонте не показались городские палисады. Здесь путники решили устроить привал. Когда же сели на обочину, Гуляш выплюнул дужку и, сглотнув слюнки, сказал:

- Кстати, Сашка, если нужен лом, то я знаю, где взять.

Сашка немного подумал, прищурил один глаз, потом сказал:

- Не надо. После, разве что.

- А какой песней мы продолжим свое сегодняшнее выступление? – Спросил Вася-Лопушок.

- А вот…

Сашка взял наизготовку гусли и, проиграв вступление, состоявшее из четырех тактов в ритме «бум-кля-кля», запел:

Эприходи ко мне Гылафира,

Эя намаялси один.

Эприноси кусочек сыра…

Тьфу, блин…

Сашка оборвал свою игру, нехорошо выразился и резюмировал:

- Все, о жратве больше ни слова!

Друзья замолчали. Других тем для разговора, почему-то не находилось и в компании установилась тишина, которая каждому показалась какою-то своею стороною. Васе-Лопушку она явилась в образе затишья перед бурей, Сашке напомнила о величии вечности и о суетности почти всех человеческих вожделений. Что представилось Гуляшу, сказать трудно, но и тот притих; устроив морду между передними лапами, закрыл глаза и не выказывал ни малейшего желания высказаться.

Однако скоро эту тишину нарушил непонятный скрип. Друзья встрепенулись и, отряхнувшись от нелегких мыслей, поглядели на дорогу. А там, по направлению из города, неспешно двигалась телега, на облучке которой, вопреки обыкновению, никого не было, только сзади торчали две ноги обутые в лапти. Одна портянка размоталась и хлопала на ветерке, словно капитулянтский флаг над башней. Телегу влекла унылая лошадь. Увидев наших путешественников, она остановилась и нерешительно заржала.

- Надо посмотреть, что ли… – то ли спросил, то ли просто сказал Вася-Лопушок и двинулся к телеге.

Сашка с Гуляшом последовали за ним. В телеге лежал, раскинув руки крестом, пожилой дядька. Лицо его было закрыто соломенной шляпой, из-под которой торчала борода веником. Все карманы дядькиного балахона были вывернуты наизнанку. От одного же, потайного, что на портках, осталась вообще одна дыра с обожженными краями.

- Во как денежки карманы-то жгли, – завистливо сказал Вася-Лопушок, – нам бы так.

Сашка снял с дядькиного носа шляпу и присвистнул:

- Так вот это кто!

- Точно, – сказал Вася-Лопушок, он, философ. Морда только драная.

Гуляш, вскинувши передние лапы на тележный борт, пригляделся и сказал:

- Подвез-таки, кого-то неблагодарного. Лучше бы нас.

Дядька открыл здоровый глаз и, мутно оглядев наших друзей, дурным голосом пропел:

Эай, ямщик, гони-ка к «Яру»

Не жалей, блин, лошадей…

Лошадь, впряженная в телегу, испуганно вздрогнула и переступила ногами.

Сашка положил шляпу на место и дядька смолк. Друзья переглянулись и, не говоря больше ни слова, втащили дядька на телегу, чтоб ноги не болтались на весу, повернули его на бок, а то мало ли что, и подпихнули сенца под голову. Карманы предусмотрительно заправлять не стали; пусть все видят сразу, что поживиться здесь больше нечем. Потом Вася-Лопушок похлопал лошадь по шее и сказал:

- Ступай, лошада, коли дорогу знаешь.

Лошадь покивала головой и повлеклась далее. Когда тележный скрип пропал за поворотом, наши страннички подобрали свои манатки и тоже повлеклись навстречу судьбе. То есть в город, а еще точнее, на базар.

«… Если считать, что в жизни человеческой ничто не случается, как бы, зря, – думал Сашка, шагая чуть впереди своих спутников, – то эта встреча должна что-то обозначать. Интересно, что же? Или это тонкий намек, или предупреждение, или же просто испытание объявленной вслух своей добропорядочности? Этакая проверка на вшивость… хотя-а… что тут проверять; и в карманах у мужика пусто и телега пуста. А ежели была бы не пуста? Ежели бы там были, к примеру, каравай хлеба и ба-альшой шмат сала… нет, лучше окорок. Копченый, такой, свиной окорок! Э-эх! Вот поурчали бы!»

Что примечательно; Вася-Лопушок в это самое время думал то же самое, теми же самыми словами и случись им в этот момент говорить вслух, добавил бы только, что, скушав окорок, необходимо было бы дождаться, пока крестьянин проспится, и взять у него адресок, чтоб отдать все съеденное с первой же получки. А Гуляш бы уточнил, не будь котелка у него в зубах; не отдать надо, а пообещать отдать, все равно, это почти одно и тоже.

Размышляя подобным образом, друзья незаметно вошли в город и, совсем уж, нечувствительно оказались на базаре, на той самой площади, откуда вчера пришлось так позорно удирать.

- Тю-у! Вы только посмотрите, кто к нам пожаловал! В природи-и!

Давешний лишенец, приняв позу человека впервые ловящего курицу, стал приближаться к Гуляшу:

- Ну ты чо, в природи-и, слова выучил?!

Гуляш выплюнул дужку и, отступив на шаг, сказал, немножко нервно, но с достоинством:

- Ну-ка, пакши…

- Не понял?

- Пакшонки, говорю, убрал быстро!

Лишенец послушно убрал руки и недоуменно выпрямился:

- Граждане, да он что, оборзел? В природи-и!

Граждан вокруг уже была целая толпа, и одни уже засучивали рукава, другие еще только потирали ладоши. Гуляш, стараясь не обращать внимания на слишком серьезные лица окружающих, сказал, обращаясь к друзьям-музыкантам:

- Ну что, коллеги, здесь работаем?

- Да. – Сказал Сашка и, сообразивши, что не стоит тянуть время шутками- прибаутками, скомандовал, – Приготовились… рупь, семнадцать!

Песню про мороз сперва сыграли просто так, потом на бис, затем по просьбе трудящихся еще два раза. И с каждым разом строгих лиц в толпе становилось все меньше, а серебра в шляпе, вовремя выставленной Гуляшом, все больше. Лишенец стоял перед музыкантами на коленях, заламывал руки и плакал навзрыд:

- Бр-рателло! Мурку! Век воли не видать!

Сашка крикнул:

- Гуляш, «Мурку»! В ритме… э-э, как его…

- Маэстро: я все понял, можете не продолжать!

«Мурка» в исполнении трио «La Budda», сорвала бешеный аплодисмент вкупе с невероятным коммерческим успехом. Зареванный лишенец, схватив Васю-Лопушка за грудки, орал дурниной:

- Чувак! Прости засранца! Пр-рости-и… век воли не видать!

Бедный Вася отчаянно вырывался, но не тут-то было.

- Хочешь, ну дай мне в морду! Ну дай, я свинья, я заслужил! – вопил лишенец.

В это время из ликующий толпы слушателей выбрался слегка потрепанный Димон Третий и обратился к Сашке с такими словами:

- Командир, а потешь-ка душу трепетную, торгованскую, сыграйте еще что-нибудь такое же, душевное…

Сашка прищурил один глаз и быстро оглядел Димона с головы до ног, затем резюмировал увиденное:

- Торгован, что тать, ходит с ножиком, любит распевать про острожное.

- Точно, – подтвердил Димон Третий, – нам бы про Таганку чего-нибудь.

Сашка покивал головой, но вместо того чтобы скомандовать друзьям, – Таганку! В ритме марша, – крикнул, обращаясь в толпу:

- Кода! То есть, ша! Обеденный перерыв.

И поворотясь к Димону Третьему добавил:

- Кто платит деньги, тот заказывает музыку. И наоборот. Доступно?

Димон Третий кивнул и, оглядевшись по сторонам, зашептало, наклонившись доверительно к Сашке:

- Музыканты желают отдельный кабинет? Сауну, девочек?..

- Музыканты желают пожрать. – Громко сказал Вася-Лопушок, пересыпая мелочь из шляпы в карман. – Пожрать чего-нибудь попроще, попить чего послаще. И никаких отдельных кабинетов, мы демократы, в природи-и.

Димон Третий подобострастно хихикнул и сказал:

- Таков значит, ваш райдер. Разрешите исполнять?

- Валяй. – Разрешил Вася-Лопушок.

- Только насчет Таганки, не забудьте, пожалуйста. – шепнул Димон Третий напоследок и скрылся в толпе.

Вася-Лопушок посмотрел ему вслед и обратился к Сашке, который вовсю раздавал желающим автографы, с вопросом:

- А не пройти ли нам уже в кабак?

Сашка кивнул и крикнул окружающим его поклонникам:

- Все! До новых встреч в эфире! Следите за рекламой.

Сунул гусли подмышку и сказал:

- Пошли что ли. Какой кабак тут у вас самый лучший.

- Какой лучше не знаю, – сказал Вася-Лопушок, – один тут у нас кабак-то. «Три поросенка» называется.

Друзья двинулись к выходу с базара. Толпа слушателей послушно подавалась в стороны, давая проход идущим музыкантам. Как только они проходили слушатели, и поклонники смыкались и шли за ними. Через пару минут на площади остался один лишенец. Он лежал ничком в самом центре и слабо всхлипывал.

Перед роскошным крыльцом кабака уже стояла наспех сколоченная будка, по образу нужного сарая, отличие состояло лишь в том, что дыра в этой будке была не в полу, как в нужнике, а в стене. Из этой дыры выглядывала некая хитрая морда и выкрикивала:

- Только у нас! Всемирно известные!!

Эти же слова были напечатаны крупными буквами на плакате, прибитом как раз над хитрой мордой. Там было еще что-то; мелкими буквами и непечатно, но друзья наши читать это не стали, а взошли прямо на крыльцо. На крыльце, загораживая двери, стояли два лицекрута, на местном жаргоне – пришибалы. Пришибалы, одетые в пятнистые рубахи и порты, поигрывали кулаками и, недобро щурясь, поглядывали на толпу, выстраивающуюся в очередь перед будкой. Завидев наших музыкантов пришибалы, едва не стукнувшись лбами, распахнули двери в кабак и, сотворив на небритых лицах подобие улыбок, встали по обе стороны по стойке «смирно».

В глубине пустого обеденного зала Димон Третий о чем-то шептался с хозяином заведения. Хозяин потирал ладони и согласно кивал. Димон Третий увидев, что наши музыканты в нерешительности топчутся у порога, растопырил руки и бросился к ним навстречу:

- Дорогие мои, что же вы стоите?!

Он обхватил Васю-Лопушка и Сашку за плечи и повлек их вглубь зала, к ярко раскрашенной эстраде.

- Вот самый лучший столик, для самых дорогих гостей, – приговаривал Димон Третий, – Инструментики вот сюда положите, здесь их никто не тронет, я посмотрю…

Вася-Лопушок взял Гуляша за шкирку и усадил его на высокий стул с колесиками и перекладинкой    впереди, после чего они с Сашкой плюхнулись в мягкие кресла.

- Благодарю вас, коллега. – Солидно сказал Гуляш и, задрав морду, стал ждать пока Димон Третий повяжет ему салфетку.

- Эй, любезнейший! – Димон Третий щелкнул пальцами, как заправский кабальеро.

У столика возник хозяин и, согнувшись буквой «зю»*, взял свой блокнот для принятия заказов наизготовку.

- С чего начнем? – Спросил Димон Третий у музыкантов.

- А что есть? – сипло спросил Сашка.

- Месятка «Оливье». – Сказал хозяин, делая знак официантам.

- Для начала месятки. – Прохрипел Вася-Лопушок.

- Сколько? – Спросил хозяин. – Три?

- Таз. – Ответил Вася-Лопушок.

Димон Третий подобострастно захихикал обращаясь к хозяину:

- Понял, любезнейший? Тазик месятки…

- Не тазик, а таз. – Поправил Сашка.

Хозяин черкнул в блокноте и спросил:

- Что дальше?

- Холодцу!.. – Пискнул Гуляш и закашлялся, подавившись слюной.

- Холодцу тоже таз? – Серьезно спросил хозяин.

- Нет. Холодцу корыто. – Еще более серьезно ответил Сашка.

- Понял, понял… – бормотал хозяин, черкая в блокноте.

- А вот и «Оливье»! – захлопал в ладоши Димон Третий.

У стола появились три официанта; один с натугой взгромоздил на стол таз с месяткой, другой водрузил рядом корзину с хлебом, третий хотел было поставить поднос с четвертной бутылью темного стекла и без этикетки, но Димон Третий схватил бутыль и понюхал горлышко. Хозяин тут же покраснел и дал пинка официанту:

- Что ж ты, голубчик, меня позоришь? – Грозно спросил хозяин.

Голубчик тут же исчез и через две секунды появился с другой бутылью точно такой же, но запыленной.

- То-то! – сказал довольный Димон Третий.

- Горяченькое когда подавать прикажите? – Спросил хозяин.

- Сию минуту! – Прочавкал Сашка.

Из кухни показались два официанта несущие корыто с холодцом, завидев которое Гуляш заскулил и задергался:

* Буква «зю» пишется так – $.

- Мне, мне! Сюда ставьте!

- А вот и горяченькое! – Снова захлопал в ладоши Димон Третий. – Фирменное блюдо под названием «Гулянка удалась», то есть три поросенка тушенные в красном вине и фаршированные маринованными корнишончиками.

На стол плюхнулась огромная сковорода, накрытая крышкой. Димон открыл ее и сморщился:

- В чем дело? – Тут же ревниво поинтересовался хозяин.

- Это разве три поросенка? – Спросил Димон Третий.

- Да, а  что? – Хозяин тоже заглянул под крышку.

- Это один поросенок на три части почиканный! – сердито сказал Димон Третий.

Хозяин возразил в том смысле, что это как раз три поросенка и будь они чуть больше, то назывались бы кабанчиками, и блюдо в меню было бы поименовано «Жизнь удалась».

- А то я поросят не видел! – Орал Димон Третий.

Впрочем наши музыканты не обращали на них никакого внимания, сосредоточившись на яствах. Наливали друг другу коньячку и, торопливо чокнувшись, восклицали:

- Прозит, маэстро!

- Такая же фигня, маэстро!

- Не пьянки ради, маэстро, здоровья для!

- Маэстро, а вот хренку-с?

- Спасибо, маэстро, я лучше горчички…

Димон же Третий продолжал разоряться, требуя добавки и «что за все уплачено» до тех пор, пока хозяин не догадался что-то шепнуть ему на ухо. Димон тут же смолк. Улыбнувшись вовсю жующим музыкантам, он сказал:

- Разрешите удалиться. Кушайте пока на здоровье, а концертик, как и договаривались, потом.

И хоть наши друзья, конкретно ни о чем таком с Димоном Третьим не договаривались, все равно согласно кивнули, не преставая жевать и чавкать со скоростью неимоверной.

Впрочем, через некоторое время скорость сия стала резко падать. Сашка, уже в третий раз, поймав, выпавший из зубов, кусок поросенка, оставил попытки запихнуть его себе в рот, откинулся на спинку кресла и жалобно сказал:

- Фф-у-у, не могу больше. Не лезет проклятый!

- Надо, надо, когда еще придется… – прошамкал Вася-Лопушок и сглотнув с видимым усилием, посоветовал, – ты его маслицем, он и проскользнет.

Но Сашка помотал головой и, отодвинув от себя сковороду, огляделся вокруг. Рядом с Гуляшом сидел, невесть откуда взявшийся, лишенец. Он умело намазывал псу бутерброды и, подавая, нежно приговаривал:

- Лопай, лопай, ровняй морду с жопой!

Гуляш сглатывал предложенное и, тряхнув в знак благодарности ушами, снова зарывался мордой в корыто.

Поворотившись назад, Сашка увидел, что обеденный зал уже доверху полон любознательного народу. Люди сидели за столами, на столах, на полу, висели на люстре и на стенах. И все внимательно молчали. Сашка неторопливо налил себе стакан коньяку и, подняв его, косноязычно провозгласил:

- За милых дам!

Зал коротко прошумел восторженным аплодисментами и снова стал слушать эту авангардную увертюру, состоящую из чавканья, чмоканья, цыканья, бульканья и стука ножей и вилок, а Сашка уже упакованный под завязку, справедливо полагая, что коньяк – та же вода, а вода, как известно дырку найдет, широко открыл рот и опрокинул туда стакан. Коньяк дырку и нашел, вернее дырки, да все не те, отчего пришлось долго гавриться, зажмурив глаза и зажимая рот, нос и, даже, уши. Тут набежал озабоченный Димон.

- Ну как? Все в порядке? – обеспокоено спросил он, – Как насчет концертика?

- На-армально. – Сказал Сашка, с трудом выбираясь из-за стола. – Сей секунд!

Однако сию секунду не получилось. Минут десять выковыривали сильно захмелевшего Гуляша из его хитрого стульчика. Гуляш же никак не мог понять, что от него требуется, и все брыкался, визжал, пытался кусаться и, цеплялся, чем попало за перекладинку стула. Когда все-таки вылезли на сцену и усадили пса за ударную установку, то Сашка, двигаясь, по какой-то странной параболе, к своему месту, чуть не своротил телевизионный монитор. Потом еще минуты три пришлось ждать, пока Вася-Лопушок сообразит, в какую дырку брелки надо дуть. Когда он, наконец, сообразил и дунул, то в получившемся звуке оказалось столько беспардонного цинизма, что даже Гуляш поморщился.

- Уй-я! – раздался в зале восхищенный возглас, – да они же совсем пьяные!

Димон Третий бегал внизу перед эстрадой и в волнении заламывал руки:

- Ну, ребятки! Ну не подведите! Столько бабла вложил!..

Сашка, вытянув губы дудкой, показал Димону успокаивающий жест, потом вскинул ладонь вверх и хотел, было поприветствовать публику помахав рукой, однако получилось, что ладонь его даже и не шевельнулась; вместо ладони повихлялось все тело. Едва не потеряв равновесие он схватился за микрофонную стойку и, притянув ее к себе, громко рыгнул. Затем, обведя огромный зал мутным взором, мрачно рек:

- Хайлоу – Вас приветствует группа под названием «La Budda»… Брассекшн представляет Василий Лопух!.. – по залу пронеслась варварская рулада страдающей брелки, – За барабанами – пес Гуляш!..

Тут раздался жуткий беспорядочный грохот и, под ноги Сашке прикатилась барабанная палочка. Он обернулся; в куче барабанов лежал, выставив лапы вверх, Гуляш и громко храпел. На сцену выскочили два ассистента и, быстренько насовав псу под ребра, усадили его за установку.

Сашка снова повернулся к залу и, после тяжкого раздумья, мрачно спросил:

- О чем это я?

Зал от души веселился.

- Сашка, брось! – Крикнули ему из первых рядов, – Пой, давай!

- Да! – Сашка подобрался и приободрился. – Сейчас мы будем петь, а вы будете хлопать, то есть, нет, не надо хлопать; лучше потрясите кошельками. Ита-ак, песня. Пузо лопни -  морда тресни! Русская, народная, блатная, хороводная!

Сашка вдарил в свои гусли, и запели они с Васей на два жирных голоса:

Цыганка с картами,

Дыарёга дальная,

Дыарёга дальняя,

Кыазенный дам,

Быть может стыарая,

Тюрьмыа центрыальная,

Мынеа парнишечку

Па новой жыдеот…

Вася-Лопушок смахнул слезы с глаз и поднес к губам саксофон:

B      E     F^# G    F^# E

Вуап – па – бу – па – бу – пам…

Зал восторженно взревел. В нем замелькали какие-то дурацкие огоньки. То ли спички, то ли свечки, то ли зажигалки. В такт музыке по залу стали прокатываться волны и мощно бить в бревенчатые стены кабака. Наконец те не выдержали такого напора и рухнули: явив взорам каменные стены столичной филармонии, увешанные, перекошенными от негодования, портретами великих…

Созрели вишни в заду

У дяди Вани

У дяди Вани, созрели вишни…

Сперва Сашка с Васею пели, как бы это сказать, внутренне стесняясь, что ли. Что-то непонятное не давало им развернуться в полный рост, но когда на сцену к ним выскочили девочки-припевочки и запели нежными голосками: «Блядь бу-уду, блядь бу-уду!» дело пошло на лад; сомнения сгинули напрочь, новый хмель немилосердно вдарил в и без того уже затуманенные головы и, распоясавшиеся музыканты, оторвали:

… Стыарюшка не спеша

дыарёгу перешла

ее остановил мильционер…

С самой сценой также происходили изменения: она раздвинулась в ширь и глубь, разноцветных софитов стало больше, а видеомонитор, в который уже не влезали отъевшиеся хари музыкантов, увеличился раза в четыре. На образовавшееся пустое место выбежали бесполые существа из балетной группы под управлением врага рода человеческого и стали совершать непристойные телодвижения на фоне пылающего занавеса.

… В семь сорок он приедет,

в семь сорок он приедет….

Вверху сцены, на специальном помосте, вихлялись оскаленные метелки, разогревая и так уже взведенную до упора толпу зрителей. От метелок шел пар и жуткий дух дорогой парфюмерии, смешанный с запахом рабочего пота и обыкновенного женского.

Время от времени Сашке становилось страшно от вида бездонной пропасти, до которой оставалось всего полшага и тогда торопливо думалось: «Все, хватит! Сейчас допою и уйду…» Но это быстро проходило и, вид беснующегося стадиона вселял в Сашку злорадное веселье и, упоение своей властью раздувало его гордыню до пределов космических.

- Плачь, скрипка моя, плачь! – Визжал Димон Третий и проваливался в какой-то люк, из которого в облаке синего дыма вылетал хоровод распущенных ведьм…

Вася-Лопушок сперва боялся, а потом перестал. Он просто поверил Сашке; ну как же, ведь Сашка такой умный, почто что гениальный, он столько знает и умеет, ему нельзя не верить… поэтому Вася поверил слепо, без оглядки и ограничений, раз и навсегда, словно прыгнув с огромной высоты в затяжной прыжок и летящий, глядя на приближающуюся твердь, он совсем не помнил о том что парашюта у него нет, не было и не будет, а вспомнив бы все равно не обеспокоился; он же верил Сашке… Со слезами счастья на глазах он внимал своему кумиру, готовый на все, по приказу своего кумира…. Отринув все сомнения и колебания прочь…

… Вот и Гуляш не ведал ни сомнений, ни страха, но по совершенно другой причине; сомнения вообще не были ему присущи, а теперь и вовсе; он словно бы оказался там, где должен был быть изначально. Неутомимо стуча по барабанам, отзывающихся тяжким гулом, он рычал в заплеванный микрофон:

…Шабаш! Шабаш! Шабаш!…

… Кипящая толпа, расшибая своих передних вдребезги, сносила напрочь ворота стадиона и растекалась по замершему от ужаса городу, переворачивая ларьки и машины, круша витрины и все, что было в ее силах сокрушить. Что сокрушить она не могла, то просто поджигала и плясала вокруг огня кукарачу, которую лабали наши музыканты…

К  ним подходил новый хозяин и Гуляш, как и положено порядочному администратору, собрав ушки на макушке в прическу под названием: «Чего изволите?», а, также почтительно согнувшись, выслушивал пожелания. Затем, мерзко хихикнув, кричал:

- Эй, коллеги! Старую песню о главном!

Делал неприличный жест, символизирующий это главное и, тут же подхватывал вслед за Сашкой, голосом сексуально озабоченного десятиклассника:

… Ах какая женщина,

ах какая женщина

мне б такую…

Все бы так нормально и шло, то есть сытно, курно, да пьяно, если бы на съемках одного из дорогущих клипов не узрел вдруг Сашка сэра Бонифация и Фиалку, невесть как попавших в массовку. Сначала Сашка ничего, подмигнул залихватски, крикнуть хотел: привет, мол, ходите сюда, но тут увидел он в глазах сэра Бонифация тако-ое… впрочем, если разобраться, то ничего особенного; горестное недоумение, огорчение и растерянность. В глазах же Фиалки стояли сердитые слезы. Так вот, этот незатейливый набор чувств по поводу Сашкиного положения подействовал не хуже нашатыря под нос. Сашка отшатнулся, как от пощечины, как от удара поддых, но странно; не почувствовал он обиды, за эту пощечину, а и глупо было бы, раз за дело, это он понял отчетливо. Сашка дал невероятного петуха, от которого лопнули два прожектора, упал на колени, закашлялся и заплакал. Новый хозяин отреагировал мгновенно, не успели еще осколки несчастных прожекторов упасть на пол студии: «Артисту коньяку, водки мне, прожектора заменить, зевак взашей!» Вонючий коньяк пролился на грудь, но только ухудшил положение, Сашка стал брыкаться, сучить руками и ногами, норовя попасть навалившимся на его ассистентам, если не по мордам, то уж куда попало. Тут же подлетела скорая помощь, потом ветеринарка, вызванная по ошибке, за ней менты, за ментами – городской поисково-спасательный отряд в полном составе, за спасателями, как всегда опоздав ровно на десять минут, столовая комиссия. И все стали уговаривать Сашку не ломать людям кайф, творя усугубеж, а продолжать концерт. Выпей, говорили они, выпей и забудься, ежели устал – отдохни; вот путевочки в санаторий «Красный холм», что на Канарах… И внял Сашка уговорам и выпил и забылся, почти. Только вот осталось что-то в груди, словно зазубренный нож в обколотой новокаином ране…

И все пошло как обычно: концерты, гастроли, экзотический отдых, деньги, водка, жратва… Казалось бы все благополучно, но что-то рушилось, рушилось, рушилось… и с каждым следующим рассыпавшимся в прах зданием таяла надежда, что все еще можно вернуть вспять. Когда Сашка выходил на сцену и хотел сказать Слово, то странным образом немотствовали уста и, уже не только нож в ране ощущал он, а камень на шее, и не просто камень, а мельничный жернов, который тянул и пригибал его, пока что, к земле.

Прекрасно осознавая, что только полневерного шага отделяют его от погибели, что стоит ему только споткнуться и упасть, как произойдет что-то страшное и не в силах больше выносить этот тихий ужас, Сашка отчаянно закричал:

- Помогите-е!

И тут Голос. Пришедший, как будто извне, но прогремевший колоколами во всем Сашкином существе:

- Кого это ты просишь помочь?

- Какая разница? – Простонал Сашка, борясь с притяжением преисподней.

- А такая, – ответил Голос, – что помочь человеку может только то во что он верит. Очень сильно верит. Вот твой друг тебе верил, и ты ему помог…

- Вы что, издеваетесь? – проплакал Сашка, – Ничего себе, помог!

- А что? большими людьми стали… Известными…

- Во что я верю? – Забормотал Сашка, – Во что? Что… Что мне поможет?

Голос, очевидно желая навести на нужное, подсказал:

- Люди?

- Да нет, что вы, что вы! Разве можно верить людям? Люди слабы.

- Тогда может не простые люди, а герои?

- Нет, герои все только губят. Я сам герой, знаю что говорю. Нельзя верить героям.

- Тогда звезды…

- Ах, да при чем здесь звезды?

- Ну как же; астрология, хиромантия, то, сё. Ты не веришь в астрологию?

- Не верю…

- Тогда-а – Голос стал вкрадчивым, – тогда может боги?

- … боги? – переспросил Сашка, – нет, не боги, но…

Спасительные слова «Господи помилуй!» готовы были сорваться с Сашкиных губ, как Голос торжествующе вскричал:

- Поздно! Поздно!

И упал Сашка на пустынный берег, где в сером войлоке рассвета метались стоны чаек, да шелестел дождь. И взвыл Сашка без голоса и заплакал Сашка без слез. Он лежал ничком на берегу странного моря, в котором вместо воды плескался страх и, в отчаянии, зарывшись лицом в песок, пахнувший нефтью, колотил кулаками по разбитой гитаре с роскошным мещанским бантом на грифе и германскими переводными картинками на деке.

Волны прибоя, подкатываясь к Сашкиным ногам, заставляли его съеживаться и замирать от ужаса, откатываясь же и ненадолго пропадая вдали, давали возможность обмануть себя, думая, что все это сон…

Последняя здравая мысль, мелькнувшая в, омраченном, Сашкином сознании была: «… Ни фига себе, срезонировало!..»

Глава четвертая.

Пили-ели, веселились

Протрезвели – прослезились

Или

Веселились, пили-ели,

Протрезвились – охренели.

Закон сохранения структуры

Гомеостатического Мироздания

Летящий тополиный пух начала лета, или же невесомые паутинки лета бабьего, а может, вообще, снежинки неприятно щекотали Сашкино лицо, но не было сил, чтобы поднять руку и закрыться. Или, хотя бы, почесать. Впрочем силы-то может быть и нашлись, непонятно было только где оно лицо-то. ясно что оно есть, а вот где – неясно. Может до него и не дотянуться.

Для начала Сашка решил открыть глаза и, с превеликим трудом их, открывши, ничего не увидел. Лишь спустя некоторое время он догадался, что не глаза это он открыл. Ни ум, ни душа никак на такую путаницу не отреагировали, то есть промямлили в один голос: «А и пусть!» и снова погрузились то ли в дрему, то ли непонятно во что, вокруг ничего не происходило, кроме легкого покачивания, поскрипывания и неимоверной вони. Последнее обстоятельство должно было бы раздражать, но отчего-то не раздражало. Снова вяло думалось: плевать, дышится и ладно. Сашка поднатужился и спросил:

- Ы-ы?

Не то, что именно это он и хотел узнать, просто все мышцы его лица были сведены таким образом, что иного и не произнесешь.

- Э-э? – откликнулся Вася-Лопушок, находясь, судя по всему где-то рядом и, вполне вероятно, будучи в подобном положении.

- Васька? – шепотом позвал Сашка. – Что это с нами?

Ответа долго не было, так что Сашка решил, было, что не вслух спросил, а в мыслях, однако когда он собрался переспросить, то Вася-Лопушок простонал:

- Кажется мы обожрались и чуть не померли… А может и померли….

- Как это? – Глупо спросил Сашка и снова стал ждать, когда Вася родит ответ.

- Да так, – сказал, наконец, тот, – съели много. И выпили.

- А дальше что? – Шепнул Сашка.

- У-у-у!… – Раздалось неподалеку.

Вася же Лопушок откликнулся после пятиминутного молчания:

- А ты разве не помнишь?

- Не все и с трудом.

- И ты не помнишь как орал со сцены: «Я знаю, что вам надо!», потом из расстегнутой ширинки достал это самое и махал как флагом?

- А сам-то, – после продолжительной паузы, сказал сконфуженный Сашка, – сам-то запамятовал разве, как в «Метрополитен» гонялся за концертмейстером и кричал: «Пани: разрешите вам впарить!»

- О, ужас! – Простонал Вася-Лопушок. – И догнал?

- Нет, убежал он от тебя…

После долго молчали под скрип телеги и хрип Гуляша, вспоминая подробности «славных» дней и, то, изумляясь, то, приходя в ужас, отбрыкивались от всплывавших из глубины памяти все новых и новых подробностей гнусных дел своих и прелестных слов.

- Ты видишь чего-нибудь? – спросил Сашка, терзаясь двумя последними вопросами: куда мы? и почему?

- Не-а. – откликнулся Вася-Лопушок. – Глаза заплыли.

- У меня, наверно, тоже. – Сказал Сашка и, помолчав немного, спросил, – и все же, как так получилось, что мы, такие знаменитые оказались в … в жопе мы что ли?

- Все очень просто, – нескоро откликнулся Вася-Лопушок, – люди увидели, что быть музыкантом легко, не пыльно и прибыльно и ринулись в шоу-бизнес, отчего у нас появилось огромное количество конкурентов, и мы не выдержали; вышли, так сказать, в тираж.

- Вон оно что, – тоскливо сказал Сашка, – и что же теперь?

- Не знаю, – вздохнул Вася-Лопушок и горько добавил, – выкинут где-нибудь…

- Значит, точно, мы в заднице. – Тоже вздохнул Сашка.

Ему стало стыдно.

- Васька, – прошептал он уныло, – это все я виноват. Прости, а?

- Да ладно, Саня. Чего ты? – отозвался Вася-Лопушок. – Брось, все нормально…

Несмотря на это заявление, нормально явно не было. Все было явно ненормально и совершенно непонятно было, что делать дальше и как дальше жить. Впрочем, начало новой жизни было уже придумано за них. Телега, везшая наших героев, остановилась и, поерзав взад-вперед на одном месте, стала опрокидываться, будучи, видимо, самосвальной. Не имея возможности за что-либо зацепиться, покатились вышедшие в тираж музыканты вместе с хламом и мусором, на котором они лежали, на замусоренный и захламленный склон. Съехавши по оному до самого низа, услышали Сашка с Васею, как кто-то крикнул сверху им вслед:

- Горе тем, кто соблазнит малых сих…

Что-то длинно прошелестело по склону и ударило Сашку в голову. Протянувши руку, он нащупал свои гусли с порванными струнами.

- Приехали! – Нервически крикнул Вася-Лопушок и истерически захохотал.

- Приехали! Приехали! – продолжал выкрикивать он, судорожно всхлипывая и взвизгивая.

Сашке стало совсем не по себе.

- Васька, прекрати сейчас же. – Сказал он садясь.

Открывши, наконец, глаза, увидел Сашка только черную реку, Красную Луну на закате, да узенькую полоску песчаного пляжа, про который нельзя было точно сказать, чего в нем больше: песка или мусора. Такое бывает разве что после Дня Города, праздника вошедшего последнее время в дурную моду, да на базарной площади, после полного торгового дня. Рядом с Сашкой лежал на спине Вася-Лопушок и тихонько скулил, закрыв лицо ладонями. Неподалеку, в позе павшего коня, лежал Гуляш и лупал глазами. Из приоткрытой пасти его свешивался язык и кусок колбасы, наколотый на клык.

- Добро пожаловать на Свалку! – Раздался громкий и насмешливый голос.

Оглянувшись и напрягши зрение, разглядел Сашка какого-то человека стоявшего на склоне, в драном плаще, в мушкетерской шляпе и в сапогах кирзачах. Человек помахал рукой и стал спускаться (ну, будем говорить на пляж), шурша мусором, скользя и оступаясь, но, не падая и не теряя достойного вида.

- Добро пожаловать на Свалку! – Повторил он, подходя ближе.

«Значит, нас все-таки выкинули, – подумал Сашка, – сволочи!»

- Здравствуйте, если не шутите. – Сказал он вслух, подозревая, однако, что это шутка.

При ближайшем рассмотрении к облику незнакомца прибавить почти что нечего, разве что усы и бороду, основательно запущенные, да ржавую шпагу без ножен, больше похожую на тонкий лом, неведомо каким образом прикрепленный к поясу.

- Позвольте представиться, – сказал незнакомец, протягивая Сашке руку для приветствия, – Джон Свалкин.

- Очень приятно, – ответствовал Сашка, – а я – Сашка, лидер группы «La Budda», это вот Вася… Вася, встань, поздоровайся, а это… – Сашка пригляделся ко второму своему спутнику, чтобы выяснить в каком времени о нем сказать, в настоящем еще или уже в прошедшем.

- Гуляш это. Хмуро сказал Вася-Лопушок, пожимая руку Джона Свалкина, и пояснил, – Собака.

Гуляш, выплюнул кусок колбасы и что-то проскулил убитым голосом, давая понять тем самым, что говорить о нем в прошедшем времени, пока еще, рановато.

- Так, так, – сказал Джон Свалкин, – интересно. Гуляш значит.

- Это от слова «гулять». – Поспешил разъяснить Вася-Лопушок.

- Да-да, – Джон покивал, – я так и понял, Кстати, а вот мое прозвище – Свалкин, совсем не от свалки, как можно было бы подумать, а… – тут он замолчал, что-то напряженно соображая.

- Ну-ну? – Подбодрил его Сашка.

- Короче, фамилия такая, английская. Типа знаете: Дваркин,.. Мелкин,.. Калкин…

- Мочалкин. – Не удержался Гуляш, силясь подняться и, очевидно плохо соображая, где он и что он.

- Хм. – Сказал Джон. – Василий, отчего твой дог влезает в разговор без разрешения?

- Он себя плохо чувствует. – Ответил Вася-Лопушок, поднимая пса за ошейник.

- Брось меня, Вася! – Простонал несчастный Гуляш. – Брось, я сам сдохну!

- Сказать по правде, все мы себя плохо чувствуем. – уточнил Сашка, прилагая неимоверные усилия, чтоб хотя бы не шататься.

- А было бы удивительно, если б наоборот. – Хохотнул Джон Свалкин. – Сюда только такие и попадают.

- Это, какие? – Спросил Сашка.

- Такие. Плохие. Здесь не просто свалка. Здесь, бразер ты мой, Свалка! Ты думаешь, что это только тут мусор на бережочке, что пройдешь немного и будет почище? Фигушки! Здесь везде так, а есть и хуже. Потому что люди здесь – отбросы, а это… – Джон Свалкин повел рукой, – а это, отражения ихних душ.

- Холодно тут у вас. – Сказал Сашка, поеживаясь и поглядывая по сторонам.

- Еще бы, – хохотнул Джон, – какое тепло среди отмороженных.

- Не надо нас пугать, нам и так страшно. – дрожащим голосом сказал Вася-Лопушок. – Мы ж нечаянно сюда попали.

- А я и не пугаю, – сказал Джон, – делать мне нечего, что ли? А что до того, что нечаянно, так тут все сваличи нечаянные.

- Кто-кто? – Переспросил Сашка.

- Сваличи. Правда, они называют себя племя подлых панков.

- Ну хорошо, – сказал Сашка и пнул из всех сил пустую пластиковую бутылку, случившуюся у него под ногами, отчего та взлетела и канула в черной реке без следа, – ну, хорошо, это значит отражения панковских душ, а вот это что?

Он показал рукой за реку, где, как только скрылась Луна, засветился странный и прекрасный храм.

- Да-а, – Джон Свалкин погрустнел, – а это Собор Праведных Душ… Обратите внимание, что наша блэк ривер, так называемая Воблеа, даже отразить его не в состоянии…

Некоторое время он смотрел на светящийся храм, вздыхая и щурясь, потом отвел взгляд и стал шарить по карманам плаща.

- Это наше солнышко, – сказал он. – поэтому, вот…

Джон достал из кармана несколько пар круглых беспросветных очков, одни напялил себе на нос, остальные протянул нашим странникам:

- Рекомендую.

- Зачем? – Удивился Сашка. – По-моему на этот Собор можно глядеть и так. Так, наверно, даже и красивее.

- Это потому, что вы еще новенькие. – Уверенно сказал Джон Свалкин. – Нормального солнца у нас здесь нет, звезд, кстати, тоже, одна Луна, да и то сами видели какая, поэтому, когда светится Собор, считается что день, но это недолго, остальное длинная-длинная ночь. Будет еще у вас время отвыкнуть от света.

- Вот когда отвыкнем, – сказал Сашка, – тогда и наденем твои стекла.

- Как хотите. – Джон пожал плечами и убрал очки в карман.

Потом огляделся по сторонам и спросил:

- Ну, тогда что? Тогда пошли что ли?

- Это куда еще? – Встрепенулся Вася-Лопушок.

- Я вас должен представить Фисою Гнулебину; предводителю здешних панков. – Ответил Джон Свалкин.

- А это обязательно? – Поинтересовался Сашка.

- Да нет, – сказал Джон, – просто так принято. А куда вы еще пойдете?

- Туда. – Сашка показал рукой на светящийся храм.

- Хм, вы что, праведные? – Спросил Джон.

- Нет, но-о…

- Хотя, что это я спрашиваю, – Джон усмехнулся, – На Свалку праведных не выкидывают.

- Отчего же, – не согласился Вася-Лопушок, – а если по ошибке?

- Что-то я не припомню такого, – сказал Джон, – а вот ты сам себе честно ответь. По ошибке вас сюда выкинули или нет?

Вася-Лопушок потупился и ничего не сказал. Тут Джон, увидя, что Сашка сделал несколько шагов по направлению к реке, насмешливо крикнул ему вслед:

- Не советую!

И точно, река, до этого мирно катившая черные воды мимо замусоренного берега, словно почуяв добычу, скрутила одну из волн в мощный гребень и, стремительно раскрывшись, будто драконья пасть, бросилась на Сашку. Тот еле успел отпрыгнуть.

- Вот эт-то да! – Сказал он отходя подальше, – Что это было?

- Кабздец это был, вот чего. – Сказал Джон, – у нас тут казнь такая есть, «на тот свет» называется, раскачивают и кидают в реку, так никто еще не возвращался, чтоб рассказать каково там.

Сашка тоскливо смотрел на храм и горько вздыхал:

- Как же туда попасть-то?

- Как, как, да никак! – Издевательским тоном ответил Джон Свалкин. – Во-первых – Воблеа, сами видели, во-вторых, – голос его стал доверительным, а лицо дернулось, как бы подмигивая, – во-вторых, вы же пиплы олдовые, должны сами понимать, что на Солнце можно жить, только будучи частью Солнца: все остальное там сгорит…

Сашка подобрал свои гусли и, пошуршав порванными струнами, грустно пропел:

… Светом Неизреченного,

мое сердце опалиться.

Пусть сгорит то, что черное,

Что Твое, то останется.

- Йес, овкос, – согласился Джон Свалкин, – сгорит. Вопрос только о количестве того, что останется.

Помолчал немного и спросил:

- Ну, теперь со мной идете?

- Нет! – решительно сказал Сашка.

- Почему? – огорчился Джон.

- Имя мне не нравится, предводителя вашего! Фисой Гнулебин. Урод какой-нибудь, нравственный.

- Эт’точно! – Хохотнул Джон. – Кстати, ты здорово похож на этого… Гм…

Джон Свалкин оглянулся и стал всматриваться в замусоренную даль. Света, исходившего от Собора Праведных Душ, не хватало, чтобы осветить всю Свалку до мельчайших подробностей, но и так было видно, как по берегу на безопасном расстоянии от реки бредет, шурша мусором, какая-то фигура.

- О! – воскликнул Джон, когда фигура подошла к ним вплотную, – Зассыха, привет! А ты чего здесь?

Подошедшая женщина улыбнулась и нескромно подмигнула нашим странникам. Хотя одета она была в немыслимое рванье, но выглядела еще вполне прилично. Ноги, правда, в синяках и царапинах, а лицо то ли в саже то ли в неумелом макияже. Впрочем, для Свалки в самый раз.

- Здравствуйте, меня зовут Шейда. – Сказала она, кокетливо разглядывая Васю с Сашкой и не обращая на Джона никакого внимания.

- Здравствуй, – сказал Сашка, а Вася шепотом спросил у Джона:

- Она что тоже новенькая? Без очков-то.

- Да нет, – Джон Свалкин скривился, – дура она набитая. Все время, как будто глюквы наклюкавшись.

Он повысил голос:

- Я тебя спрашиваю, чего ты здесь делаешь?

Шейда бросила на Джона презрительный взгляд, но объяснила вполне миролюбиво:

- Я тут вчера закончила обработку «Книги откровений» И там, в частности, сказано, что сегодня придут два с половиной и покажут первому, как четверо держат пятого.

- Ну, и? – Заинтересовался Джон Свалкин. – Что это значит?

- А это значит; будешь много знать – перестанешь крепко спать. – Спокойно сказала Шейда. – Понял, урод?

- Ну ты, – оскорбился Джон, – полегче на поворотах.

Шейда на этот выпад не ответила. Отвернувшись от Джона, она обратилась к странникам:

- Вот я вижу, вас двое, а это вот что? Шубка?

Она пошевелила носком драного ботинка лежащего Гуляша. Тот еле слышно простонал:

- Ах, оставьте меня! Оставьте!

- О! – Обрадовалась Шейда. – Это кажется то, что надо! Мальчики, прошу вас, идемте ко мне!

Тут заговорил обиженный Джон:

- Ты свой энурез вылечи, потом людей приглашай, а то…

Что значит «а то» мальчики не узнали; над свалкой разнесся звук ха-арошей пощечины, показалось даже, что сверкнула молния. Но это были всего-навсего Джоновы очки. Взлетев по стремительной дуге, они бесшумно канули в реку. Джон быстро закрыл глаза ладонью и стал нашаривать в кармане другую пару очков.

- Ну, блядь! – С нехорошим чувством сказал он, отчего-то шмыгая носом, – Ну, я тебе устро-ою!..

- Пошли, ребята, – сказала Шейда, – ну его совсем.

Вася-Лопушок виновато глянул на Джона, быстро отвел взгляд и, закинув за спину свой бэк, стал тормошить Гуляша.

- Вставай, животное! Тебя и так уже за шубу приняли.

Бедный пес жалобно скулили, убедительно просил пристрелить и не мучить, но вставать не хотел. Сашка с гуслями под мышкой, поймав его плачущий взгляд, пожал плечами и изрек:

- А кому сейчас легко?

Эта «глубокомысленная» сентенция возымела-таки действие на умирающего пса и, как только несчастное животное поднялось на дрожащие лапы, компания двинулась вслед за Шейдой.

- Эй! – Крикнул им вдогонку Джон Свалкин, – я так понял, что к Фисою вы не пойдете?

- Не-а, – крикнул Сашка, – потом, разве что.

- Значит я ему так и доложу. – значительно сказал Джон и зловеще прибавил, – А потом поздно будет.

- Иди-иди! – Крикнула ему Шейда. Ябеда-корябеда.

- А с тобой, Зассыха, разговор отдельный. Ясно? – проорал Джон напоследок, и тоже зашуршал мусором куда-то в другую сторону.

Первое время шли они очень медленно, оттого что Гуляш, не переставая хныкать и жаловаться на судьбу то и дело запинался, припадал на передние лапы, приседал непроизвольно и тыкался мордой в мусор, которого, кстати, становилось все больше, хотя, казалось бы, больше некуда. Потом пес все-таки заглох, поняв очевидно, что никого тут своими стенаниями не разжалобишь и что себе дороже тратить силы на бесполезные слова, поэтому пошли чуть быстрее.

- С Джоном неловко получилось. – Сказал Сашка.

Шейда только рукой махнула.

- Что это ты его так? – спросил Вася-Лопушок, – Вы в ссоре?

- Да пошел он!.. – сказала Шейда, – любовничек!

- А-га. – Сказал Вася. – Ревнует значит.

- Нет. – Сказала Шейда. – Мстит.

Больше вопросов отчего-то не нашлось, и наши друзья стали пялиться по сторонам. Слева поблескивала Воблеа, справа по огромной параболе уходил вверх замусоренный склон, края которого не было видно по причине недостаточной освещенности. Впрочем, у Сашки вдруг возникла твердая уверенность, что край Свалки не можно увидеть ни при каких условиях. От этого у него сделалась такая тоска, что впору взвыть. Чтобы придти в себя Сашка стал смотреть за реку на Собор Праведных Душ. От вида этой недосягаемой лепоты в себя он и пришел, а, придя и всмотревшись в закоулки своей души, увидел Сашка все тот же мусор: обрывки мечтаний, осколки надежд, тени добрых слов, так и не ставших добрыми делами, то есть все, то, что окружало его здесь и сейчас. Хлам. Короче, в самую пору взвыть.

- Шейда! – Торопливо позвал Сашка и, когда та оглянулась, он неожиданно для себя спросил, – а ты на картах не гадаешь?

Шейда удивилась:

- Я? На картах? Гадала когда-то. А как ты догадался?

- Да так. – Ответил Сашка и покраснел, чего естественно никто не заметил.

- Показалось почему-то. – Пробормотал он.

Не объяснять же, что в детстве у ребят его двора была самая любимая карточная игра, под названием «Зассыха», а Шейда несмотря на свой панковский прикид состоящий из драных шорт до колен и из грубого свитера, тоже драного, весьма похожа на даму пик, что и была в их игре Зассыхою.

- Слушай, а тебе не холодно? – спросил Сашка, глядя на голые ноги Шейды, – что-то тут у вас на Свалке того… прохладно.

Та остановилась и, поглядев на своих спутников, озабочено спросила:

- Ой, а вы замерзли?

- Еще нет, – щелкнул зубами Вася-Лопушок, – еще нет, но уже скоро да…

- Тогда пойдемте быстрее, – предложила Шейда, – тут уже близко.

Двинувшись дальше, она продолжила:

- Когда светит Собор еще не так холодно. Вот когда ночь, тогда и дождь, и снег и все такое.

- А скоро ночь? – Поинтересовался Вася-Лопушок.

- Скоро. Идемте скорей.

Пришлось убыстрить шаг. Гуляш старательно пыхтел, стараясь не отставать, потом не выдержал:

- Ну с чего вы взяли, что холодно? Мне так вот и ничего.

- Ты, лохматый, лучше помалкивай, – посоветовала Шейда, – да держись ко мне поближе, а то народ у нас тут всякий и собачатиной никто не брезгует.

Народу и, правда, попадалось навстречу все больше и больше, и был этот народ, скажем мягко, стремный. Лица, не то расквашенные, не то раскрашенные, не то просто чумазые, невероятные прически, или отсутствие оных, рваная одежда, точнее то, что эти люди почитали за одежду. Панки, одним словом. В то время как одни, молчаливые и мрачные, группами грелись у костров, распространяющих по всей Свалке сизый и вонючий дым, другие бродили по склонам и, вороша слипшиеся напластования дряни специальными палками, выискивали что-то нужное.

- Что это они там ищут? – Ревниво спросил Гуляш.

- Кто что, – ответила Шейда,-  но в основном старые телевизоры. Особенно ценятся ламповые, с деревянными корпусами.

- Это наши, советские, – погордился Сашка и спросил, – А почему ценятся? Показывают интересное?

- Нет, просто в них цветных металлов больше. – разъяснила Шейда.

- Так вы тоже цветмет сдаете? – Удивился Сашка, – А куда?

- Наверх. – Шейда ткнула пальцем в черное небо. – А корпуса деревянные – на дрова. Холодно же.

Вдруг, от расположенных в ряд железных мусорных ящиков раздался веселый выкрик:

- Эй, Шейда!

Путники остановились и оглянулись, на неплотно закрытой крышке мусорного бака, из под которой выпирала разного рода рвань, сидел одетый в проклепанную кожу, небритый панк с ирокезом на голове и приветственно махал им банкой, с пивом что ли.

- Привет, Зассыха! – Снова крикнул он, затем допил свое пиво и, спрыгнув с бака, направился к нашей компании. Шейда заулыбалась:

- А-а, Дядя Стёба! Привет, малахольный! Сколько тебе раз говорить, чтоб не называл меня Зассыхой? Без глаз остаться хочешь?

Шейда показала острые когти.

- Так я ж любя. – Сказал он подойдя. И, приобняв Шейду за плечи, повторил, – я ж любя, а ты обижаешься.

Вблизи Дядя Стёба оказался тощим и длинным парнем, на голову выше Сашки, Шейда ему была вообще по грудь, что же касается возраста, то возраст его был принципиально неопределим, так же как возраст Шейды, да и вообще любого панка.

- Ладно, ладно, аморал, – сказала Шейда, высвобождаясь из его объятий, – говори чего надо, да побыстрей, а то мы торопимся.

- Кто это с тобой? – Спросил Дядя Стёба, бесцеремонно разглядывая наших друзей. Впрочем, самого взгляда видно не было по причине круглых беспросветных очков, однако улыбка его излучала дружелюбие и неподдельный интерес.

- Это новенькие. – Ответила Шейда.

Дядя Стёба покивал головой и снова спросил:

- Это ты их ждала?

- Слушай, – сердито сказала Шейда, – если у тебя что серьезное, так спрашивай скорее, если нет – приходи вечером, там и познакомитесь, как следует.

- Да. – Согласился Дядя Стёба. – Я же и хотел в гости попроситься.

- Ну, так и приходи. – Сказала Шейда и двинулась дальше.

- Пока! – Крикнул им вслед Дядя Стёба и побрел к своим ящикам.

- Кто это? – Спросил Сашка, догнав Шейду, Вася-Лопушок с Гуляшом плелись сзади, вяло переговариваясь о своем, обнаружив тем самым отсутствие интереса к окружающему.

- Дядя Стёба-то? – переспросила Шейда и, не дожидаясь подтверждения, пояснила, – Он из «металлистов». Бывший рокер.

- Из металлистов, значит. – Сказал Сашка. – У вас, значит, и металлисты имеются.

- Ну, да. – Сказала Шейда. – Там, дальше автомобильная свалка, так вот все металлисты там. А здесь живут пиплы попроще.

- А этот ваш Фисой Гнулебин. Из тех, что попроще или из металлистов? – Спросил Сашка на всякий случай.

- Ни то и ни другое. Он вообще крутой, из варягов. С корабельной свалки. До сих пор шлем рогатый на голове носит. – В голосе Шейды слышалось глубокое презрение.

- А живет он где? – Продолжал допытываться Сашка.

- Он в Гаражах живет. – Ответила Шейда и, нахмурившись, спросила в свою очередь, – А тебе-то он зачем, познакомиться хочешь?

- Да просто так. – Сказал Сашка, пожимая плечами.

Шейда внимательно так на него посмотрела, затем сообщила:

- Кстати, ты здорово похож на этого олигофрена. Сбоку вот и не отличишь.

- За олигофрена спасибо. – Обиженно сказал Сашка.

Шейда забеспокоилась:

- Да ты не расстраивайся. Подумаешь похож…

Сашка промолчал. Не то что он обиделся всерьез, просто вдруг расхотелось ему узнавать, что-то новое об этой свалке и ее обитателях, как будто это знание могло привязать его к сему миру, а любопытство могло быть истолковано, как желание побыстрей приспособиться к новой реальности, чтобы жить в ней вечно и, по возможности, без недоразумений. Не хотел он жить здесь вечно, однако выхода не виделось. Пока виделся один вход – бесконечный замусоренный склон, да бесконечная Свалка. Правда, не такая однообразная, как в начале их пути, то место Свалки, где они сейчас находились, можно было назвать Городом. Да это и был, наверное, город только пришибленный какой-то, замороченный. Дома, лачуги, шалаши и землянки. Дома скособоченные, но не от старости, просто построенные так. Лестницы, ведущие в окна, сами окна в потолках, а двери на месте окон. Лачуги – больше всего, напоминающие дровяные сараи, шалаши – подобные тем, что строят наши дети во время школьных каникул, когда нечего делать, из веток оставшихся от стрижки тополей, землянки … впрочем, от землянок были видны только раскаленные докрасна железные трубы печек; так называемых реактивок*. Стоит упомянуть невероятный беспорядок и непродуманность в расположении и получится именно тот Город, каковой и могут только построить панки, способные лишь разрушать.

- Что это? – спросил Сашка, указывая рукой на странное сооружение из гнилых горбылей, состоявшее из высокого помоста с навесом. Было очень  похоже на летнюю эстраду, какие еще встречаются в наших провинциальных городах. По помосту бродили панки и громко переговаривались меж собой

* Печка-реактивка состоит из длинной трубы – сотки поставленной торчком с отверстием в

примерно метре от заваренного низа, в это отверстие наливается солярка и поджигается.

Когда хорошо разгорится, то из нее летит с ревом струя огня, как из реактивного двигателя.

Обладает уникальной способностью греть только самое себя (докрасна) и ничего боле.

- О! – воскликнула Шейда. – Репетиция оркестра.

- Оркестра? – удивился Сашка. – А где инструменты?

- Да это я так, – сказала Шейда, – не обращай внимания; какие тут оркестры.

- Ну, чего тут у вас? – уныло поинтересовался Вася-Лопушок подходя.

- Подожди чуток, – участливо сказал Сашка, быстро глянув на своего друга, – посмотреть надо.

- Ну чего тут смотреть? – заныл Вася-Лопушок, – пойдемте скорей, холодно ведь.

- Потерпи. – Сказал Сашка и, похлопав друга по плечу, хотел, было подойти к эстраде, уже окруженной толпой панков, но Шейда удержала его за рукав.

- Не надо ближе. – Сказала она.

Панки, те, что на эстраде, наконец, разобрались в одну шеренгу и взяли друг друга за плечи, словно ирландцы собирающиеся танцевать свой национальный танец. Сашка так и подумал сначала, но те вдруг нестройно затопали ногами в ветхий пол и хором заорали:

А-а-а-а-а-а-а-а!

Поддай слеганёчку,

Поддай слеганёчку,

Поддай слеганёчку,

Поддай слеганьку!

И снова:

А-а-а-а-а!..

Тут уж Сашка не знал, что и подумать. Показалось сперва, что очень смешно, потом не очень, а когда Сашка разглядел слезы, текущие из под беспросветных очков, и понял, что они это всерьез, стало просто жутко…

Наконец дряхлая эстрада не выдержала топота и рухнула, погребя под своими обломками, горе-исполнителей. Песня, если это можно назвать песней, смолкла. Толпа стоявшая вокруг вздохнула и стала молча расходиться. Только один, видать из новеньких, неловко поправляя беспросветные очки, кинулся разгребать образовавшийся завал. Доска, за которую он потянул, вдруг сорвалась и, упав, трахнула по голове одного из певцов показавшегося на поверхности. Тот ткнулся носом в мусор, затем поднялся и, утерев недавние слезы, крикнул,

- Ты, даун! Просили тебя что ли?

Даун отбежал на безопасное расстояние и стал испуганно поглядывать, как незадачливые певцы, выбираются из под останков эстрады.

- Хит сезона. – Сказала Шейда. – Пойдемте уже. Темнеет.

Сашка поглядел за реку и увидел, что Собор Праведных Душ светит не так ярко. Причем было ясно, что он не гаснет сам по себе, нет, он оставался прежним – ослепительно красивым, просто над рекой появилось нечто, его скрывающее, не то черный туман, не то еще что-либо подобное. Пришлось поторопиться. Впрочем, тут оказалось совсем недалеко.

- Вот она, наша общага.