Стоит наверное немного рассказать о некоторых песнях, в частности о “Песенке библиотекаря”.

Позвонила мне как-то Ирина Игоревна, директор нашей библиотеки им. Маяковскаго и попросила написать какую-нибудь музычку на данный текст. (Буду рад если кто подскажет кто автор текста)  Ей она понадобилась для одного мероприятия. Дело в том, что когда-то давно, еще на советском радио был цикл передач “Случай в библиотеке” где заставкой звучала некая песенка с этим текстом. Оригинал найти никто не смог, поэтому Ирина и попросила меня  что-нибудь придумать. И когда я записывал уже готовую песню у меня почему-то в голове крутились немного не такие слова, но похожие… записав их и положив на ту же фонограмму получил новую песню “Светлый Вестник” каковая тоже представлена в этом альбоме.

В “Волшебной лире” я использовал музыкальный мотив “Притчи о блудном сыне” исполняемой Б.Базуровым под аккомпанемент колесной лиры. Таковую же использовал и я, однако моей колесной лире больше подходит название – зудило))))

У песни “Как на той на горе” будет продолжение, а точнее другой вариант её исполнения, потому как  и задумывалась она по другому, но вышла  иначе, чему были причины)))

Слушать альбом целиком

В песне “Моя телега”  я позволил себе использовать проигрыш из песни “Бузуки”, надеюсь греки не будут на меня в обиде). Такоже в ней звучат четыре строчки из стихотворения Пушкина “Телега жизни”. Упреждая же вопрос – а кто такие Нил да Иосиф, рекомендую обратиться к тырнету, про Нила Сорскаго и Иосифа Волоцкаго там мно-ого чего написано…

А вот Калям-Бубу… то слово это придумал любимый мой писатель М.Успенский )) а я просто сочинил про него песенку…

Слушать альбом целиком

Слушать альбом целиком

ЗАПИСАННЫЕ ВОДОЛАЗОМ  ЖЕ, НО ПОМОЛОЖЕ, ВАСИЛИЕМ

ДУБОВЫМ ПО ПРОЗВИЩУ ВАСЯ-ДУБ.

Посвящается Владимиру Григорьевичу с Владимиром

Викторовичем, а так же Владимиру Ивановичу.

ПРЕДИСЛОВИЕ,

претендующее на звание рассказа.

Ну, во-первых, дядя Вова совсем еще не старый. Вот  лет этак двадцать назад человек,  в его  возрасте,  показался бы  мне стариком, но сейчас, когда самому под сорок,  то есть, простите – за, дядя Вова почти что мой ровесник.  Седина в бороду, натурально моложавости ему не прибавляет, зато очень нравится женщинам определенного сорта, а что еще, скажите,  так омолаживает мужчину,  кроме как успех у женщин? Что же касается беса в ребре, то тут явная нестыковочка, ибо, по мнению многих присущ он разве что тинэйджерам, да провинциальным актерам, хотя как знать, как знать…

Во вторых,  в этом сборнике не только рассказы  дяди  Вовы,  всякие есть рассказы,  о разных случаях и от разных лиц, объединяет каковые лишь место – спасательная станция нумер один и люди, которые на ней работают.

В третьих,  водолаз дядя  Вова, собственно и  не водолаз, а моторист – механик. Старший.  Водолаз он по совместительству,  на полставки,  так как  в нашей дежурной смене вечный некомплект.  Считается,  что дураков нынче нету, от того-то и нет желающих искать утопленников в мутной воде среди коряг. За такие-то деньги. Но с другой стороны те, кто у нас здесь уже работает, ни за какие деньги отсюда не уйдут.

Ну и в четвертых, я все это к тому, что бы оправдать название сего повествования. Согласитесь,  что  «Рассказы старого водолаза»  звучит гораздо поэтичней  и сулит больше приключений тела и духа  чем, предположим, «Рассказы пожилого моториста – механика».  Правда, ведь?  Последнее звучит, словно название рубрики из журнала «Водно-моторный спорт» и слышится в нем звон гаечных ключей и вонь отработанного машинного масла, в то время как первое название не только литературно, но и вполне адекватно самому содержанию. В нем, в этом названии плеск забортной воды, синие тени акул, крики чаек, суровые лица героев – водолазов, ну и всякое такое…

А вот кто-то, наверное, спросит: а надо ли это – оправдание соответствия названия повествованию? Не проще ли, взять да рассказать нам, доступным нормативным языком, о чем треплются водолазы на спасательной станции в межсезонье, которое длится в наших широтах не многим большим, чем зима в поясе вечной мерзлоты?  Рассказать без этих всяких литературных  приемчиков, мудрований и философствований, долженствующих украсить слог и само повествование, а на деле его только запутывающих? Ну, конечно – же! А   как же! Несомненно, так было бы гораздо проще! Но! Но… Не положено. Ни один уважающий себя писатель так не делает, а так как я тоже хочу стать уважаемым писателем, то потому и не буду писать просто о простом и сложно, о сложном. Что я, самый умный что ли? Умней меня есть люди, с них то я и беру пример. И еще, ведь помимо каких то канонов описания действительности, реально существующей или выдуманной, которые сложились исторически, есть более ясные причины для такого подхода к писательскому делу. К примеру, написанное просто о простом, никто читать не будет – и так все понятно, сложно же о сложном, все равно не поймешь, сколько не перечитывай. Отсюда вывод: ври, да не завирайся, и всегда представляй себе того человека, которому посылаешь свои труды.

Во-от. А теперь, если позволите, опять вернемся к названию. Название «Рассказы старого водолаза», если хотите знать, утвердил сам дядя Вова, и это самое главное. Не знаю, кто как, а я не смог бы чего-то путное написать, если мой главный герой был бы не согласен с названием. Может быть, впоследствии выяснится, что он не согласен с самим содержанием, но ведь это потом, а название вот оно, с самого начала на виду. В этой связи не могу не вспомнить одну историю, поведанную мне моим двоюродным братом (тут будет уместна пара слов о моем брате, хотя надо сказать пары слов для него явно маловато).

Мой брат, Сергей, человек несомненного таланта и великого ума, во времена оны был бы каким ни будь ересиархом, во времена же более близкие стал бы революционером – анархистом, и все оттого, что доминантой его характера было и остается полное отрицание всяческих авторитетов. В наши же дни, относительно сытые и благополучные, отрицание признанных авторитетов и моральных норм дело неблагодарное и целиком, подпадающие под действие статьи 206, части второй и третьей УК РСФСР. Так вот, во время одного из своих странствий (читай бродяжничеств), в промежутках между отсидками, то ли в Краснодаре, то ли в Красноярске (нет сомнений, что там и там он бывал, просто я всегда путаю эти города), познакомился Сергей с неким дядей Мишею, который поразил моего брата знанием всяческих пословиц и поговорок, совсем древних, а так же и современных. Эти пословицы с поговорками сыпались из дядя Миши, словно овес из драного мешка и тут же прорастали улыбками и смехом. На каждое слово, вещь, событие или явление у него находился народный комментарий, когда язвительный, когда поучительный, а когда и просто забавный. Сергей тут же загорелся идеей, собрать из этих пословиц и поговорок большую книгу, да и издать ее, где ни будь. Деньги пополам. Технически дело не выглядело слишком трудным, это вот Снегиреву Иван Михалычу пришлось поездить по городам и весям за материалом для своих сборников народной мудрости. Если вас не впечатляет его подвижнический труд, то примите во внимание транспортные возможности той эпохи. А тут и ездить ни куда не надо, ходи себе за дядей Мишей, подбирай да записывай, хошь ручкой шариковой, а то и на магнитофон. Правда, потом все записанное потребовалось бы классифицировать и снабдить комментариями, но это уже не так важно. Можно сказать второстепенно. Пока. В первую голову требовалось принципиальное согласие самого дяди Миши. « А давай! – согласился дядя Миша, – не пойму только, кому нужны эти погремушки». Сергей восхитился и тут же выдал название будущей для книги, «Погремушки дядьки Мушки!» Дядя же Миша оскорбился: «Что это еще за дядька Мушка? Я – дядька Мишка, а точнее – дядя Миша. А еще точнее, для таких разгибаев как ты – Михаил блин Солнцевич!»   «Да ладно ты, дядя Миша! – махнул рукой Сергей, – это же в шутку, для рифмы, понимаешь? Сам же поговариваешь – назови меня как хошь, только лапами нетрожь!»   «Понимаю когда вынимаю! – ответствовал дядя Миша, – если уж надо для рифмы, тогда пусть будет «Погремишки дядьки Мишки»… Ну где это видано, что бы Сергей с кем ни будь, согласился? Что ты! Стали они спорить, спорить, да и разругались. Вот так и вышло, что эта нужная в хозяйстве и дипломатии книга до сих пор не написана…

Как вы сами видите, вопрос о названии не самый последний вопрос, который приходится решать писателю, беспокоящемуся о судьбе собственного произведения.

А теперь же вопрос, какой часто задают себе читатели: а насколько эти рассказы правдивы, и можно ли к ним относиться серьезно? Ну, вы д-даете! Да разве можно относится к физиологическим очеркам (а эти рассказы таковые и есть) серьезно? На всякий случай поясню: физиологический очерк, в моем понимании, это рассказ после прочтения которого в человеке происходят изменения носящие физиологический характер, предположим адреналинчик в кровушку – самочувствие поправилось, пищеварение наладилось, с утреца хорошо отмочилось и от… от.…  Ну, вы понял. Кстати, большим специалистом по писанию, такого рода произведений, был в свое время Антоша Чехонтэ, обратите внимание – именно Антоша Чехонтэ; Антон же Павлович Чехов писал вещи серьезные, к ним и отношение было серьезное, не то, что к рассказам дядя Вовы. Хотя впрочем, кому как. Ведь есть еще такие легковеры, всякой чепухе верят, даже неловко иногда делается. Придешь к такому жарким летом, воняя перегарищем, с рожей фиолетовой и скажешь, вернее просипишь: «Дружище! Дай взаймы пять экю, хочу лыжи купить, а завтра наследство из Америки получу, так и отдам.» И ведь даст. Даст, собака, пять экю, спросит, не надо ли десять, пособолезнует, как же ты, мол, без лыж то до сих пор, родима-ай?! Посоветует в какой магазин идти… Или вот, работал тут у нас один, так тому анекдоты рассказывать, это себя не уважать, выслушает внимательно и спросит: «А где это было, у нас или за рубежом?» И если у нас то «…что творят сволочи!», а если за рубежом то «… так им, буржуям, и надо!»

Вот лично я, к дядь Вовиным рассказам и шуткам отношусь с равнодушной иронией. Равнодушно оттого, что много их пришлось выслушать, а иронией, потому что иначе нельзя. Хоть и не самый я умный, но и не дурак полный, в конце концов, поэтому вступать два раза на одни грабли считаю ниже своего достоинства. А на эти грабли я уже один раз взошел, в аккурат в тот день, точнее в ночь, когда сюда, на спасательную станцию и устроился ночным сторожем, то бишь, по штатному расписанию  -  матросом – спасателем. Думаю, что и эту историю стоит здесь привести, благо невелика.

Случилось это в то самое недоброе время, когда официанты подались в механики, а механики, кто куда. Я, например, на спасательную станцию. Отчего то возомнилось мне тогда, что в скором времени мир будет ужасно страдать без моих стихов и песен, а их еще требовалось написать. Но где их писать, да что бы за это еще и деньги платили? Короче, нужна была такая работа, что б и не делать ни хрена, что б не мешал ни кто, и по ночам чтоб. Тут то я и встретил своего приятеля Бориса, с которым на заводе в одном шкафу переодевались. Узнав о моих затруднениях в поисках работы, он обрадовался и тут же предложил идти к нему на спасалку, ночным дежурным, он, видишь ли, теперь начальник, а все ночники* у него такая пьянь… «Но ты-то нормальный мужик, я ж тебя знаю!» – хлопал меня по плечу Боря и радостно улыбался. – «Тебе у нас понравится, Сиди себе ночью, да пиши себе, может и про нас, чего напишешь, прославишь, так сказать!» Тут он как в воду глядел.

Так или иначе, встреча эта оказалась, как нельзя, кстати, ибо сидеть мне на шее у родителей становилось неудобно. Все необходимые для трудоустройства документы оказались у меня с собой, и мы с Борей прошли сперва в управление, где оформили меня на СС-1 матросом-спасателем третьего класса, а затем двинулись на городской пляж, где и находился дебаркадер спасательной станции. Была тогда ранняя весна, и дебаркадер стоял еще в затоне на зимовке. По сгнившим напрочь мосткам мы поднялись на борт.

«Вот знакомься, – приговаривал Боря, – это твое теперь хозяйство; Вот здесь котельная, здесь компрессорная, это вот учебный класс … это? Нет, это не манекены**, это наши водолазы, а это … куда ты! Не пугайся, это наша медсестра Галя, она все равно уже увольняется, теперь другая будет… А вот это как раз манекен… Все понял? Тогда свободен. Твой выход в двадцать ноль-ноль.»

В девятнадцать ноль-ноль, прихватив чистую тетрадь для новых стихов, а так же пожрать пару бутербродов и маленький термос с чаем, я пошел свою новую работу. В двадцать ноль-ноль, с гнилых мостков сошли мне навстречу:  сильно  пьяный  Борис  и  некто  высокий и толстый,  оказавшийся

Впоследствии  главным  водолазным специалистом области, который тут же

стал давать ценные указания: «Следить за сохранностью плавсредств, не реже чем через час производить обход территории. Что б не было никого

посторонних. Гимса поймать, посадить на цепь и накормить. Кошку к нему

——————————————————————————————————————————————————

* Так мы называем матросов-спасателей дежурящих по ночам

* *Для тренировки водолазов по поиску трупа используется манекен, – Манька в обиходе.

не пускать, они не дружат…»  Я только кивал и поддакивал. Боря же только мычал и корчил рожи.

Распрощавшись с этой парочкой, я взошел на станцию. В классе горел свет и за столом у окна, на котором лежали две шапки, одна из которых оказалась кошкой, сидел мужчина, одетый в цивильное, и смотрел телевизор, стоящий в противоположном углу на ветхой тумбочке. Я еще тогда не знал, что это дядя Вова, поэтому просто поздоровался. Дядя Вова откликнулся на приветствие, но не представился, не знаю уж и отчего, но не принято у нас представляться и имена друг друга мы узнаем в процессе общения. Со словами: «А вот и смена пришла!», дядя Вова скрылся за дверью над которой значилось «Водолазная», и принялся там греметь какими-то банками и шуршать пакетами.

Я сел за стол на его место, шугнул шапку и отодвинул кошку, затем достал из кармана тетрадь с авторучкой и, предвкушая радостный миг творчества, счастливо улыбнулся. Однако не тут то было. Дядя Вова с полиэтиленовым пакетом в руках вышел из водолазной и, нахлобучивая шапку, спросил: «А какой тебе пистолет выдали, Макарова или ТТ?» Я сперва удивился, «Никакого не выдали.» – говорю. «А-а, – догадался дядя Вова, – так ты со своим, значит, оружием!» – и попросил: «Покажь.»   «У меня и своего нету.» – ответил я. «Не-нету!?» Дядя Вова вытаращил глаза. «Как же ты теперь?»   «А зачем оно здесь, оружие-то?» – спросил я, слегка напугавшись. «Во д-дает! – воскликнул дядя Вова. – Ну, ты спросил! Тяжело в деревне без нагана! Так и здесь.» – И двинулся к выходу.   «Постойте! – крикнул я вслед, – а как же мне теперь?»   «Как ни будь, – ответил дядя Вова открывая дверь, – все равно патронов нету.» И уже выходя, успокоил: «Ну, может на первый раз и без неприятностей обойдется!»

Я, знаете ли, человек поэтического склада и от того, вопреки своей фамилии, весьма впечатлительный и трепетный. Меня и более невинные намеки могут вывести из равновесия всерьез и надолго. А тут вон чего. От какой такой неведомой опасности надо здесь обороняться пистолетом без патронов? Я затравленно оглянулся: ничего особенного, стол, стул, диван в простенке, между окнами, пара кресел перед, упоминавшимся уже, телевизором, который, кстати, работал, но не говорил. Я повертел ручку громкости, однако без всякого эффекта, звук так и не появился, но когда я нажал на кнопку «выкл», погас экран, и тут же включился звук. Тогда пришлось выдернуть штепсель из розетки. Едва я это сделал, как вся станция погрузилась во тьму. Правда, звук в телевизоре пропал, но, несмотря на это, пришлось  все вернуть в исходное положение, не сидеть же в темноте – и так страшно.

Отчего так выходит, что все наши пожелания и предположения так и остаются неисполненными и несбывшимися, не знаю, но факт. Посему дяди Вовино предположение о первом разе без неприятностей и не сбылось.

Неприятности начались сразу с того, как я поймал и посадил на цепь чужую собаку. То, что собака чужая, выяснилось только под утро, а до того времени несчастная псина выла всю ночь самым зловещим образом, несмотря на то, что я поставил перед ней полную кастрюлю с аппетитной месяткой. Согласитесь, что собачий вой в любое время действует на нервы, а уж ночью, да еще в моем эсхатологическом состоянии… Весьма расстроенный такой, прямо скажем, неадекватной реакцией пса на примененную к нему меру пресечения, каковой явилось посаждение его на цепь, я возвратился в помещение, где обнаружил, что кошка сожрала мои бутерброды и теперь допивает мой чай. Я сел за стол и оттуда погрозил кошке кулаком, на что она страшно удивилась. О написании стихов не могло быть и речи, как  вы сами понимаете, речь могла, в тот момент, идти только о написании заявления с просьбой уволить меня отсюда на хер, по любой статье. Но я этого не сделал только благодаря своему упрямству и извечной боязни своей потерять лицо. Ведь еще ни чего не произошло, мало ли от чего может выть собака, может, ее блохи заели или еще чего. И вообще, раз уж я здесь, так надо хоть до утра продержаться, а там видно будет. Так я себя успокаивал и можно сказать преуспел в этом,  до тех пор, пока кто-то не пробежался по кринолину в ластах и не обрушился с шумом в майну, вырубленную во льду. Через десять минут кое-как, отдышавшись и успокоив сердце пузырьком валерьянки, найденным в аптечке, висевшей над столом  перед самым носом, я решился, наконец, выглянуть за дверь. Мокрые следы вели то понтона на дебаркадер. Пройдя по ним, я подошел к майне, в которую уходила лесенка для более удобного спуска водолазов. Некоторое время я смотрел на темную воду и собрался, было уходить, как в майне забурлила вода и высунувшаяся оттуда голова, патлатая и бородатая, спросила голосом сиплым и наглым: «Командир, нет ли спирта на продажу?» Это для меня оказалось уже слишком. Я не киногерой и не супермен в натуре, я, как нормальный человек, просто с легким сердцем упал в обморок. Очнулся же я не скоро, в аккурат в тот момент, когда пришел хозяин собаки, пойманной мною, а это было уже в шесть часов утра. Есть у меня подозрения, что самое интересное я пропустил, но вот клянусь вам, что ни капельки об этом не сожалею.

Хозяин несчастной собаки оказался то ли американец с грехом пополам выучивший два  матерных слова, то ли наш земляк, но как-то по особенному пьяный, потому что на ногах он стоял достаточно твердо, но из всего сказанного им было понято мной только…, впрочем, ладно. Пес радостно скулил гремя цепью, и лез к нему обниматься. Пришлось отпустить. Тут же прибежал Гимс – восточно-европейский кобель, послушно влез в ошейник и убрался в конуру.

В семь часов пришел начальник и я, уже немного успокоившись в свете утра, решительно попросил выдать мне пистолет, лучше Макарова, так как эта система знакома мне еще с армии. Тут же выяснилось, что это была шутка и все остальное, то же, наверное, кто-то пошутил, сегодня же первое апреля, разве ты не знаешь? «Но вот что вчера, – грозным голосом продолжал начальник, жалобно глядя на меня страдающими глазами, – Но вот, что вчера, здесь, на подоконнике стояло полбутылки спирту, а сегодня ее нет, это уже не шутки!» Боря, он же Борис Евгеньевич в миру, а по паспорту Хафиз Джафарович, мои объяснения по поводу лохматой головы, вынырнувшей из проруби, всерьез не принял и пообещал вычесть стоимость этой полбутылки с получки, и вы знаете, я его прекрасно понял. И он меня тоже прекрасно понял, когда я попросил его перевести меня в водолазы: уж лучше Галя медсестра днем, чем всякие непонятки по ночам.

Да-а.  Вот так дядя Вова иногда шутит.

Ну и в довершение сего предисловия, растянувшегося на целый рассказ, считаю своим долгом предупредить читателя вот о чем: все разговоры героев предлагаемых очерков, их диалоги и монологи, были переведены на литературный русский язык квалифицированным специалистом-переводчиком, знатоком ненормативной лексики. Данное предупреждение делается лишь для того, что бы  избежать упреков в недостоверности персонажей и недостоверности вообще.

По этой же причине ненормативности, большая часть,  дядь Вовиных рассказов остаются устным преданием СС-1, потому что никакими средствами и символами невозможно передать на бумаге его повествования о… *.   Тем не менее, остается очень много о чем можно и стоит поведать почтенной публике. Итак …………

ПРЫЖКИ С ТРАМПЛИНА

Всякая небылица в три года пригодится.

Народная мудрость.

Небылицами, человека работающего на спасательной станции не первый год, удивить невозможно, поэтому, несмотря на то, что и я слушатель достаточно благодарный, дядя Вова больше любит компанию. Нравится ему очень воздействовать на воображение слушателей. Несравненное удовольствие доставляет дяде Вове видеть вздетые до потолка брови человека, который только что махал на все рукой и, сдерживая зевоту, говорил: «Быва-ает!» А еще лучше, что если это будет не один человек, а целая компания. Вот тогда, у нас на станции, как раз и подобралась хорошая компания. Развесистая такая. Ведь спортсмэны, люди здоровые, веселые  и жизнерадостные. И не юнцы, какие-нибудь, ягодичноголовые, а мужчины солидные.

Откуда на служебной территории развесистая компания? Да вещь, надо сказать обычная. Дело в том, что наша заработная  плата такова, что с одной

стороны: грех жаловаться, но с другой, чуточку не хватает. Вот эту «чуточку» мы и зарабатываем при помощи казенного имущества и всяческими способами, один из которых – это катание желающих на водных лыжах.

——————————————————————————————————————————————————–

*Вычеркнуто внутренней цензурой.

Наш нынешний начальник на это смотрит сквозь пальцы – доверяет, ну и мы не борзеем. Так вот, та компания и была как раз такого рода. То есть наши лыжные клиенты.

Покатали мы их тогда, значит, а тут и дождик пошел. Стало не до развлечений, расселись они у нас в классе, в окно поглядывают, погоду ругают. А дядя Вова катер поставил на место, лыжи убрал, затем заходит в класс и говорит ни с того ни с сего: «А вот раньше был такой вид спорта – прыжки на водных лыжах с трамплина.»  Все загомонили: «А ведь точно, в натури, был такой! Куда ж он делся-то?!»  И один, как потом выяснилось, прыгун с настоящего трамплина и говорит, мечтательно заведя глаза: «А я попробовал бы!»   «Опоздал, милок. – сказал ему дядя Вова. – Нет больше такого вида спорта!»  И все сразу: «А от чего же?”»  «Да уж оттого!» – сказал дядя Вова, сел на диван, улыбнулся хитренько и стал рассказывать:

«Было это, я имею в виду предпоследние соревнование по прыжкам с трамплина на водных лыжах, году, этак, в семьдесят мохнатом, в сентябре, что ли. На пляже пусто и вот всех нас со спасалки отправили в обеспечение соревнований. Ну, там, любопытные моторки заворачивать, что б не лезли в зону, а так же, акваланги наготове, случись чего, мы уже тут.

«А проводилось это соревнование таким вот образом: посреди реки ставился понтон в виде трамплина, на якорях, шириной метров пять и высотой с полтора метра, покрыт какой то ерундой блестящей и скользкой, судя по всему. Катер со спортсмэном на фале сзади, разгоняется, разгоняется … Катер мимо понтона херачит, слева метрах в десяти, в это время спортсмэн резко уходит в бок, набирая дополнительную скорость, и – и …. Ба – бах! Лет-тит! Пер-дит! На весь город слыхать. Потом шлеп в воду, катер тут же подруливает, прыгуна вместе с лыжами за шиворот на борт и к берегу за следующим. А на берегу три мужика с прицелами, типа геодезических, стоят, друг от друга в отдалении. Они в эти приборы за полетом наблюдают, потом что-то скоренько высчитывают и в матюгальник объявляют результат. Кто дальше пролетел тот и выиграл. Как дети, ей – Богу!

«Во-от. А соревнования эти, надо вам знать, были не какие-нибудь районные – городские, а всесоюзные; серьезные, стало быть. А на такого уровнях состязаниях, результаты, как правило, различаются очень мало. Зачастую борьба идет за миллиметры, за граммы или доли секунды, ну вы сами знаете. Так и тут. Прыгают, прыгают и все, если смотреть невооруженным глазом, в одно место шлепаются. Однако, какое то различие все таки было, потому что вышли в финал два претендента, как объявили по громкой связи – далеко оторвавшиеся от остальных участников, и разница в сумме их достижений была такова, что одному для победы надо было поставить чуть ли не мировой рекорд. А это вещь хоть и мыслимая, но не всего выполнимая, поэтому любой спортсмэн хоть и стремится выпрыгнуть из штанов, но свои пределы он знает четко. И когда случается невероятное: олимпийский ли рекорд или свое, какое то личное достижение, то больше всех этому удивляется сам рекордсмен. Вы только гляньте на их лица в момент вручения золотых медалей, сразу поймете, что я имею в виду…

«Итак, соревнования близились к концу и, уже было ясно, кто выиграет. Будущий победитель похаживал по берегу и лучезарно улыбаясь, потирал ладошки, готовясь принять из рук главного судьи позолоченный кубок. Тот, что метил на второе место, сидел на лавочке и грустно готовился к последнему прыжку. А я в тот день как раз был выходной и слонялся по берегу среди спортсмэнов и зевак. Вот подсаживаюсь я к нему на лавочку и говорю: « Не тужи, дружище, у тебя еще есть шанс.» А он мне, что, мол, толку, все равно последняя попытка. А я ему: ты, говорю, не понял, ты, говорю, попробуй, когда прыгнешь руками помахать, как птичка, знаешь? И показал как. Полететь, говорю, не полетишь, а результат улучшишь! Он на меня так посмотрел, мол, не дурак ли ты, братец? Пальцем у виска покрутил и отвернулся. Ну, как хочешь, говорю, и пошел себе. Но недалеко, отошел в сторонку и смотрю. А этот лыжи напялил, в небеса уставился, серьезный такой, постоял, помолчал, потом вздохнул, горько так, понял, небось, что при обычном раскладе не видать ему первого места, взялся за фал и помчался. Гонит, гонит, катер ревет, брызги во все стороны, хабась!.. На трамплин! И летит, собака, крыльями машет! Ну, то есть, не крыльями, а руками конешно. Вот, так вот. (Дядя Вова показал как.) Внял, значит, моему совету. И приземляется он в воду, вернее приводняется, да так далеко от того места, где мы уже привыкли видеть приводнения, что все просто изумились. Ну и ржут натурально. Такой гогот на берегу, только ну. Судьи отхохотались и давай спорить, можно ли засчитывать такой результат. В конце концов, засчитали. А почему бы и нет? Ведь нигде в правилах не сказано о том, что нельзя махать крыльями, руками то есть, во время прыжка. И получает наш герой первое место, позолоченный кубок, славу и связанные с ней почести, но все какого то сомнительного свойства. Девушка – красавица вешает ему на шею медаль и хихикает, главный судья кубок вручает и ржет, как будто ему только что свежий анекдот рассказали. Правда, остальные спротсмэны, участники соревнований, приветствовали победителя с лицами не улыбчивыми, а скорее задумчивыми и удивленными. Но это еще не все.

«Так получилось, что мне довелось увидеть и последние соревнование по этому виду спорта. Это уже было в Нижнем, через год. Меня туда как раз послали учиться на первый класс водолазной специализации. И вот гуляю я себе по набережной, в выходной от занятий день, и вдруг слышу хохот, ржание, аплодисменты. Ну, думаю, цирк представление дает на плэнере. Подхожу ближе, фигушки – цирк уехал, одни клоуны остались! Соревнования идут по прыжкам с трамплина на водных лыжах. И все прыгуны крыльями машут. Да по разному машут. Один, скажем, плавно и размеренно, словно кондор при наборе высоты, другой же быстро-быстро, как будто птичка колибри. И представляете себе, что все это делалось на полном серьезе и с чувством собственного достоинства, как будто, так и надо. От этого становилось еще смешнее, и любознательный народ веселился от души, вознося хвалу устроителям соревнований, за такое невиданное в ни каких краях шоу. Некоторые уже бились в припадке, катаясь по песку, и по чему попало, а двоих, как я понял, уже увезли на скорой помощи.

« Естественно, что у спортивной администрации, не было такого намерения сделать из серьезного мероприятия дешевый аттракцион, просто так уж получилось. Но на будущее было принято негласное постановление, в числе прочего рекомендовавшее от проведения таких или подобных соревнований воздержаться. Кто-то получил по шапке за потерю административного обоняния, кому-то дали коленом под зад, за потакание низменным вкусам и дело на этом закончилось. А так же закончилась история этого вида спорта как такового…»

Дядя Вова, в знак того, что он закончил свой рассказ, встал и, выглянув в окно, сообщил, что дождь прекратился. Мужики тоже встали и начали собираться по домам. С шутками и прибаутками, со смешками и хаханьками, они двинулись к своим машинам, и через некоторое время на стации стало пусто и тихо. Однако, несмотря на недавнюю суету, от меня не ускользнуло одно обстоятельство; дело в том, что один из этой компании, тот, что хотел попробовать прыгнуть с трамплина на водных лыжах, слушал дядю Вову слишком уж серьезно и, в то время пока остальные то и дело взрывались хохотом, он ни разу даже не улыбнулся. Наводя порядок в помещении, я спросил дядю Вову, что он думает по этому поводу. Как и следовало ожидать, дядя Вова по этому поводу не думал никак. Склонившись над водолазным журналом, он пробормотал, что-то об «утке, до которой только на третьи сутки…» и все.

Что было дальше догадаться не трудно. Как то зимой на дежурстве, не найдя никакого себе дела, остальные же дела просто похерив, включили мы, с дядей Вовой телевизор и видим репортаж из Олимпийской деревни о подготовке олимпийской сборной, к  олимпийским же играм. Зимним. С экрана наш неулыбчивый знакомец, так же неулыбчиво и уверенно весьма, говорил о своей стопроцентной готовности добыть для Российской команды золотую медаль, по прыжкам с трамплина. Однако, как он тренируется,  почему-то показывать не стали.

Мы с дядей Вовой только переглянулись и засмеялись. Но … конечно же, я тогда уточнять ничего не стал, однако сдается мне теперь, что для смеха в тот момент у нас были совершенно разные причины.

_____________________________________________________________________________

Комментарий дяди Вовы

Да-а. Было такое дело! (Далее две с половиной

минуты идиотского хихиканья.)

Н Л О

Чичиков заметил, что это точно случается и

что в натуре находится много вещей

неизъяснимых даже для обширного ума.

Н. Гоголь.

Прилетело на село эНэЛО,

Стало страшно на селе эНэЛЕ,

От того что все трудящиеся села

Стали бить, и плевать в эНэЛА

Раскололи как яйцо эНэЛьцо….

Неизв. укр. поэт.

Наконец наступила пора рассказать вам всю правду об этом удивительном событии, которое произошло в … не помню когда. Года два назад что ли. А может и три. И не то что бы в последнее время случилось нечто поставившее меня перед необходимостью взяться за перо, ну там вроде появления множества недостоверных слухов, недобросовестной информации, это все было с самого начала, и необходимость поставить на место безответственных лгунов была всегда. Теперь же наоборот: все слухи, пересуды и обсуждения этого дела давно закончились, мало того: все уже забыто и быльем поросло, но я то ведь еще не высказался по поводу и это главное, ибо правду знаю только я. Сперва мне приходилось молчать из опасения, что благодаря всплывшим подробностям могу получить по шапке, надо сказать вполне справедливо. Потом приходилось молчать из-за того, что стоило лишь только упомянуть об этом событии, как мои собеседники начинали вываливать на меня огромное количество разнообразных подробностей, как правило, лживых, но вставить слово правды было просто некуда, да и незачем, кому нужна горькая, правда? Это умные товарищи давно уже отметили: «Тьмы горьких истин нам дороже, нас возвышающий обман.» Теперь это дело стало многим, что называется, по барабану, и как только заводишь об этом речь все начинают отмахиваться, потому что и так все ясно. Поэтому, я надеюсь, что вы меня поймете: ну накипело же! Попробуйте-ка столько времени носить в себе великую тайну и не лопнуть. И вот теперь почувствовав в своем терпении край, за которым могут последовать мелкие дрызги, состоящие из отдельных букв и слов, попробую рассказать вам все и по порядку.

Итак, надо сказать, что началось все довольно обыденно, как собственно и начинается все имеющее в перспективе всякие неприятные и шумные последствия. В тот не жаркий майский вечер, в аккурат за четыре дня до праздника Дня Города, который, как известно, проводится с ба-альшой помпой, мы с моим коллегой водолазом Шуриком, закончив дневное дежурство, по домам не пошли. Что касается меня, то, когда в семье нелады, все равно где ночевать, дома или на работе, то есть на спасательной станции, где у нас для отдыха имеются все условия, а так же все развлечения принятые в домашнем кругу, как то: телевизор, магнитофон и проч. Что же касается Шурика, то он помимо основной своей ставки водолаза-спасателя, подрабатывал еще и ночным дежурством. Все, какая никакая прибавка к скромному жалованию, хотя, как мне кажется, самому Шурику было наплевать на все эти прибавки, он, на мой взгляд, просто жить не мог вдали от реки.

Так мы тогда и сидели; как и до того сиживали и сейчас сидим, я в кресле, Шурик на диване, пили чай, молчали и пялились в «ящик» где беззвучно разевали рты и кривлялись дураки и дурочки из «Аншлага». Это была одна из причуд Шурика: смотреть телевизор с отключенным звуком. Но тут пришел Иван, – наш второй механик-моторист, со своеобычной бутылкой рома, и идиллическая тишина с плеском волн между катерами и огоньками противоположного берега, причудливо отраженными в реке, закончилась. Начался нормальный мужской разговор, который в этот раз, почему-то не свернул на баб. Сперва обсуждали утреннее происшествие: сегодня Шурик при сдаче дежурства, закончив влажную уборку помещений, выплеснул, по заведенному порядку, грязную воду из ведра в открытую настежь дверь, да прямо на входящего начальника, Сокола нашего Иваныча. Тот, натурально, осерчал, но больше не из-за самого факта облития; дело житейское, да и вода не была слишком уж грязной, а, сколько из-за того, что Шурик в ответ на выговор простодушно пояснил, что не мог удержаться. Комичности в ситуацию добавляло то обстоятельство, что Шурик прекрасно видел идущего по трапу Сокола, нашего Иваныча, и вполне мог отвести поганое ведро в сторону чего, однако, не сделал, но не из вредности и подлого характера, как потом утверждала наша нынешняя медсестра Ленка, бывшая свидетельницей сего происшествия, а из каких то своих, высших соображений. В Ленкином же утверждении содержалось явное преувеличение, продиктованное обычной женской склонностью к преувеличениям вообще, а так же тем, что костюм Сокола нашего Иваныча пришлось чистить и гладить именно ей. Не был Шурик вредным и характера подлого не имел, если говорить вообще о наличии у него характера. По крайней мере, определить и конкретизировать совокупность принципов и привычек, что в народе именуется характером, у Шурика было довольно трудно. Вот с Иваном проще, – Иван был прост и прям, как все Иваны, а также честен. Прост и прям всегда, честен же до тех пор, пока это возможно, причем границы этих возможностей он устанавливал сам и не всегда одинаково и понятно. То есть – в денежных делах и делах вообще одни границы честности, в карточной игре – са-авсем другие. Тут он, как раз, вытащил из глубин своего камуфляжа потрепанную колоду карт, которую Шурик, почему то называл ноздревской, и предложил сыграть в подкидного. Впрочем, без особой надежды на наше согласие. Игрывали уже. Мы, конешно же, отказались, причем Шурик, в который раз рассказал, как один его хороший знакомый проиграл в карты весь аванс и шубу в придачу. Тогда я, естественно поведал о том, как на спор хотел выпить из горлышка бутылку водки, стоя на голове, да и проспорил целый ящик. На это Иван, как обычно стал рассказывать, как пропил ссуду в десять тысяч, взятую на заводе для покупки машины. Тут бы и свернуть разговору на баб, так как пропитие такой изрядной суммы без помощи женщины дело немыслимое, но в этот момент как раз пришел дядя Вова.

О его приходе нам сообщил радостный визг и лай Гимса, потому что дядя Вова никогда на работе без собачьего гостинца не появляется. Так и в тот раз, угостив пса костями из холодца, сваренного к приближающемуся празднику, он вошел в класс и радостно провозгласил: «Всем привет! А я тут еду мимо и думаю себе, дай зайду.» Поздоровавшись со всеми за руку он подошел к телевизору, включил звук и сказал, садясь на диван: «Чего не смотрите? Интересная передача. Про инопланетянинов.» Шурик обречено вздохнул, но ничего не сказал. Я тоже ничего не сказал и стал смотреть передачу, которая, как видно, только начиналась. Иван же достал из-под стола свою бутылку рома и приложился к горлышку. Передача, как вскоре выяснилось, была не, сколько про инопланетян, а, сколько вообще о неопознанных летающих объектах, хотя зеленых человечков и прочей контактерской лабуды там хватало. Основной же видеоматериал был любительские съемки и интервью, с какими то шизикам, среди которых не было ни одного серьезного ученого. Впрочем, прошу прощения, парочка таковых там все-таки присутствовала, правда говорили они на тему НЛО настолько невнятно, что было даже не совсем ясно, насколько достоверными считают они представленные доказательства. К тому же создавалось явное впечатление, что эта невнятность есть не следствие плохого знакомства с предметом, а результат редакторских  купюр, ибо редакторы то же люди и помимо редакторского зуда в ладонях, имеют еще и вполне понятное стремление подогнать факты под заранее определенную концепцию. Что касается самих любительских съемок, то, снимая дешевой видеокамерой, да на дешевую пленку, да неумеючи, да в нетрезвом виде, таких то вот точек, бликов, пятен и разводов получишь тыщу на погонный метр, а точнее никто и не считал.

В общем, все было понятно. Чепуха, мура, отстой. Шурик по прежнему горько вздыхал, Иван прикладывался к бутылке, а вот дяде Вове происходящее на экране явно нравилось. Он то и дело одобрительно вскрикивал, простодушно удивлялся, хлопал себя по ляжкам и, совершенно по-детски, сердился, когда начиналась реклама.

Когда передача закончилась, Шурик все-таки не выдержал, решительно встал и выключил звук. Но дядя Вова не обратил на это внимания. Он обвел нас удивленным взглядом, как будто сам только что с Луны свалился и восхищенно спросил: «Здорово, правда?»   «Глупость!» – резко возразил я и добавил стальным голосом, каким объявляют смертные приговоры и кинорекламу: «Телекомпания Отстойкино подставляет! Передачу «День в забытии» из цикла «Для тех, кто не в своем уме»   «Эт, точно, – согласился Шурик – они там сидят и бредят по страшному.» Иван глотнул рому и провозгласил: «Есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе, науке это не известно!» – после чего весело заржал. «Сами вы бредите!» – обиделся дядя Вова.  «Да брось ты, – задушевно сказал я ему,   – было б с чего обижаться.»   «Как это с чего? – обиделся еще больше дядя Вова, – а чего вы не верите?»   «А меня такая фигня не убеждает.» – сказал я ему, показав пальцем на мерцающий телевизор. «Ну почему?» – огорчился дядя Вова, а мы засмеялись. Я полюбовался его задумчивым видом и стал объяснять:  “Конечно же, нельзя утверждать, что все там сплошь фальсификация…»   “А что такое фальсификация?» – перебил меня Иван.  «Это, типа, левая водка. – быстро ответил Шурик, – Не мешай!»   «Понял.» – сказал Иван, наклоняясь за бутылкой, и я продолжал, обращаясь к дяде Вове: «Вот разве ты не обратил внимания на то, что все появления этих пресловутых НЛО засняты рядом с военными базами?»   «Ну и что? – горячо возразил дядя Вова, – это-то как раз и понятно: их, значит, интересует наша военная сила.» Тут встрял Шурик: «Значит, ты полагаешь, что они шпионят за нами?»  – вкрадчиво спросил он.  «Да, – согласился дядя Вова, – шпионят.»   «И при этом ты не станешь возражать, что они обладают техникой гораздо более совершенной.»   «Ну, – снова согласился дядя Вова, – ну и что с того?»   «А то, – торжествующе сказал Шурик, – что понятие шпионства предполагает скрытность и секретность, так что это тогда за совершенная техника, которая не может эту скрытность обеспечить и, которую могут  зафиксировать даже простые обыватели при помощи бытовых видеокамер?»

Я, собственно, начиная говорить об НЛО рядом с военными базами, имел ввиду, что все это деяния рук человеческих, только засекреченные, однако дядя Вова и на это бездарное, на мой взгляд, объяснение Шурика, не нашелся сразу что сказать. Зато нашелся Иван: «Если поглядеть на небо невооруженным глазом, то ничего не увидишь, а если вооруженным, то можно увидеть одну звездочку, две звездочки, три, а лучше пять звездочек!» – продекламировал он, и мы все снова засмеялись, кроме дяди Вовы естественно.  «Здорово, Ванька! – крикнул Шурик, – как мы сразу то не доехали, это только некоторое количество появлений НЛО фиксируется рядом с военными базами, остальные же рядом с винно-водочными складами!»   «Вот это точно! – сказал я,  – они там все просто были пьяные!»   «Да какие пьяные, – рассердился, наконец, дядя Вова,  – а съемки, а фотографии? Каких вам еще, в рот – поворот, доказательств надо?» Тут мы с дядей Вовой и сцепились: можно ли считать представленные в этой передаче съемки с фотографиями достоверными и исчерпывающими доказательствами. Шурика, с его заявлением, что все это соблазн для православных, мы отодвинули в угол и больше не обращали на него внимания. Не то чтобы я был с ним не согласен, отнюдь, просто считал, что спорить с позиций православной догматики, с людьми у которых слово «соблазн» ассоциируется со статьей за совращение малолетних, есть еще больший соблазн и искушение.

Я все пытался объяснить дяде Вове, что нельзя принимать на веру то, что показывают по телевизору. Для телевизионщиков главное зрелищность, а не объективность, говорил я ему, что ради зрелищности они пойдут на всё, даже на самую грубую ложь… Дядя Вова ничего слушать не хотел, и общий смысл его возражений был таков: «Сам ты все врешь!» Шурик же из угла время от времени что-то вякал, но мы от его сентенций типа: «сон разума рождает чудовищ» или «суетныя веры плодит беси», только отмахивались и продолжали спорить дальше. Когда в нашем споре нарисовался Бермудский треугольник, Иван протрубил в полупустую бутылку: «Взвился бывший алкоголик, матершинник и крамольник; надо выпить треугольник, на троих его даешь!»  Дядя Вова непонимающе на него посмотрел и нелогично сказал: «Дураки вы все!»   «Сам ты дурак, – сказал я, – морочат тебе голову всякой ерундой, а ты и уши развесил!» Спор наш продолжился.

Надо сказать, что спорить с дядей Вовой решительно не возможно еще и по такой причине: при малейшем несогласии он начинает повышать голос и, чем дальше – тем больше. Его легкие, тренированного водолаза, имеющие жизненный объем шесть с половиной литров, позволяют это делать до бесконечности и, в конце концов, его оппонент бывает сражен не безупречностью логики, а вульгарными децибелами. Впрочем, дядя Вова набольшее и не претендует.

Когда я выдохся и заглох, дядя Вова победно на нас посмотрел и уже спокойно заключил: «И чего спорить, когда и так все ясно.»   «Все равно ты меня не убедил, – просипел я, – вот когда я сам увижу, тогда и поверю в твоих летающих тарелок.»   «Ладно, – сказал дядя Вова, – какие твои годы, поверишь еще.» – и крепко задумался. Иван пропел, уже слегка заплетаясь языком: «Треугольник будет выпит, будь он куб, паралепипед, будь он круг, ядрена вошь!», и допил свой ром. Потом встал, и крепко потянувшись, сказал: «Ну, вас, ребята, на фиг, всё, ЭНЛО – хрен ЛЭО: а в картишки так и не перекинулись! Пойду-ка, лучше я домой, там и то веселее!»  Дядя Вова тоже засобирался, стал прощаться, трясти руки, однако же, с лица его не сходило то самое, задумчивое, выражение, осенившее его минуту назад.

Когда они ушли, мы с Шуриком долго сидели молча, курили, пускали дым в потолок, и куда попало, потом я заявил: «Хорошо. Я тебе устрою НЛО, уфолог ты несчастный.» Шурик непонимающе на меня посмотрел, и пришлось объясниться. «Понимаешь, – сказал я ему, – надо самим сделать летательную тарелку, запустить ее. Пусть полюбуются и повосторгаются, а потом, когда этот случай будет зафиксирован в анналах истории нашего города, взять и объяснить людям, откуда она взялась и каким образом. После чего славно посмеяться над чудаками, верящими во всякую ерунду.»  Шурик покивал головой и сказал: «Добрый план, одно только непонятно, как такую тарелку сделать?»   «Из бумаги.» – просто сказал я.  «Нет, я имею в виду, как сделать, чтобы она летала. Таинственно и неопознано.»   «О! – я пренебрежительно махнул рукой, – это проще пареной репы.» В более мелкие подробности я вдаваться не стал, Шурик же не стал на них настаивать. Он принес по моей просьбе с камбуза четыре здоровых блюда и севши на диван стал наблюдать за моими действиями. Впрочем, действий было пока совсем немного, зачерпнув из реки ведро воды, я опустил туда несколько листов тоненького картона, на котором у нас печатается разная наглядная агитация со всевозможными призывами, относящимися к отдыху на воде, как то: не заплывать на судовой ход, не нырять в незнакомых местах, не лезть в воду в нетрезвом виде и тому подобная чепуха, очень безуспешная кстати, ибо такая форма воспитания не для нас с вами. Наш человек, увидев весной на берегу табличку с надписью «Осторожно, лед тонкий»   обязательно пойдет проверить, правда ли это.

Удостоверившись, что вода полностью закрывает эти плакаты, я сел с Шуриком пить чай. За чаем мы затеяли разговор об этих НЛО. Выяснилось, что и у нас найдется парочка загадочных случаев, которые можно назвать явлениями летающих тарелок, но можно и не называть, потому что по здравому размышлению это могло быть что угодно, начиная с незнакомого небесного явления, кончая материализованной психической энергией. Эта вот последняя гипотеза вся целиком на совести Шурика и, на мой взгляд, граничит с зелеными человечками. Что же касается незнакомых небесных явлений, то тут у каждого своя степень незнакомства. Вот однажды мне пришлось быть свидетелем, как один подслеповатый и не совсем трезвый гражданин принял Луну, в середине ее второй четверти, когда она видна днем и довольно высоко над горизонтом, за НЛО и стал громко убеждать в этом окружающих. Когда ему попытались объяснить, что это всего-навсего Луна, он послал доброхотов на известное место и сказал: «А то я не знаю будто, что Луна только ночью бывает!»

К середине ночи, плакаты мои как следует, размокли и стали напоминать папье-маше, а точнее именно то, что я подразумеваю под этим нерусским словом, потому как настоящего папье-маше я ни разу в жизни не видел. Доставши из ведра один лист, я уложил его в блюдо и осторожно разгладил по стенкам, затем взял второе блюдо и поставил в уже занятое размокшим картоном, отчего заготовка для нашего неопознанного летающего объекта оказалась как бы в пресс-форме. В то второе блюдо я поставил пару килограммовых грузов из комплекта акваланга* АВМ-1М. Шурик, конечно же, догадался, что я хочу сделать, и стал советовать: «Надо перевернуть, пусть вода стекает. Так быстрее высохнет.»   «Точно, – согласился я и спохватился, – елки-палки, ведь надо было еще форму помазать чем-нибудь, чтоб не прилипла заготовка, когда высохнет!»  «Не прилипнет, – успокоил меня Шурик, – сам знаешь как мы тут посуду моем, они же жирные все, блюда-то.»  Я взял ножницы и обрезал по кругу торчащие края заготовки. Потом, по совету Шурика, перевернул нашу пресс-форму и задвинул ее под диван.

Точно таким образом мы сделали еще одну заготовку и, оставив их сохнуть, завалились спать, я в медпункт, Шурик на камбуз. Утром стало ясно, что оба совершенно не выспались; я по причине всяких приятных мыслей о том, как будет здорово когда мы запустим свою тарелочку и поставим, наконец, дядю Вову на место, Шурик же, по его собственному признанию не мог заснуть оттого что так и не постиг каким таким хитрым способом мне удастся заставить летать наш неопознанный объект. Я посмеялся и сказал: «Хотел, чтоб и для тебя это было неожиданностью, да уж не выйдет.» «Почему?» – спросил Шурик.  «Помощь твоя нужна, – сказал я и показал в окошко на стайку бегавших по берегу ребятишек, продолжил: – Вон видишь,

твои знакомые двоешники гуляют?»  Шурик тоже посмотрел в окно: «Ну, вижу.» – сказал он.   «Так вот сходи и попроси их наловить нам мух.»   «Му-ух?!» – удивленно переспросил Шурик и мгновенно просиял.  «Понял! – воскликнул он. – Вот  здорово!»  Шурик бросился    к двери, а  я крикнул  ему

—————————————————————————————————

* Вообще-то водолазы никогда не говорят “акваланг, они говорят “аппарат”. Так что “акваланг” это для лохов, а для нормальных пацанов – “аппарат”.

вслед: «Только чтоб мухи были не задушенные, да побольше! Размером и количеством»

Пока я делал влажную уборку и записывал в вахтенный журнал, вернулся довольный Шурик.  «Ну, как?» – спросил я его.  «Все нормально, – сказал он, – принесут в следующую нашу смену и отдадут лично мне в руки. Я им, кстати, заплатить пообещал.»   «Ладно, – согласился я, – пообещал, так заплатишь.»  И спохватился: «А ты не проболтался им, зачем нам эти мухи?»   «Я им сказал, что это для рыбалки» – ответил Шурик.  «Это ты хорошо придумал.» – похвалил его я. Мы достали из под дивана наши заготовки для НЛО и убедились в том, что картонки отлично отформовались в некие подобия одноразовых тарелок для пикников, правда пока не высохли, как следует, отчего не приобрели еще достаточной жесткости и необходимой легкости.  «Ну, держись, дядя Вова!» – сказал я.

Тут на берегу загремел цепью Гимс и радостно затявкал, что означало прибытие на смену самого дяди Вовы, легкого на помине. Мы поспешно перепрятали заготовки в мой шкаф и заперли на ключ. Пока дядя Вова угощал собаку стовошенной колбасой, в класс зашел его напарник Петя. Мы с Шуриком поздоровались с ним и тут же стали сдавать дежурство, то есть сообщать все речные новости и сплетни с подробными комментариями заинтересованных лиц относящиеся и лично к нашей Станции и вообще. Когда вошел дядя Вова, разговор переключился на обсуждение предстоящего празднования Дня Города, каковой для спасателей и не праздник вовсе, а сущее наказание, потому что в этот день все дееспособное население считает своим долгом нажраться, как следует пива, отчего происходит очень много всяких происшествий. В частности, пляжующиеся граждане и гражданки, для снятия излишнего градуса лезут в холодную воду, а уж далее кому как повезет. Поэтому в День Города на станции дежурят обе смены водолазов, не имеющих возможности скрасить свое окаянство даже рюмочкой водочки – должен же быть кто-то трезвый в этот день. Мы еще несколько времени сокрушались по этому поводу, пока не пришел начальник Сокол наш Иваныч и не добавил новостей, в частности, сообщил он, сегодня или завтра ожидается комиссия, в которую войдут большие чины из областного штаба МЧС, каковые займутся инспекцией материального обеспечения станции, а так же проверкой боеготовности личного состава.  «Поэтому, – завершил Сокол наш Иваныч, – на сегодня объявляется большой аврал. Чтоб все горело, как, сами знаете что!»  После этих слов, мы с Шуриком поспешно откланялись и слиняли, дабы не быть припахану к этому нелегкому делу. Последнее что мы услыхали, уже выходя за ворота, это то, как дядя Вова стал разоряться в камбузе, кажется по поводу исчезнувшей посуды.

На следующий день, придя на станцию, как положено к двадцати ноль-ноль на ночное дежурство, я застал там только Петю, дядя Вова уже ушел. Пока я принимал смену, явился Шурик и стал таинственно мне подмигивать. Я это понял так, что мухи для тарелочки уже в  нашем распоряжении, поэтому, подмигнув Шурику в ответ, спросил у Пети: «А чего это дядя Вова вчера так ругался, когда мы уходили?»   «Ты что, дядю Вову не знаешь? – спросил в свой черед Петя, – он ругался и по поводу бензина, который вы с Шуриком на своем моторе искатали,  по поводу спирта, который Иван выпил…»   «Неправда, – горячо возразил я, – это Ванька бензин выкатал, когда двигатель проверял…»  Петя заулыбался и я продолжил, затухая, -«А спирт… это самое… я разлил…»

Тут Шурик наморщился; он ведь у нас, с некоторых пор, не пьет и, кажется, не врет. Хорошо хоть другим пить и врать не слишком мешает.

«А насчет тарелок дядя Вова ничего не говорил?» – вкрадчиво спросил Шурик.  «Насчет тарелок он с Иванычем поцапался, – ответил Петя, – мол, зачем опять их в воду выкинул?* А Сокол наш Иваныч только смеялся: мыть, мол, надо как следует. Так что дядя Вова аппарат напялил и полез искать.»   «Нашел?» – спросили мы с Шуриком.  «Не знаю, – сказал Петя. – Я не видел, я весла чинил.»

Когда Петя ушел домой, попрощавшись всего лишь до утра, так как завтра намечался День Города, и обеим сменам должно было быть на посту, мы достали наши  тарелочки и обревизовали их. Они еще были чуть влажноватые, но это ничего, решили мы, досушим над плиткой. «Кстати, – спросил я Шурика, – а где мухи?»  Шурик достал из своего шкафа плотно закрытую литровую банку, в которой мерзко шевелилась, тускло отсвечивающая масса насекомых. «Вот это да, – сказал я, только сейчас сообразив, что для таких мух еще, мягко говоря, не сезон, – где же они таких наловили?»  Шурик пожал плечами и спросил, потряхивая банкой: «Куда их теперь?»   «В холодильник.» – приказал я.  «Зачем? Они же сдохнут!» – удивился Шурик.  «Не сдохнут, а заснут, – сказал я, – легче приклеивать будет.»  После мы повесили тарелочки досушиваться над включенной плиткой и сели пить чай. К полночи все было готово: мухи  замерзли и перестали шевелиться, тарелочки высохли, и ничто не мешало приступить к завершающему этапу изготовления НЛО. Сперва мы склеили наши тарелочки друг с другом ободками так, что бы получилось подобие чечевицы. Потом стали осторожно приклеивать мух, сажая их по одной на капельки клея, ориентируя так, чтоб смотрели они в одну сторону и не путались крыльями. Шурик то и дело брал тарелочку в руки, взвешивал ее на ладони и недоверчиво щурился.  «Что ты кривишься, – спросил я его, – думаешь, тяжела?»      «Да не-ет, – сказал Шурик, ставя на  стол тарелочку, -  я думаю, оживут ли мухи?»  «Оживу-

ут, сказал я, – куда они  денутся!» И точно; мухи   стали  оживать еще в процессе; то одна, то другая начинала изумленно жужжать, трепеща крылышка-

ми, стараясь вырваться из этого жуткого плена, но вотще. Понемногу мушиное изумление сменялось возмущением, возмущение же отчаянием. «Слушай, – сказал Шурик, – а ведь мне их жалко.»   «Мне тоже, – сказал  я, – но людей, которых дурачат летучими тарелочками, мне еще жальчей.» Шурик печально покачал головой  и горько вздохнул. Посадив  последнюю муху на

——————————————————————————————————————-

* Была такая форма воспитания у нас на Станции: увидит начальник, что посуда опять в камбузе немыта, в воду ее, и , да не кучей, а по тарелке, да в разные места, ныряйте мол, и собирайте. Сразу достигалось две цели: и посуда чистая водолазы тренируются.

тарелку, я решительно сказал: «Все, сейчас мы ложимся спать, а завтра с утра будем ее испытывать.»   « А без нас она не улетит?» – опасливо спросил Шурик, глядя как тарелочка дергается и приплясывает на столе, отрываясь от него то одним, то другим краем. «Нет, – ответил я, – им ведь надо еще привыкнуть действовать слаженно. Так что пока только прикроем ее что б не жужжала.»   Мы покрыли наш мухолет коробкой из под телевизора и, погасив свет, разбрелись по диванам.   «Надо бы пораньше завтра встать.» – подумал я и тут же заснул.

Однако, пораньше, как всегда не получилось. Это (я уже знаю) с вечера кажется, что ежели встать пораньше – горы своротишь, утром же отчетливо понимаешь, что никому это не нужно, ну и спишь себе дальше. Поэтому встали мы в тот день гораздо позже, чем задумывалось, и вот вам в связи с этим первый достоверный факт из уст не просто очевидца или участника, а организатора и творца события, позже в газетах названного – «НЛО над Волгой». Так вот это самое НЛО над Волгой, а точнее над Тверицким пляжем появилось в восемь часов сорок семь минут, а не в начале девятого, как было сказано в вечерней телепередаче «Новости дня» и не в полвосьмого, как потом написали в «Провинциальной газете». Об этом я заявляю со всей ответственностью, ибо, восемь сорок семь – столько было на нашем судовом хронометре, когда я, зевая и ахая, снял коробку из под телевизора с тарелочки, а Шурик, осёл, распахнул настежь дверь, что бы проветрить протабаченное помещение. Я, конечно, знал, что полетит наша тарелочка, если и сомневался, то чуть, но что это будет так эффектно не ожидал. Тарелка загудела и по изящной параболе вылетела через открытую дверь на волжский простор. Мы с Шуриком выскочили за ней – ловить, да куда там. Наша тарелочка неспешно летела над пляжем на высоте пятнадцати-двадцати метров, выписывая горизонтальные петли и взблескивая в лучах утреннего солнца то синим, то зеленым. Несмотря на ранний час, на берегу было полно народу, пришедшего полюбоваться на праздничную регату, устроенную городским яхт-клубом. Вследствие того, что был почти полный штиль, регата шла довольно вяло, и появление НЛО случилось как нельзя кстати. Народ заорал, запрыгал, замахал руками и тарелочка, словно догадавшись, что от нее требуется, долетев до моста, пошла обратно – на бис. На границе пляжа, рядом с павильоном «Ярпиво», мы с Шуриком заметили машину с крупной надписью «Гортелеканал» и радостно засмеялись. Теперь документальная фиксация, факта появления НЛО, была обеспечена. На берегу, мы разглядели оператора, невозмутимо снимавшего все эволюции нашей тарелочки, рядом с ним, с микрофоном в руках, прыгала дамочка, очевидно спецкор «ГТ».   «Вот повезло ребятам, – радостно воскликнул Шурик, – нечего сказать, приехали снимать какую-то вшивую регату, а тут вон чего – НЛО!»  Под крики и улюлюканье тарелочка также неторопливо, петлями прошла мимо нашей спасательной станции и устремилась к Нижнему острову, где и пропала в утреннем туманце. Мы с Шуриком переглянулись и, не сговариваясь, побежали к толпе образовавшейся возле корреспондентов «ГТ». Надо было выяснить, что думает народ по этому поводу. Протолкавшись в середину толпы, мы увидели, что дамочка с микрофоном берет интервью у какого-то опухшего и небритого мужика. Мужик орал, размахивая руками: «…Ыныло? Какое еще ыныло? Сама ты эт самое! Правда, ребята?! Тарелка это была летающая, ясно! Я сперва подумал, что это у нас такие глюки, после вчерашнего!»   «Музыка в ней играла, – авторитетно встрял кто-то из толпы, и теледамочка стремительно повернулась к нему, – а по краю зеленые человечки бегали!»  Кто-то уточнил: «Да нет, не зеленые, а типа синие…», и авторитетный, типа согласился: «… И синие тоже…»

Убедившись, что машинка по созданию слухов работает полным ходом, мы с Шуриком вернулись на станцию, где, повалившись на диван, принялись хохотать. Так мы хохотали до тех пор, пока не пришли Иван с Петей. Кое-как сделав серьезные лица, мы поздоровались с ними. Петя, внимательно так на нас посмотрел и спросил: «А что это там, на пляже творится?»  Шурик пожал плечами, а я сказал: «Хрен его знает, проспали мы сегодня.»   «Та-ак, – протянул Петя, разглядывая людей на пляже в бинокль, – все спите… Чего-то все на небо пялятся… руками машут…»   «Так нынче же выступление эскадрильи «Русь», высший пилотаж будут показывать.» – предположил Иван.   «Так это когда еще, – сказал Петя, – в четырнадцать ноль-ноль по программе.»   «А где дядя Вова?» – спросил Шурик, стремясь увести разговор от нежелательной темы, ибо мы условились до времени сделать вид что ничего не знаем.  «Он позже придет.» – ответил Петя, опуская бинокль.

Мы с Шуриком перемигнулись и тайком пожали друг другу руки: что ни говори, а запуск НЛО хоть и получился незапланированным, но все же удачным и, что немаловажно весьма эффектным. Однако кому как не нам должно было быть известно: все, что начинается гладко – кончается гадко. Но не буду забегать вперед.

Ровно в девять ноль-ноль пришли медсестра Ленка и начальник, Сокол наш Иваныч.

Шеф был с похмелья. Он грузно рухнул в кресло, с ходу послал все праздники в жопу, Ленку за пивом, Ивана заводить катер и мрачно сообщил оставшимся: «Я сегодня на центральной буду дежурить, чтоб здесь был порядок, из штаба МЧС проверять будут. Ты (шеф показал на меня) за старшего, если что, звони мне или в штаб, смотря по обстановке.»  Тут Сокол наш Иваныч выпил принесенного Ленкой пива, повеселел и попросил меня спеть, за ради праздничка его любимую. Я, не чинясь, выволок из шкафа гитару и с воодушевлением исполнил: «Хорошо в деревне летом, пристает говно к штиблетам…» Развеселившийся шеф сыграл соло на погремушке, и Ванька увез его на центральную станцию. На прощание Сокол наш Иваныч, издевательски посмеиваясь, поздравил всех от имени профкома, с праздником и пообещал премию, если все будет хорошо.

Далее дежурство пошло своим чередом. Мы с катера патрулировали зону оперативного действия, то есть катались вдоль пляжа взад-вперед, прогоняя бестолковые яхты, то с судового хода, то с купальной зоны. Шурик с Петей, в это время обозревали окрестности в бинокль и через каждые несколько минут предупреждали, по громкой связи граждан о недопустимости купания в нетрезвом виде. Впрочем, было достаточно спокойно, лишь в начале второго мы выехали по тревоге на ту сторону, где с причала Речного вокзала упала в воду пьяная барышня. Правда, вытащили ее без нашей помощи, и когда мы выскочили на причал, над ней, в кругу сочувствующих, стоял с ног до головы мокрый детина и, всхлипывая, расстегивал свои брюки. Мы с Ленкой оттеснили его в сторону и занялись пострадавшей. К счастью у той и пульс, и дыхание оказались на месте и, едва вдохнув нашатырного спирта, барышня косноязычно запела: «Нас не догонят, нас не догонют…» Детина радостно завопил: «Ирунчик, так ты в порядке?! Будешь знать, как без папочки пить!»  Иван взял его за руку и отвел в сторонку на предмет выяснения адреса пострадавшей, для составления акта о несчастном случае на воде, но не успел он задать вопрос, как детина размазывая сопли по сизой морде, возбужденно заговорил: «Вы не подумайте, я не это самое хотел … то есть не штаны снимать, я, это, ремень достать!..»   «Зачем? – удивился Иван, – что ли новый способ искусственного дыхания?»   «Удавиться, – серьезно сказал детина, – мне без нее не жить. Правда, Ирунчик?»  Ирунчик открыла один глаз и увидев меня, заорала: «Ты, крокодил! Ты зачем меня пивом облил?»   Все вокруг весело засмеялись, потому что это было явное недоразумение.

Сдав пострадавшую бригаде скорой помощи, мы вернулись на станцию, куда уже прибыло подкрепление в лице дяди Вовы. Он, в знак приветствия, помахал нам рукой и снова уткнулся в бинокль. Правда, смотрел он, почему-то не на пляж как положено, а в сторону Нижнего острова.  «Наверное, – подумал я, – слухи об утреннем НЛО дошли до него, вот и высматривает … Смотри, смотри, – продолжал думать я, – уфолог ты неопознанный. А того и не знаешь, что эту тарелочку мы с Шуриком сделали!»  То, что тарелочка умчалась безвозвратно, нисколько меня не беспокоило, ибо был уверен, что одним показом этого события в теленовостях дело не ограничится. Будут еще журнальные статьи, и у нас, и в центральной прессе, будут комментарии специалистов и профанов, будут конференции и семинары, а уж пото-ом … потом выйдем мы с Шуриком и все расскажем. Поставим на место всех стебанутых, заодно и прославимся. Все шло как надо, только вот нас это не насторожило.

Подкрепление прибыло не только к спасателям, но к зевакам на берегу. Ожидалось показательное выступление эскадрильи “Русь”, которыя на своих СУ-25″: собиралась выделывать в праздничном небе всякие штуки и фигуры высшего пилотажа, поэтому праздный народ пялился в небеса и весело переговаривался. Мы же, спасатели, пялиться в небеса не собирались, нам следовало следить  за тем, чтоб кто-нибудь не загляделся и не упал в воду.

В тот момент, когда Иван осторожно подвел катер к понтону, как раз и появились самолеты. Ровным строем и с невыносимым гулом они пронеслись над пляжем и, разделившись, разлетелись в разные стороны. Далее я уже не смотрел – следил за отдыхающими. Народ радостно вопил и бойко бил в ладоши, приветствуя мастерство летчиков.

Как мне потом рассказали, наша тарелочка появилась в тот момент, когда самолеты (нарисовав дымом в небе фигуру похожую на жопу с воткнутой в нее вилкой, а не на сердце со стрелой, по замыслу устроителей шоу) снова разлетелись в разные стороны, готовясь выполнить новый, совершенно немыслимый трюк. Ее появление ознаменовалось секундой изумленного молчания, после которого раздался такой восхищенно испуганный рев, что я сразу понял – в небесах происходит нечто экстраординарное. Закинув голову вверх я увидел наш М(ух)ЛО, как ни в чем ни бывало летящее вдоль реки со стороны Нижнего острова. А в это время ей навстречу со стороны Верхнего острова на высоте бреющего полета несся истребитель, что бы показать нам «мазутам сухопутным», что такое «удар кобры» в исполнении летчика-профессионала. В тот миг многие умные люди головой: а я задницей, поняли: они сейчас столкнуться. Они столкнуться только лишь по тому, что иначе не бывает, потому что так диктуют законы жанра, потому что вероятность нежелательного исхода при прочих равных всегда намного выше… Вы кидаете окурок в окно и попадаете точно за шиворот какому то подгулявшему гражданину, несмотря на то что и улица под окном не из центральных и время два часа ночи… В море всплывает американская подводная лодка и надевает точнехонько на свою рубку мирную японскую шхуну… А уж бутерброд маслом вниз, на белые брюки, перед выходом в свет, дело совсем привычное…

Я зажмурился от страха и моментально увидел все ужасные последствия столкновения истребителя с тарелочкой. Что с того, что наше МухЛО бумажное, помните у Высоцкого: «…Но стрелки я топлю, на этих скоростях, песчинка обретает силу пули…», так вот в скорости истребителя сомнений не было, мог ли я сомневаться в последствиях. Я мгновенно вспомнил, как на одной выставке – авиасалоне самолет, выполнявший сложную фигуру высшего пилотажа, столкнулся с какой-то полоротой вороной невесть откуда взявшейся над летным полем. Самолет рухнул и, натурально вдребезги, летчик же чудом спасся.

Сам я не видел, как истребитель разминулся с нашей тарелочкой. Потом говорили, что самолет в тот момент как-то неестественно вильнул, опасно снизился и, едва не задев крылом воду, ушел вверх. Катастрофы не произошло. Только тарелочка, от мощного воздушного удара кувыркаясь, упала в реку. Тут же, к нам в катер с понтона прыгнул разгоряченный эМЧеэСовский полковник и крикнул Ваньке: «Гони к ней, сейчас узнаем, чьи это штучки!»  Надо ли говорить, что я испугался еще больше, стало ясно, что компетентным органам не составит никакого труда дознаться, чья это работа. Я попробовал вспомнить меру ответственности за халатность, едва не повлекшую за собой большие человеческие жертвы, не вспомнил и решил, что меня просто расстреляют.

По понтону к нам бежал Шурик, причем с таким отчаянным выражением лица, что я понял, он сейчас будет признаваться полковнику во всем и слезно просить смягчения меры пресечения. Слава Богу, он не успел добежать; катер взвыл и бросился на фарватер в место предположительного падения МухЛО.

Полковник повернулся ко мне и сверкнув очами, проорал перекрывая шум двигателя: «Ты водолаз?»   Я, понурясь, утвердительно кивнул в ответ.  «Надо будет нырнуть, не забоишься?»   «Чего бояться-то,» – пробормотал я себе под нос, но полковник не услышал, он отвернулся и стал высматривать в волнах падший МЛО. Нырять, конечно же, не понадобилось, Ленка радостно завизжала: «Вон она! Слева!»  Тут и мы все увидели белое пятно спокойно лежащее на воде. Иван подвел к нему катер и заглушил двигатель. Стало слышно, как на берегу кричит на разные голоса толпа. Я, вместе со всеми, горестно рассматривал нашу тарелочку лежащую на воде вверх ногами, вздыхал и ждал неприятностей. На ее промокшей нижней половине явственно проступали перевернутые слова призыва не купаться в незнакомых местах. Я то их сразу узнал, но вот полковник, в интервью газете «Тум балалайка», сообщил, что это были таинственные светящиеся письмена, а Ленка потом всем говорила, что там еще была фигура человечка с приветственно поднятыми руками. На мое счастье, пока они все соображали, как достать этот «привет из дальней галактики» и можно ли к нему прикасаться, тарелочка, неожиданно крутанувшись на воде пару раз, взлетела вверх почти вертикально. Мы все изумились, а больше всего я, так как был уверен, что из такого положения мухам тарелочку не поднять, то есть из под воды и вверх ногами, но изумление мое увеличилось до грани, за которой следует неизлечимое безумие, тогда, когда тарелочка полетела над нами и я увидел, что никаких мух на нижней стороне нет. С той стороны просвечивал желтый рисунок мяча и, опять же, перевернутые слова: не оставляйте детей без присмотра. Под восторженный рев толпы тарелочка поднималась все выше и выше пока не пропала в сером мареве. Ленка, дура, махала ей своим чепчиком и кричала: «До свиданья-а, прилетайте еще!» – до тех пор пока мы не вернулись на станцию.

После всего этого такое началось, всякие научные, околонаучные и антинаучные комиссии и делегации, стада журналистов шарили по Тверицам и мытарили нас бесконечными расспросами походившими на допросы, казалось даже что эти журналисты больше всего жалеют о невозможности применения в своей работе «особых мер», такие у них бывали плотоядные глаза, десятки телеканалов приезжали к нам на пляж снимать место происшествия, брать интервью и снова расспрашивать и расспрашивать.

Очевидцы и свидетели этого события охотно делились с корреспондентами своими воспоминаниями, однако, как вы видите, вспоминать большинству было особенно нечего. Но так как расспрашивали их очень пристрастно, то им зачастую приходилось сочинять чего-то особенное. Я не думаю, что люди в этом случае шли на сознательную ложь, просто видя такое участие и неподдельный интерес, а, также имея жгучее желание помочь хорошему человеку в удовлетворении любопытства, всегда вспомнится чего-нибудь этакое. Отсюда появились сообщения о резком понижении атмосферного давления, от которого закладывало уши, инверсионный след, наблюдавшийся после в течение двух недель, странные помехи на городском телеканале и загадочные голоса на радио – «Эллис», а также севшие аккумуляторы в сотовых телефонах, остановившиеся часы и перепутанные СМС-сообщения. Смех и грех, перед Новым Годом показали по ящику одну гражданку, задержанную за незаконную торговлю спиртными напитками, так вот свое право на этот вид деятельности она обосновала тем, что за ее водкой даже с других планет люди прилетают. Якобы к ней на следующий день после праздника Дня Города пришли сине-зеленые человечки, купили бутылку дешевой водки. Тут же у порога выпили ее и, не закусывая, растаяли без следа.

Так вот, все это полная ерунда, мы с Шуриком так и говорили всем любопытствующим, а больше, по вполне понятным причинам не говорили ничего. Даже Вадик Чернобров, печально известный уфолог – энтузиаст, гостивший у нас в городе полмесяца, не смог нас разговорить.  «Как же так – ерунда, – вопил он, хватаясь за голову, – вы же сами все видели!»   «Да так, – отвечал ему Шурик, загадочно улыбаясь, – у нас вот один товарищ настоящего черта видел, а в Бога так и не уверовал.» Вольно ж было Шурику загадочно улыбаться, ему то что; обошлось без катастрофы и ладно, а мне-то каково? Я ведь Шурику ничего не сказал и до сих пор мучаюсь в одиночестве: куда исчезли мухи с тарелочки? Каким образом она улетела? Не понимаю! И вряд ли когда-нибудь пойму. И еще последнее: теперь вы знаете, все, или почти все об этом загадочном деле: так пусть, наконец, кто-нибудь поможет мне ответить на самый главный вопрос – почему это дядя Вова с некоторых пор так тщательно избегает всяких разговоров о летающих тарелках?

Комментарий дяди Вовы.

Вася – Дуб, он дуб и есть. Слушайте его больше,

Он и не такое выдаст. Врет и не краснеет. Пусть

лучше расскажет, как у бабы Тони кота ловил.

ВАХТЕННАЯ   ЛЕТОПИСЬ.

“Вахтенный журнал является основным

документом отражающим повседневную

деятельность спасательной станции…”

из инструкции по ведению

вахтенного журнала.

———————————————————————————————————————————————————

Не раз и не два приходилось слышать от разных, хороших и не очень, людей  – на вашей, де, спасательной станции, зимою делать просто не хера. Тут же высказывались и различные предложения о реорганизации службы, начиная с разгона сотрудников в длительный отпуск, вплоть до прекращения оным выплаты денежного содержания. Так вот, когда подобные идеи высказывают друзья, то далее безобидных подначек дело не идет и все кончается изложением кем-то из присутствующих анекдота про двух ленивых котов, однако, когда по поводу нашего безделия высказываются люди облеченные властью, хотя бы и провинциального масштаба, то по всей нашей службе пробегает дрожь и виртуальная шерсть встает дыбом. И есть от чего: последний проект, провозглашенный значительным лицом  в администрации города и нашего богоугодного министерства, предполагал учебу и, последующую аттестацию водолазов и иже с ними на статус спасателей*, чтобы после, в период межсезонья использовать оных в пожарных частях, где на данный момент существует катастрофическая нехватка обученных кадров. Правда, гениальная идея? Трудно даже сказать, что руководит изобретателями подобных реформ, то ли усердие не по разуму, то ли стремление попасть на «скрижали истории» для чего, как всем известно, необходимо какое-либо злодейство учинить. Именно злодейство и по другому не назовешь, ведь не бездельники мы, на самом деле и не лентяи, просто основа работы нашей (как, кстати, и многих других, к слову тех же пожарных) быть всегда наготове, или, как выражается шибко умный Шурик, «Навздрыге», а это очень непросто, уверяю вас, быть навздрыге морально и технически. Технически еще сложней, ибо наша материальная база оставляет желать мно-ого лучшего. Вот она то, кстати, база наша, и является предметом нашего же попечения долгими зимними вахтами. Какое уж тут безделье. Технику нашу отсталую водоплавающую чинить надо? Надо. Снаряжение опять же водолазное проверять-ремонтировать, изощряясь всячески, так как запчастей нет уже давно и не будет долго, гидрокостюмы заклеивать, белье водолазное штопать, а там и ремонт в помещении подоспел, шеф краски достанет – красить будем, не достанет сами купим, а верней стырим где плохо лежит и все равно покрасим что надо, а надо почти все. Ну, конечно же, от работы такой не переломишься, но и херить ее ни в коем случае нельзя, потому что иначе все развалится, а самое главное – можно ощущение готовности моральной утерять. Факт. Ну, в самом деле, какая может быть моральная готовность, когда потолок течет, в окна дует, дверь не закрывается, трубы в гальюне лопнули, компрессор разморозили, аппарат один на всю станцию последний раз при царе Никите опрессовывали, гидрокостюмы сопрели, водолазное белье моль сожрала…Ф-фу, аж самому страшно сделалось, так нельзя, граждане, нельзя и все тут.

———————————————————————————————————————————————————

*Речь о существующем на данный момент разделении спасателей ГИМС и спасателей МЧС.

Вот я уже давно заметил что не получается бездельничать в чем-то одном, стоит где-то чуть расслабиться и все – пошла лень кругами захватывая, каждый раз новые и новые сферы твоей жизнедеятельности, начиная с физиологических отправлений и заканчивая духовной стагнацией. Поэтому всегда были и будут актуальны такие понятия, как воля и самодисциплина, а также кнут погонщика. Причем если первые имеют большую ценность в совершенствовании человека, то второе наиболее результативно.

Так что настоящий начальник всегда найдет, чем своих подчиненных занять. А начальник у нас настоящий, не извольте сомневаться. Да и мы тоже, как уже говорилось, не тормоза пятилетки и не хуже других понимаем необходимость труда в поте лица своего. Нет планового ремонта, или чего еще – большую приборку устроим, парко хозяйственный день называется, вот как сегодня, к примеру.

Сегодня все утро, мы с дядей Вовой расчищали от снега дорожку, ведущую к станции. Может кому показаться, что дорожка сия и широка и длинна, чего бы иначе все утро-то с ней возиться, но нет, это просто особенность такая нашего микроклимата; так как берег здесь гол и пуст (пляж ведь), то стоит только подуть любому ветру, пусть даже и без снега, то поземкой переметает все углубления и неровности. А если по краям нашей дорожки сугробы высотой в полметра, то сами понимаете, при суточном уровне снеговых осадков «ноль» на дорожке высота снежного покрова будет аккурат полметра. А это усердной работы для двоих часа четыре, то есть до двенадцати.

После ПХД продолжился наведением порядка на камбузе: разморозили и помыли холодильник, сменили сгоревшую лампочку в плафоне, гвоздями скрепили расшатавшийся стол и обсудили вопрос, что делать с диваном, который был настолько стар и убит, что никакие гвозди помочь ему уже не могли. Решив в ближайшее время отправить его на свалку, мы с дядей Вовой вернулись в класс, где оказалось, что начальник, Сокол наш Иваныч время тоже не терял. Он выволок из своего кабинета огромную кипу старых вахтенных журналов и кратко приказал: «Сжечь»   Мы спорить, конечно, не стали, только я удивился: «Их же вроде хранить положено»   «Хранить их положено, – объяснил начальник, – только два года. Это вот водолазные журналы, где ваши подводно-спусковые часы учитываются – двадцать пять лет, хранят»  Я в знак согласия, почему то пожал плечами и, подхватив всю кипу на руки, выволок ее на улицу. Свалив журналы возле мусорной бочки, которая и служила для подобных дел и была уже порядочно закопчена, я поджег находящийся в ней хлам и стал кидать в огонь эти несчастные журналы, предварительно разрывая их и ероша страницы. К слову: вот за что я люблю Булгакова, так это за то, что при всей мистичности и сюрреальности его произведений, он весьма точен в деталях. Цитирую «…исписанная бумага горит неохотно…»  С грустью приходится констатировать, что и у Михаила Афанасьевича был опыт, подобный гоголевскому, в сжигании собственных трудов. Наверное, это ужасно – жечь свой роман, и невозможно мне пока представить ту меру депрессняка и отчаяния, способную подвигнуть на столь решительный поступок. Я же, вороша не желающие гореть журналы, не чувствовал ничего особенного, так, туманное сожаленьице и не более.

Тут на кринолине возник дядя Вова и держа в одной руке бутерброд, а в другой дымящуюся кружку чая, стал невнятно выговаривать мне в своеобычной глумливой  манере, всякие упреки: «Ты фашист и мракобес, – говорил мне дядя Вова, жуя свой бутерброд, – это только фашисты сжигали книги на площадях. И какие великие книги летели в огонь, какие писатели! Гете, Гейне, Гамлет…да что там, ты поди и имен-то таких не слыхал, дай тебе волю и приказ соответствующий, ты и «Слово о полку Игоревом» спалишь с Москвою вместе… Ну и что с того, что это всего лишь вахтенные журналы, а не великие книги? Вот ты подумал, что о тебе скажут наши потомки, когда соберутся писать историю спасательной станции номер один? Ведь вахтенный журнал – это наша летопись, это можно сказать – станционная Повесть временных лет. Эти журналы, если хочешь знать, уже сейчас имеют огромную ценность, в глазах знающих людей, которая будет повышаться с каждым годом, а лет, этак, через цать, им и цены не будет! Подумай хоть об этом, если на родную культуру тебе насрать с рубки нашего дебаркадера…»

Я умело отшучивался, посылая дядю Вову на все малоизвестные сочетания известных букв, не забывая помешивать жарко тлеющую кучу.

Несомненно, но в дяде Вове погиб великий актер. Мне даже думается, что он сам не различает свои серьезные речи от своих же хохм, настолько остро чувствуется грань, когда еще чуть-чуть и напыщенный пафос превращается в вульгарное стебалово. А ведь это очень убедительно и посему для актера весьма актуально.  «Не верю!» – кричал Станиславский тем своим артистам, кои не могли пройти по лезвию бритвы – между смехом и слезой… А вот я поверил дяде Вове, таки задело меня его сообщение, что вахтенный журнал есть летопись. Я вообще люблю старину, а также все, что может быть с ней связано и одно только слово: «летопись» чарует меня необыкновенно. Поэтому когда дядя Вова дожевав свой бутерброд, удалился в класс, я два оставшихся журнала спрятал под ватник, решив сохранить их для истории, а заодно и изучить их как следует на досуге.

Досуг представился скоро, то есть этим же вечером, когда все ушли, а я остался дежурить в ночь. Раскрывши, самый ветхий журнал где-то на середине я с изумлением прочитал запись сделанную крупным размашистым почерком:

Шурик, если ты падла еще будешь писать в  вахтенном

журнале всякую постороннюю херню, уволю! И других

это тоже касается. Это документ, мать вашу так, а не…

Далее две строки неразборчиво. Подпись Кукуёв-Попищев. Из устных преданий Станции я знал, что был такой начальник за пять или шесть начальников до нашего нынешнего, однако ничем особенным знаменит он не был, кроме, разве что, своей забавной двойной фамилии.

Я перевернул страничку назад, интересно же за какую такую постороннюю запись этот самый Кукуёв-Попищев так взъелся на нашего Шурика. На обороте было полстраницы пусто, далее значилось:

21.00.   На дежурство по СС заступил матрос-спасатель

Аксенов. По приему вахты следующие замеча-

ния: не налили…

Чего не налили, было не ясно, так как вся последующая коротенькая запись была написана не просто неразборчивым почерком, а подобием почерка, вкривь и вкось, под конец даже и поперек.

Я недоуменно закрыл журнал и посмотрел на его обложку. А-а! Вот оно что! Все понятно, это же тысяча девятьсот восемьдесят пьяный! Тот самый год, когда, благодаря антиалкогольному указу, шибко пьющая страна стала пить до изумления. То есть вельми зело. Я снова открыл журнал и рассеянно полистал его с самого начала. Действительно посторонних записей было много, также не хватало многих страниц. Записи же дежурств, как положено, были лаконично скупы: сдал такой-то, принял сякой-то, заступили на дежурство те-то… Интерес представляли записи стороннего характера, однако все они без исключения были недоступны по причине приведенной выше.

Я взял в руки другой журнал и посмотрел сразу на год его заполнения. О! Тут и я уже должен участвовать, год был более поздний и хотя трезвости в службе не прибавилось, но дисциплины явно стало больше. это было видно и по отсутствию ненормативных записей, а также все страницы были в наличии – пронумерованы, прошнурованы и проштемпелеваны. Сказывалась сильная рука Сокола нашего Иваныча. Все в журнале было чисто, чинно по деловому. Однако непорядок обнаружился и тут – несколько больших капель крови, смазанных в неопрятное пятно. Я сразу вспомнил этот день до мельчайших подробностей, подобно тому, как индейцы в момент сильного потрясения нюхают специальные крепко пахнущие вещества, чтобы связать в ассоциативный ряд необычайное событие с избранным запахом и впоследствии имеют возможность возвращаться к так потрясшему их моменту, лишь снова обоняв запомнившийся аромат. На меня таким же образом подействовал вид пятен крови на журнальной странице. Моя это кровь-то, не чья-то. Вы уж, наверное, подумали, что это была какая-то детективная история с мордобоем и поножовщиной (а как же иначе, раз кровища), но нет; было всего-то две минуты позора и неделя нетрудоспособности. Позора потому, что всегда считал – порезаться перочинным ножом может только юный пионэр, что я и сделал, открывая консервную банку с ананасами. Под дружный и обидный смех присутствующих я полез в аптечку, что над столом, и закапал кровью открытый журнал. Кстати, присутствующих было много, знаменательный был день, есть что вспомнить: наш Мишаня, который теперь в водолазной фирме работает, тогда надумал второй раз жениться и решил по этому поводу устроить мальчишник, а где его проводить, как не у нас на Станции – суббота, начальник выходной, пляж, река, хорошая погода, коптильня, мангал, все к нашим услугам. Правда был уже конец сентября; не искупаться и не позагорать, но это и к лучшему – пляжующихся нет, никто не мешает и не отвлекает.

Так вот; после того как я с позором был отставлен от вскрывания консервов, дядя Вова заявил, что какой, мол, мальчишник без баб. И стало так. Присутствие женщин внесло в наше благородное собрание некое неподдающееся анализу настроение. Казалось бы, все по-прежнему, но глаза у нас засверкали, спины распрямились, подобрались животы, заиграли голографической радугой павлиньи перья и распушились хвосты. Исчез даже, до некоторой степени, беспросветный мат, принятый у нас на Станции в качестве основного средства общения. Выяснилось, что многие из нас вполне владеют литературным языком и, очевидно, только лишь боязнь потерять лицо заставляет нас скрывать это.

Далее все было очень мило, весело, по-праздничному, до тех пор пока Шурик не начал супиться и корчить недовольные рожи. Сколько раз я ему говорил – предупреждал, не надо ломать людям кайф, что, мол, с того что ты теперь не пьешь, раньше-то ведь пил, значит понимать должен. На что Шурик уверенно заявлял: «Я, ТАК, не пил. Я когда пил, меня не видно и не слышно было. И такой пурги, как вы, не гнал!» (В смысле не говорил столько глупостей.) Возразить ему было нечего.  «Ну, живые же люди, – говорил я ему, – ну пойми ты!»   «Не могу, – твердо отвечал Шурик, – как увижу ваши рожи пьяные, так все внутри и переворачивается!»

В общем, Шурика, в наказание мы оставили сторожить Станцию, сами всей шоблой погрузились в катер «Чибис» и уехали на Верхний остров. Догуливать. И все получилось прекрасно, в лучших традициях романтической поэзии: необитаемый остров, костер, полуголые дикари, Луна, пальмы, цикады, вздохи, поцелуи под этой самой Луной и все такое.

Однако правильно говорят умные люди, романтика в современной жизни это излишество и как любое излишество требует издержек. Сумма же издержек была такова: погнутый винт «Чибиса», утопленный незнамо где магнитофон «Филипс» с эксклюзивной кассетой Каретного Шуры, безобразный скандал дома, а также длительное лечение ципрофлоксацином и серо-ртутной мазью.

Я немного пожмурился, вспоминая подробности того вечера, потом перечитал в вахтенном журнале, помеченную кровью страницу, повествующую о том дне. Вот она

она эта запись:

09.00.    На дежурство по СС заступили водолазы: Артюхов

В.Н. (это дядя Вова), Дубов В.А. (а это я), матрос-

Спасатель Аксенов А.А.  По приему вахты замеча-

ний нет. Водолазное снаряжение к спускам готово.

Медсумка укомплектована (сама Ленка тогда была

в отпуске). Катер «Чибис» на расчете. Очередность

вахтенных наблюдений:

09.00 – 13.00   Артюхов

13.00 – 17.00  Дубов

17.00 – 21.00  Аксенов;

09.05.  Запуск, погрев и проверка работы двигателя катера

«Чибис». Двигатель работает нормально.

10.00.   Начало хоз. работ. Изготовление стеллажа в классе.

11.05.   Патрулирование зоны оперативного действия на

катере «Чибис»

13.10.   Проверил по телефону несение службы ответствен-

ный нач. ЦСС Гусев В.Е.

15.30.   Патрулирование зоны оперативного действия на

катере «Чибис». Предупреждены двое рыбаков

вставшие на мотолодке «Прогресс-2», бортовой номер

РЯП 72-15, за границей судового хода.

17.30.   Окончание хоз. работ.

19.10.    Влажная уборка помещений.

21.00.    Дежурство по СС, имущество по описи, сдал: водолаз

Артюхов.

Всё! Вот так. Все живое, смешное и печальное, значительное и мелкое, дорогое душе и сердцу осталось за пределами страницы вахтенного журнала. И если бы не те капли крови, то этот день невозможно было бы отличить от, предположим, следующего. В журнальной записи разумеется. А на следующий день, помнится, мы с Ванькой, под четким руководством дяди Вовы занимались починкой катера: снимали винт, рихтовали его и ставили на место. Сломали съемник, кувалду, утопили лом, которым пытались сковырнуть крепко засевший на валу винт, переругались так, что Шурику пришлось нас мирить, он даже поступился своими принципами и сам сбегал нам за бутылкой. А починить катер надо было срочно, потому что с гнутым винтом его трясло на ходу как в лихорадке, и если бы это увидел шеф, Сокол наш Иваныч, то запросто лишил бы всех участников мальчишника с бабами премиальных. В общем, с ремонтом мы провозились весь воскресный день, в журнале же записано только вот,

10.30 Начало хоз. работ. Ремонт катера «Чибис».

Рихтовка винта.

18.30 Окончание хоз. работ. Катер работает

нормально.

Вообще-то все правильно, так и должен заполняться вахтенный журнал – серьезно, по-деловому. По взрослому. Считается, что в нем не должно быть места ни лирике, ни романтике, ни прочим соплям. Другой разговор, что из этих-то соплей и состоит наша личная жизнь. А вот правомерно ли это, имеется в виду разделение жизни на личную и деловую в границах вахтенного журнала, не знаю. Однако сдается мне, что ошибочно это, потому что мало кто может разделить личные дела и дела вообще; как много трагедий происходит лишь из-за того, что в область человеческих эмоций вторгается деловой расчет. И наоборот. Тем не менее, принято вести вахтенный журнал скупо, скучно и я теперь догадываюсь почему: ведь ежели записывать все как есть, то мало того, что никакой бумаги не хватит, так ведь и проверяющим лицам сразу станут видны все злоупотребления, нарушения и проч.  Впрочем, проверяющие лица, не видя нарушений в журнале, имеют возможность наблюдать эти нарушения в натуре. Надо только вовремя с проверкой нагрянуть. Вот, пожалуйста, гневная запись проверяющего, сделанная во время нашего дежурства сразу после Нового года (запись же нашего дежурства ничем принципиально от остальных не отличается).

Где весь личный состав спасательной станции?!

Начальнику Соколову Д.И., разобраться и наказать

виновных! Об исполнении доложить.

Проверяющий – полковник Осипенко И.А.

А как ведь дело-то было? Второго января, часа в три пополудни к нам на Станцию пришла соседка, баба Тоня – старушка, проживающая в коммуналке в бывшем купеческом доме. «Ребятки, милые, помогите, ЧП у бабушки-то, – заговорила она о себе в третьем лице, чего никогда не бывало, – кот, милые, кот цапнул, боюся я его теперь и Миша боится. Помогите уж, на улицу-то его вынести, боятся все. Оля-то говорит, поди, к спасателям не откажут ребята …»  Из сумбурной бабушкиной речи мы узнали, что внучки принесли ей в подарок здорового кота, для борьбы с мышами, которые вконец одолели, кот же обоссал все углы, а когда бабка решила вытащить его на улицу, он ее и цапнул.  «Так цапнул, милые, так цапнул…»  – Бабка Тоня сняла бинт с руки и показала, на тыльной стороне ладони была не царапина даже, а рваная рана, которая могла получиться от скользящего удара тупым консервным ножом.  «А у меня с котами разговор короткий!» – беспечно сказал я, надел ватник и пошел. Самого кота я так и не увидел. Встав на колени и заглянув под этажерку, я услышал только хриплый и злобный мяв в ответ на ласковое: «Кис-кис, где ты, падла?»  Руку туда совать поостерегся, памятуя о бабкиной ране, и пока я соображал, как его вытащить, кот беспокойно завозился,  и с шаткой этажерки с самого верха обрушилась огромная фарфоровая ваза, прямо мне на голову. Больше ничего не помню.

Когда Шурик увидел в окно, что к бывшему купеческому дому подъехала скорая, то тоже надел ватник и сказал дяде Вове: «Пойду, посмотрю чего там такое стряслось.»  Поглядев на мое бесчувственное тело, лежащее на носилках, которые пронесли мимо него санитары, Шурик зашел в дом и в коридоре увидел плачущую бабку и врачиху со скорой, деловито капающую в стаканчик валерьянку. Когда Шурик открыл дверь в бабкину комнату, то кот, очевидно поняв, что на него открыта охота, зарычал по медвежьи и прямо с середины комнаты пр-рыгнул в дверной проем. Шурик прянул назад и упал, да так неловко, что вывихнул себе ступню. Короче увозили нас на одной машине скорой помощи.

Дядя Вова забеспокоившись, что нас так долго нет, тоже надел ватник и тоже пошел посмотреть. В общем, за те два с половиной часа, пока дядя Вова сидел на березе, куда его загнал котяра и откуда его, дядю Вову сняли веселые пожарные, приехал проверяющий, полковник Осипенко и уехал так никого и не дождавшись, а также украли холодильник из незапертого камбуза, причем дядя Вова со своей березы видел, как все это происходило, но сделать, сами понимаете, ничего не мог. И вот, полюбуйтесь, тогдашняя запись о сдаче дежурства в вахтенном журнале:

21.00 Дежурство по СС имущество по описи сдал:

Дубов В.А.

принял: Аксенов А.А.

Это притом, что Шурик приковылял на Станцию на костылях только на следующий день, а меня выпустили из больницы через двое суток – подозревали сотрясение мозга.

Что касается кота, то его поймали тем же вечером, специально вызванные котоведы, и отвезли в питомник. При этом они сильно удивились, как это мы так легко отделались и, где это бабкины внучки достали такого прекрасного камышового кота. Впрочем, видел я этих внучек, – это про них сказано: «Знаем ваших телят, пусти втроем, волка съедят.»  Быть им дрессировщицами диких животных, если не станут учителями.

Оргвыводы были таковы: нам с Шуриком, как травмированным – по выговору без занесения, а дядя Вова получил по хвосту мешалкой, о чем и было доложено в областной штаб МЧС.

Тут в мою голову пришла еще одна очень не удобная мысль: ведь по сути дела все эти наши журналы ни в коем случае не отражают реальной жизни – приведенных примеров я думаю достаточно. Мало того – не на одной нашей Станции пишутся подобные журналы: мне вдруг представились сотни организаций, где вот прямо сейчас сидят дежурные и старательно записывают в свои вахтенные летописи чепуху подобную той, которую я сейчас имею счастье читать. И кто мне скажет, что будет, если историю нашей страны станут изучать по этим, прошу прощения, филькиным грамотам?! А ведь изучают уже, и раньше изучали и нет у меня никаких оснований считать, что еще раньше, к писанию подобных летописей люди относились более ответственно.

Мы пока говорим об отражении в журналах событий, каковые имели место в реальной жизни, а есть еще и такие явления, как приписки, или же описание того чего в натуре не происходило. Что касается нас, то это лишние подводно-спусковые часы, спасение людей никогда не существующих, поиск выдуманных трупов. Не имеет смысла на данный момент искать причины этих приписок, как мне кажется, они лежат на поверхности, гораздо важней то обстоятельство, что благодаря незыблемости порочной натуры человеческой, которую не может изменить ни самый деспотический строй, ни самая гуманная и оптимистическая религия, приписки эти существовали всегда, во все времена. Что там какая-то вшивая спасательная станция, давайте, вспомним легенду: «… Земля у нас велика и обильна, порядка только нет. Так придите володеть нами, и княжить…»  Вот поставили человека записывать события, год прошел – нет событий, второй идет – нет событий, на третий надоело ему, взял он и выдумал призвание варягов, а вернее всего списал откуда-нибудь. А что? Совсем как мы – узнали, что с центральной спасательной ездили куда-то на поиск трупа, не нашли, мы на следующий день тоже пишем, что ездили, хотя даже аппаратов из шкафов не доставали.

А могло быть и так, что действительно приходили какие-то варяги, но рассказал об этом летописцу на пальцах странник, давший обет молчания и, который сам не был очевидцем, а слышал этот рассказ в десятом переложении. Летописец что-то недопонял, что-то неправильно записал и вот вам подлая легенда, порочащая всю историю государства Российского, как же; мы без варягов и устроиться сами не смогли…

Я еще долго сидел и думал, рассеянно листая старые журналы. Вспоминал всякое, что здесь с нами случалось, и тут же представлялось мне, что об этом записано в журнале. Получались две совершенно разные картины: одна писанная маслом, живописцем эпохи Возрождения, другая – сломанным карандашом, бездарным поклонником абстракционизма. Надумавшись и напредставлявшись вволю, я решительно сгреб два оставшихся журнала, вынес их на улицу, сунул в бочку и поджег. После долго глядел, как неохотно горит маленькая нечаянная ложь и, как не горела та, большая, которую мы называем своей историей…….

_____________________________________________________________________________

Комментарий дяди Вовы.

Ну что сказать? Ничего, ничего, в смысле не-

плохо. Для дилетанта так вообще зашибись.

Только вот опять, Васька, ты все перепутал:

когда кота ловили я не работал – был в

отпуске, а на березе Шурик сидел, вспомни-ка

получше, головой своей ударенной. Что до

оболганной истории, то как знать, может оно и

к лучшему? Может она настоящая, такая же

как наша реальная жизнь на Станции, то есть

ни в какие ворота. А основная моя претензия –

мало! Где история про Чудо-Юдо и дефолт?

Где страшная история про Летучего Голланд-

ца и сундук мертвеца? Где вообще все, что я

тебе рассказывал? Так что пиши Василий

дальше, это лучше чем водку пить. От водки

кайфует один, а окружающие страдают, в

творчестве же наоборот, – страдания одного

приносят счастье многим. А в общем мне по-

нравилось быть героем твоих рассказов. Но

напоследок одно пожелание: побольше

пиетета  к моей личности. если тебе это труд-

но, то приезжай ко мне, покажу

благодарственное письмо на мое имя за

подписью самого Ф. Лощенкова и сорока

официальных лиц администрации города и

области.

И последнее; выражая общее мнение

твоих коллег вместо предполагаемого тобой

слова “конец” пишу – “продолжение будет”.

?

Любуясь своим лицом в зеркале, подобное тем, что наши модницы-вапыкательницы таскают в своих косметичках, Макоша – верховная надзирательница за людскими судьбами увидела сквозь хрустальную дверь, как от главных ворот через двор бегут, размахивая руками и что-то, оживленно обсуждая, две ее дочки, Доля c Недолей. Макоша же от зеркальца своего отвлекаться не стала, вполне вероятно и не лицом она там любовалась, хотя полюбоваться было на что, но зеркальце-то, кроме всего было чудесным и помимо своего отражения в нем можно было увидеть, ну просто все-все-все. Правда, для этого требовалось умение, ну и соответствующие возможности, натурально.

Грохнула, а затем запела на высокой ноте потревоженная хрустальная дверь и, за спиной послышался невнятный шепот и азартное сопение. Макоша осторожно положила зеркальце на колени и медленно повернулась на своем, вращающемся кресле. Доля, с Недолей держась за руки, стояли у порога и непонятно улыбались. Одинаковые такие. Даже нитяные чулки на ногах одинаково перекручены. Несколько времени Макоша разглядывала чад своих любимых, пряча улыбку. Красивы были дочери, так же как и сама мать, только если красота Макоши была светла и величава, то обаяние дочерей было несколько невнятным что ли, нецелеустремленным, несобранным, очевидно по молодости лет. Растрепанные слегка косы, мятые банты, сарафаны опять стирать пора, а то и вовсе новые покупать, вон у обеих по дыре на подоле, а какой был родной цвет у стоптанных сандалеток уже и сказать нельзя. Девчонки поочередно шмыгали носами и терпеливо ждали, когда матушка разрешит говорить, Доля справа, Недоля слева. А может и наоборот. Их ведь только мать и различала, а больше никто.

- Н-ну, – сказала, наконец, Макоша, – опять бездельничаете?

Дочки переглянулись и враз заговорили:

- Матушка, матушка, мы совсем и не бездельничаем, все, что вы нам по списку приказали, все сделали…

- Ну уж, – сказала Макоша, – а вот я проверю.

- Проверьте, матушка, проверьте, что мы не врем. Все сделали, все, а потом решили посмотреть и послушать о чем люди добрые говорят и чего желают, вы же сами нас учили, смотреть и слушать, только мы еще не знаем, зачем это нужно. И вот смотрим, смотрим, а там Сашка-Музыкант и тако-ое он говорит…

Макоша выразительно вздохнула:

- Так. Опять Сашка-Музыкант. У вас что, на нем свет белый клином сошелся?

Девчонки замолчали, и, кажется, чуть-чуть покраснели.

- Да нет, мы так просто… – сказала Доля. Или Недоля.

Макоша, наконец, улыбнулась и спросила:

- Ну и что ж на этот раз ваш Сашка такого сказал?

Дочери возмущенно затараторили:

- А он сказал, что жизнь копейка, а судьба злодейка, что у него в мiру только три вещи: пиво, жена, да работа, и то: пиво губит, жена не любит, работа ум тупит!..

- А музыка? – спросила Макоша. – Его что, зря музыкантом прозвали?

- А музыка, сказал он, звучит только в его душе и, нет для нее достойных слушателей. И еще он сказал, что все это ему надоело!

Макоша перестала улыбаться. Да-а, а вот с возмущением дочки явно переборщили, невооруженным глазом видно, что они к этому Сашке неровно дышат, да и вообще…

- Я чувствую, – сказала она, строго нахмурившись, – что скоро вы такого наслушаетесь у этого негодяя…

- Он не негодяй, он годяй, – возразила Недоля, а может быть Доля, – он хороший. Он, все-таки, Музыкант.

Макоша подняла руку, не перебивайте, мол, и повторила:

- Такого наслушаетесь, что… – она не закончила, только завела глаза на лоб и вздохнула.

А что тут скажешь? Кто из нас в мiру на язык сдержан.

- Накажу я вас, – еще раз вздохнула Макоша: – я уж и жалею, что разрешила вам к ткацкому стану подходить, не ваше это дело, идите вон в прятки играйтесь.

- Матушка, матушка! – взмолились дочери, – мы же не все подряд слушаем… мы же понимаем…

Макоша повысила голос:

- Больно много понимаете, как я посмотрю! Вот приедет отец, он вам даст! А ну выкладывайте, зачем ко мне прибежали, неужто только затем, чтоб доложить, как ваш Саша на судьбу жалуется?

- Не-ет, матушка, не за этим! Просто мы хотели вас попросить…

- Ну, просите.

Дочки переглянулись и попросили:

- Матушка, разреши Саше помочь, чтобы он не жалобился больше на свою судьбу.

Макоша, что-то в этом роде и ожидала, потому и не удивилась, только вид сделала удивленный.

- А вы вообще-то слышали, чтоб кто-нибудь судьбу свою нахваливал? – спросила она.

Девчонки пожали плечами.

- Нет, – сказала одна.

А другая уточнила

- Еще нет;

- А отчего вы думаете, что он будет вашей помощи рад?

- Мы постараемся

Макоша снова вздохнула:

- Бедный, бедный Сашка-Музыкант.

Дочки обрадовано вскинулись:

- Матушка, так вы разрешаете?!

- Ну что с вами поделаешь, ведь не отстанете же.

- Ура-а!

Дочки подпрыгнули, облапили Макошу и, чмокнув ее с двух сторон в щеки, бросились вон.

- Эй-эй! – крикнула Макоша им вослед, – поосторожнее там!

- Ага! – но это, кажется, уже из-за ворот.

Хотя нет, отчего же из-за ворот, – из-за угла. За ворота им бежать было незачем, за воротами дорога, лес, река, где тоже много всяких интересностей, но предмет нынешних Доли-Недолиных вожделений, а именно; ткацкий стан, ткущий из нитей человеческих судеб, полотно абсолютной мiровой истории, находился как раз за углом в просторной и светлой избе, на крыльце которой,  всегда сидел, опершись на старинное ружье, усатый солдат в серой форме. Из пышных солдатских усов всегда торчала не зажженная курительная трубка, когда справа, когда слева, и только по выходным дням – прямо. И еще когда Доля с Недолей пробегали мимо, по своим делам, солдат всегда хитро им подмигивал. Сколько себя помнили Макошины дочки, а помнили они себя целую вечность, аж двенадцать лет, даже, чтоб не соврать, двадцать пять на двоих, столько и сидел на крыльце ткацкой избы старый солдат.

Шумно протопав по ступенькам и ответив двумя улыбками на хитрое подмигивание, Доля с Недолей вбежали, грохнув по дороге высокой резной дверью, в зал и остановились. Они всегда бегали, потому что ходить, не спеша, еще не умели, благо на обширном дворе и в матушкиных покоях места для разгона хватало, где же не хватало, там они просто громко топали, но здесь, в просторном зале, бегать было строго-настрого запрещено. А также топать. Дочи же были послушные, как раз в той мере, что отличает нормальных детей от слишком нормальных, то есть: слушались старших во всем что важно, в том же что не важно… ну за неважное с них строго и не спрашивали.

Итак, вбежали в зал, остановились, огляделись и двинулись к ткацкому станку на цыпочках, правда, от неумной прыти высоко поднимая ноги. Опасливо обогнули кучу Мiровой кудели и механическую самопрялку, в которой веретено приводится в движение маховиком и ножной педалью. Это было хозяйство Макоши. Подходить к самопрялке, тоже было им запрещено, не дозволялось даже и смотреть, как Макоша прядет нить. Хотя девчонки не раз подглядывали в окошко, когда мать работала. Ничего особенного; маховик крутится, веретено жужжит, ниточка тянется, а Макоша песню поет длинную-длинную и каждый раз другую. Короче, ничего такого.

Подойдя к ткацкому стану, Доля с Недолей сели на широкую деревянную скамейку, составляющую со станком единое целое.

- Чур, я! – Сказала Недоля, склоняясь над навоем* – чур, я, а ты, Долька, сиди и не мешай!

- А почему ты? – обиделась Доля, – я тоже хочу.

* Навой – от слова навивать, вероятно. Деталь ткацкого станка.

- Я старше, – ответила Недоля, – и вообще… старших слушать надо!

- Ну и что, что старше? – возразила Доля. – Подумаешь, на минуту-то. – И помолчав, добавила кое-что сообразив. – А я младше, а младшим надо уступать.

- Не надо. – Рассеяно возразила Недоля, водя носом над нитями основы*, – Так-так-так… где он тут у нас…

- Ну, Недолища, – законючила Доля. – Ну не будь врединой! Я же знаю, чего ты хочешь сделать, но сама посуди; всю оставшуюся жизнь быть туристом-водником это же так скучно. И сыро к тому ж.

Недоля, найдя, наконец, что искала, подцепила пальчиком серебристую нить и, повернувшись к сестре, с интересом спросила:

- А ты что хочешь предложить?

- А я хочу, чтобы Сашка стал Великим путешественником и открыл Америку.

Недоля удивилась:

- Америку? Открыта же Америка!

- Тогда пусть другую откроет.

- Так и другая открыта. Южная называется.

- Ну и что? – не сдавалась Доля. – Тогда пускай он их обе закроет.

- Ты, Долька, глупости говоришь, – рассудительно сказала Недоля, снова склоняясь к навою, – в том пространственно-временном континууме, уже существуют исторически сложившиеся последовательности событий и, вмешиваться в них, мы просто не имеем права.

Она снова глянула на сестру и голосом классной наставницы спросила:

- Доступно? – Манерным жестом поправила несуществующие очки, затем добавила: – И вовсе не туристом-водником я хочу его сделать…

Доля, увидев, что сейчас серебристая нить ляжет на новое место, отчаянно вскрикнула и вцепилась в Недолину руку.

- Не надо! – захныкала она. – Дай лучше я!

- Не дам! – уперлась Недоля.

- Да-ай!!

Некоторое время сестры пихались, громко сопя и шепотом ругаясь:

- Долька – дура!

- Недолища – дурища!

* Основа, в ткацком деле, если не вдаваться в подробности, это продольные нити, уток (наверное от слова  течь, утекать) поперечные.

- Доля – дуля!

- Недоля – пердоля!

Вдруг нить вырвалась из их рук, и раздался гром подобный грозовому, от которого содрогнулась вся изба и на мгновение показалось, что за окнами совсем темно. Девчонки разом замолчали и испуганно посмотрели друг на друга.

- Что это? – в один голос спросили они  у неизвестно кого.

И хором же ответили:

- Не знаю.

Затем они посмотрели на станок и тут, очевидно две головенки пронзила одна мысль: «Будут драть!», потому что обе, разом схватились за предполагаемые места надирания – за уши.

- Что тут у вас произошло? – раздался у дверей строгий голос матери.

Девчонки повернулись и, не отпуская ушей, трусливо пожали плечиками. За спиной Макоши показался солдат и сокрушенно развел руками, сперва, правда, хитро подмигнув, скорее всего по привычке. Макоша твердым шагом приблизилась к дочерям и, заглянув в станок, грозно сказала:

- Так. И мое терпение тоже лопнуло. – Хотя при чем тут «тоже» было непонятно, Сашкина нить совсем не лопнула, просто она из продольной основы, каким-то невероятным образом попала в уток, то есть двинулась поперек.

Доля и Недоля по опыту знавшие, что отпираться будет бесполезно, а валить друг на друга – не было привычки, прикинули объем наказания, соответствующий размеру данного проступка, и громко заревели…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава  первая

Чепуха совершенная делается на свете. Иногда вовсе нет никого правдоподобия…

Н.В. Гоголь.

Лениво попрощавшись у проходной с коллегами по работе, Сашка-Музыкант двинулся домой, не торопясь, ибо, презрев пролетарские соблазны, как-то; питие водки с пивом под мужские разговоры, представляющие интерес для истинных мужчин, он наполнился гордостью от своей исключительности и скукой. Исключительность оттого, что мало кто может вот так взять да и отказаться от халявной выпивки с продолжением, а скука потому, что время, не заполненное грехом ему заполнить было нечем. От давнего увлечения игрой на гитаре и сочинения песенок осталось только глупое прозвище – Музыкант, да запыленная гитара на антресолях, так как Сашка, в свое время имел неосторожность жениться и получил возможность понять, наконец, на своей шкуре что означает: «Служение Муз не терпит суеты».

Дорога домой если не на автобусе и через кафе «Блю…» лежала через Тверицкий бор, тянувшийся от заводского забора до окраины четвертого микрорайона, где Сашка, собственно и жил. Купив в ларьке рядом с автобусной остановкой бутылку портвейна, Сашка поплелся по одной из тропинок ведущих в бор. Или из бора. Бор же этот был симпатичен в любое время года, если не обращать внимания на людей, не смотреть себе под ноги и не задирать взгляд в небеса, потому что, задрав взгляд в небеса, небеса и увидишь, опустив очи долу узришь много такого чему место в другом месте, что же касается людей, то куда от них деться. Однако бывает: правда очень редко: что окружающие тебя люди; близкие и неблизкие, вдруг разбегаются по своим делам и наступают моменты внешней тишины и внутреннего безмолвия. Вот как сейчас. Нельзя сказать, что Сашка таким моментам был очень рад, но повседневной суете, он был рад еще меньше.

Нога за ногу, брел Сашка по вертлявой тропинке, весь погруженный в бездумное самосозерцание окрестностей своей души. Надо сказать, что это самосозерцание и было основной причиной его скуки. Последнее время Сашка скучал всегда, когда больше, когда меньше, но постоянно, потому что в один прекрасный день он увидел внутренним таинственным взором, какой еще присущ многим из нас, несмотря на старания лжеучителей материалистов, длинный ряд блюд со всевозможными кушаньями, которые предстояло ему съесть в продолжение всей жизни, рядом стояло несколько коробок с обувью и одеждой, в недалеком тупике находились две цистернки, одна с вином, другая, поболе, с пивом. Ясно-ясно осознал Сашка в тот миг отсутствие каких-либо иных перспектив. В самом деле: родился, учился, сходил в армию, еще поучился, работа, семья… дети может быть будут… Все?! Дальше что; одно пиво?! Ну почему одно пиво, сказали ему, вот вино еще. Пиво и вино? Отчего ж, телевизор вот, бабы… да ты не думай много-то, голову сломаешь, а не придумаешь ничего, мыслимое ли дело – смысл жизни искать. Нету его. Не-ту! Понял? Не понял, сказал Сашка и стал скучать. По другому это называется уныние, но не было других рядом с Сашкой и, поговорить о своих страданиях было ему не с кем, и пожаловаться тоже было некому. Своих же мозгов не хватало осмыслить свои чувства, а также безотказно действовал убийственный пример окружающих: все так живут, а я что же, больной выходит? Хотя на самом деле не один Сашка такой больной, беда это наша, что прячемся мы друг от друга не находя слов и времени объясниться. Никому не дано видеть, как окружающие нас обыватели  плачут по ночам в подушки от осознания собственной ущербности. Поутру же укрепившись, старательно делают вид нормальных и, в конце концов, ими и становятся. Нормальными друзьями мiру. Сашка же осознав бесперспективность свою, перестал быть другом мiру, но врагом ему не стал. Он стал, как бы, неразгаданным лазутчиком. Делая вид, что он как все, участвуя в мiрских делах и развлечениях, внутри себя Сашка, нет, не искал путей к душевному комфорту, он просто ждал его. Душа требовала нечто, но прежде чем дать ей нечто, нужно было объяснить себе, что же это такое. А такому не учат в школах и вообще не учат, как-то подразумевается, что все это знают и так. Поэтому Сашка, как и многие другие, просто бездумно ждал и в ожидании скучал невыразимо. К сожалению, когда встал перед ним выбор, семья или музыка, то выбор этот был сделан не в пользу музыки, ибо тогда Сашка наивно полагал, что эти вещи вполне совместимы. Оказалось, что нет. С семьей уживается лишь бряканье по струнам в праздники, да выпевание слов, вот вроде: «ковда я пьян, а пьян всегда я…» Поэтому семья тоже не приносила чаемого утешения. Помимо того, что пришлось в угоду ей наступить на горло собственной песне, так ведь было еще и непонимание близкого человека, в общем-то, простительное молодости, зато не прощаемое законами общежития. Сашка понимал Любовь, как готовность к жертве, жене его, не готовность была нужна, а сама жертва. Кто из них был более прав, решить было трудно, но из-за этого несходства во взглядах происходило множество недоразумений и безобразных скандалов, каковые и были причиной нынешней Сашкиной неторопливости…

Высмотрев в глубине бора заветный камень, Сашка решительно свернул с тропинки и пошел к нему. Место там было укромное, пито там было многожды и помногу, с друзьями и без.

Итак, все свелось к перелому в судьбе. Ведь для того чтобы произошло нечто сверхъестественное, нужна совокупность естественных причин и, в данном случае, оная совокупность была в наличии. Не знают люди всего комплекса слов и действий, приводящих к невероятным событиям и, Слава Богу, что не знают, однако иногда все-таки случается, что неосознанная последовательность невинных поступков, а также наличие огромного количества факторов глобальных, приводят к необъяснимым вещам. Вот как сейчас. Назову лишь некоторые причины, приведшие к реализации в нашем мiре Доли-Недолиного вмешательства, но причины наиболее зримые, что ли: это и заветный камень на пересечении четной параллели с нечетным меридианом, Луна в первой четверти, время вечерних теленовостей на ОРТ, трехдневный боровичок в трех шагах от камня, в окружении трех одуванчиков, одного бутончиком, другого распустившегося и третьего – седого, готового облететь… Были знаки и более скрытые, перечислять их нет смысла, скажем только, что если бы Сашка купил в ларьке какой-нибудь другой портвейн, то ничего бы и не произошло, но он как на грех купил самый лучший – семьсот семьдесят седьмой. Граничным условием явилось немудреное словцо, сказанное вослед отброшенной пробке. Едва она упала в траву, как сверкнула бесшумная молния. Если бы в тот момент рядом случился сторонний наблюдатель, то он бы увидел, как картинка с Сашкой, сидящим на камне, вмиг стала плоской, как на экране кино, затем стала искажаться, как бы от изменения угла зрения, превратилась в тонкую светящуюся нить и пропала. То есть осталась бы прежняя объемная картинка, но уже без Сашки. Сам же Сашка сперва ничего не заметил. Заученным движением поднес он бутылку к губам, как вдруг грянул гром. Сашка вздрогнул и поглядел в небеса, не дождь ли собирается, подумалось ему. Однако ничего такого, по небу плыли белые облачка, розово подсвеченные заходящим солнцем. И все-таки что-то стало не так. Сашка поставил бутылку в траву и беспокойно огляделся. Все, что его окружало, неожиданно стало другим, в то же время оставаясь тем же самым. Это трудно объяснить – непонятно что, но что-то неуловимо сдвинулось. Мы можем предположить, что Сашка, по простому говоря, переместился в параллельный мiръ, но это мало что пояснит, ибо, что такое параллельные мiры не знает никто, кроме меня, разумеется. Попробую растолковать: есть такое мнение, что время это ни что иное, как четвертое измерение, помимо известных всем нам трех, и отличается оно от прочих только тем, что наше сознание движется вдоль него. Таким образом, после некомпетентного вторжения Макошиных дочек в полотно Абсолютной Мiровой Истории, Сашкино сознание двинулось не по четвертому измерению, как двигалось до сих пор, а по какому-то из наших трех, предположим в бок. В то время как недоступное и непознанное четвертое измерение стало доступным, имеющее протяженность в, предположим, высоту. Таким образом, Сашка оказался в другом мiре, который, имея с нашим два общих измерения, воспринимался бы нами как плоскость, но оттого что видим мы его сбоку, воспринимается нами воображаемой линией, т.е. земной осью…

Сашка, еще не зная конкретно, что с ним произошло, но кое о чем, уже догадываясь, позабыв про свой портвейн, растерянно заметался вокруг камня, затем ринулся по тропинке, влажной от недавно прошедшего дождя, в направлении, как он думал, к дому. И вот бор, исхоженный и даже бывало что исползанный вдоль и поперек, знакомый с детских лет и даже в те розовые времена не бывший шире километра и длиннее километра же, стал тянуться и тянуться, с каждой секундой, с каждым метром, теряя свою узнаваемость, становясь другим: таким же симпатичным, но уже чужим. Смятенный Сашка решил вернуться к заветному камню, но камня, натурально, не нашел, пометался по округе, сшибая мухоморы и топча черничник, наконец, отчаялся, сел на какой-то пенек и заревел, вторя Макошиным дочкам, правда, не так хрустально, как они, а по-медвежьи. Через некоторое время, несмотря на необычность происходящего, Сашка, представив себе, себя же со стороны: как он трет кулаками мокрые глаза и вопит, безобразно распялив рот, тут же спохватился и заткнулся. Потом тяжело поднялся и побрел уже куда попало, так же медленно, как и заходил сюда, то есть не сюда… ну вы поняли, медленно, но уже не по причине нежелания спешить, а оттого, что спешить стало некуда. Это Сашка, вдруг понял отчетливо.

Через несколько времени вышел Сашка на неширокую полянку, посреди которой стоял огромный-преогромный дуб. Под дубом на резной скамейке сидел смуглый и курчавый господин средних лет, пречудно одетый: в старомодном сюртучке, в невиданного покроя, брюках и лаковых штиблетах. На шее господина был повязан не то шарфик, а не то и косынка, Сашка в этих тонкостях не разбирался, да и не до этого ему было. Он только мельком оглядел свой наряд; не изменился ли и соответствует ли, оказалось, что не изменился, остался прежним, но не соответствует. Застиранные джинсы, кожаная куртка и тупорылые десантные ботинки, более соответствовали ковбойскому вестерну, а не этой картинке что-то смутно напоминающей.

Господин сидел, закинув ногу на ногу и, держа на колене блокнот, что-то записывал в нем, макая гусиное перо в чернильницу, на скамейке справа. Слева сидел черный с белым кот и одобрительно пошевеливал усами. Сашка подошед к ним, нерешительно потоптался и спросил, хриплым от волнения голосом:

- Здравствуйте, судари: а где это я?

Господин удивился невероятно.

- Где вы? – переспросил он, сделав ударение на местоимении «вы» и огляделся.

Сашка тоже огляделся и уточнил:

- Простите, я хотел спросить, где мы. Понимаете, я кажется, заблудился.

Господин улыбнулся.

- Ах, да! – воскликнул он, – все время забываю…

Тут он махнул своим пером, весело сокрушаясь, однако объяснять, чего именно он забывает, не стал, а просто сказал, глядя на Сашку навсегда удивленными карими глазами:

- Мы на Лукоморье.

- Да? – глупо переспросил Сашка, ясно видя, что это такая шутка, хотя-а…

- Да, – серьезно подтвердил господин.

- Ах, вот оно что! – Сашка заулыбался. – То-то я гляжу! На Лукоморье значит…

Продолжая дурацки улыбаться, Сашка оглядел дуб, кота, господина с интересом разглядывающего его самого и, посерьезнев, спросил:

- Так это здесь Кощей над златом чахнет?

- Что, что? – встрепенулся господин и стал со вкусом повторять, – там царь Кощей над златом чахнет, здесь… пам па-пам пам… пам-пам пахнет?

- Сударь, да вы тоже поэт! – сказал он, обмакивая перо в чернильницу и изготавливаясь писать в свой блокнот.

Сашка сконфузился, уж это то точно было шуткой. Он поклонился и, сказав «до свидания!», пошел себе по тропинке далее.

Господин с минуту, наверное, глядел ему вослед, затем долгое время разглядывал отпечатки Сашкиных ботинок, после чего снова обмакнул перо в чернильницу и записал в своем блокноте:

Там на неведомых дорожках

Следы невиданных зверей…

А Сашка все шел и шел, уже не оглядываясь по неведомой дорожке, изредка спотыкаясь о корни. Шел, оставляя за собой невиданные здесь дотоле следы, да думая в себе всякие разные мысли, о перспективах и вообще…

Вольно же нам, читателям, сидя в теплых креслах, с не текущей крышей над головой, сыто жмуриться и поцыкивая зубом, рассеянно листать страницы и лениво осуждать главного героя: вот де, такая встреча, такое место интересное, а он реагирует как-то вяло. А как бы вы хотели, чтобы он реагировал, потеряв свой родной и знакомый мiръ? Прыгал от радости? К тому же Сашка, из тех немногих людей, для которых необычные приключения – вещь привычная и скучная, особенно после получки, поэтому более развернутой реакции ждать от него не приходилось. Ну, подумаешь, Лукоморье, и не такое бывало, дальше-то что? Об этом Сашка сейчас и думал, шагая по тропинке и пиная распушенные шишки.

Великий вопрос «что делать» исконно русский вопрос и предполагает он бесчисленное множество ответов, то есть – ни одного. Поэтому наш человек не зная, что делать, делает что-нибудь и получает что надо. Вот и Сашка, выйдя, наконец, к Лукоморью, иначе говоря, туда, где берег моря, изгибаясь, словно стрелецкий лук образует живописную бухту, сел на теплый камушек и для начала пригорюнился. Лукоморье оно конечно хорошо. И все-таки – хорошо, да не ладно. Натурально здесь и Горы Толкучие, но ведь если так дело и дальше пойдет, то, долго ли в Навий край угодить? Тут и Баба-Яга и Кощей Без, сами понимаете, смертный, также всякое такое не к ночи будь помянуто, а там что будет, можете себе представить? Отрадно хоть что здесь, на Лукоморье, русским духом пахнет, а не каким иным. Сашка принюхался, свежий ветерок навевал странные ассоциации: лапоточки с онучами, квасок хлебный так и поигрывает, так и пошипывает в глиняном жбане, банька на берегу с забухшей от влаги дверью, дымок березовых поленьев тянется от нее, путаясь в прибрежных ракитах… Скажем честно: у Сашки, до нынешнего времени о русском духе были совершенно другие понятия. Вот кстати один плюс происшедшего: если бы все шло, как и шло, то, как раз сейчас Сашка получал бы дома очередной втык от горячо любимой жены, именно за тот самый русский дух. Однако здесь ругать его было некому, да и выпить портвейну Сашка так и не удосужился, о чем слегка сожалелось.

В то время пока внутренний Сашкин взор был обращен в самое себя и безуспешно доискивался до причин, взор внешний блуждал по окрестностям Лукоморья. Ничего не скажешь – красиво. Хотя ежели разобраться и ничего особенного: лес, море, берег, где песчаный, а где каменный, можно бы и искупаться, но… лучше не надо. Одно дело – Золотая рыбка, и совсем другое Чудо-Юдо-Рыба-Кит, к этому Сашка не был готов. Пока.

Вдруг на горизонте, загорелся красный огонек, посветил ровно три секунды и погас, а ровно через десять секунд вспыхнул снова. «Ой, что это?» – подумал Сашка, приподнимаясь с камушка. «Да это же маяк!» – ответил внутренний голос. «А вот это здорово!» – сказал Сашка вслух и, не раздумывая далее, двинулся в ту сторону. Вскоре обнаружилась под ногами тропинка, ведущая вдоль берега; где по краю песка, где по камушкам, а где и между вековых сосен. По песку ползали крабы, на камушках грелись ящерки, поблескивая в лучах заходящего солнца очень привлекательно, в соснах чирикали белки и протягивали Сашке очищенные орехи, которые он брал с поклоном и складывал в карман.

Огонек маяка, вспыхивающий через равные промежутки, становился по мере приближения все ярче, в то время как в лесу становилось все темнее, оттого что солнце уйдя за лес, собиралось сесть за окоем.

Тут что-то стремительно бросилось Сашке под ноги, отчего он запнулся и чуть не упал. Сперва Сашка решил, что это футбольный мяч и, остановившись, стал высматривать того, кто его бедного так пнул. И лишь увидев в кустах рыжий хвост, Сашка понял, что это был Колобок, и принялся соображать к чему бы это. Вот когда дорогу перебегает черная кошка, тут все понятно. А ежели Колобок? Ну, что касается нашего с вами мiра, то когда дорогу начинают перебегать Колобки, надо просто лечь поспать, а если не спится, то двигайтесь далее раз очень надо, скорую из психической люди добрые сами вызовут. Так ничего и, не придумав, Сашка весело засмеялся и зашагал дольше.

Тем временем совсем стемнело. Сашка шагал бодро и смело, не боясь сбиться с дороги, то есть с тропки, которая была хорошо видна в свете месяца, выказавшегося на небосклоне. Правда этот месяц скоро обнаружил тенденцию к закатыванию вслед за солнцем, но Сашка прикинул высоту и время, надобное для заката, и вышло, что он успеет подойти к маяку в самый раз. А где маяк, там и люди, где люди, там ему и помогут, потому что, Сашка это слышал не однажды, на маяках как раз и работают те, кто обязан помогать попавшим в беду. И любят это делать.

Итак, Сашка смело шел бодрым строевым шагом, размахивая руками, как на параде. Он даже стал насвистывать «Егерский марш», однако вскоре перестал и забоялся, потому что услышал как кто-то невидимый, в стороне, но неподалеку, тоже громко топает и старательно свистит тот же марш, правда, безжалостным образом перевирая мелодию. Сашка испуганно замолчал и ускорил шаг. Неведомый спутник тоже замолк, но не отстал. Тогда Сашка бросился бежать и сквозь шум собственного дыхания и топот, он слышал не прекращающее сопение и дикий галоп по соседству.

К каменному забору, ограждающему башню маяка, Сашка подлетел основательно запыхавшись. Двинувшись всем телом в дубовую полукругом дверь, он прижался к ней спиной и, выставив вперед сжатые кулаки, стал молотить в доски пяткой. Несмотря на свой страх, кричать и звать на помощь, Сашка постеснялся. Задержав на миг дыхание, он услышал, как кто-то неподалеку в сердцах сплюнул и энергично выразился. Вслед за тем раздался удаляющийся хруст валежника. Сашка облегченно выдохнул и, повернувшись, припал к двери. Та тут же и распахнулась, видно автоматически. Чтобы не упасть, Сашка сделал несколько быстрых шажков и оказался во внутреннем дворе. От двери в заборе до крыльца у подножия маячной башни, сложенной из огромных булыжников скрепленных цементом, вела дорожка, посыпанная гравием и по краям окаймленная бордюрным камнем. Слева был, то ли сад, то ли просто деревья, среди которых в глубине виднелся флигель, справа такой же сад, только погуще, и у начала гравийной дорожки стояла собачья будка, судя по размерам которой можно было сделать вывод, что здешнюю территорию охраняет чудовище. Освещалось все это фонарем на столбе, одиноко торчащем посреди пустого пространства перед крыльцом.

Сашка двинулся по дорожке, опасливо косясь на будку, однако там кто-то только повозился, гремя цепью, и шумно вздохнул.

На крыльцо, скрипнув дверью, вышел человек, очевидно смотритель маяка. Сойдя по ступенькам на дорожку, он поднес ладонь козырьком к глазам и стал ждать, когда Сашка подойдет.

А кстати, стоит, пожалуй, воспользоваться моментом и сказать несколько слов о Сашкиной внешности. Собственно это должно делаться в самом начале повествования, но как-то необходимость сего, нечувствительно ускользнула от автора, что говорит в первую очередь об отсутствии у него писательского опыта,.. а впрочем, отчего ж? Надо ли мешать читательскому воображению, описывая, предположим, какой формы нос у главного героя? У каждого из нас найдется в знакомых подобный Сашка, но носы у этих Сашек будут разными, как и все остальное. Следовательно, необходимо найти в облике нашего героя одну лишь черту, точнее прочих выказывающую доминанту его характера и, которая присуща всем остальным читательским представлениям о Сашках вообще. Итак, ежели в двух словах; Сашка – Геракл в засушенном виде. (Засушенный не значит сморщенный, это значит, что если его размочить определенными обстоятельствами и соответствующими напитками, то он и Геракла в позу выставит.)

О смотрителе маяка, который с доброй улыбкой спрятанной в роскошных усах, ожидал Сашку у крыльца, можно было сказать, что он похоже сразу и на Альберта Эйнштейна, который в свое время тоже хотел быть смотрителем маяка, и на молодого Леонардо. (Да Винчи, конечно, а вы что подумали?) Одет он был в некое подобие монашеской рясы, правда, вместо наперсного креста висел на его груди мобильный телефон – ботала на местном жаргоне.

Пожимая протянутую руку, Сашка открыл, было, рот, чтобы назвать себя, но смотритель его опередил:

- Все про тебя знаю, – сказал он, не переставая улыбаться, – ты Сашка-Музыкант.

- Да! – выдохнул Сашка и спросил, – а вы кто?

- Я, как ты понял, смотритель маяка, доцент белой магии сэр Бонифаций. Друзья за глаза зовут меня Белым Доцентом или просто Белым.

- Понятно, – сказал Сашка и обрадовано продолжил, – Сэр Бонифаций, раз вы маг, то наверно знаете, как я здесь очутился, и сможете мне помочь…

- Кто тебе сказал, что я маг, – удивленно спросил сэр Бонифаций, – я доцент белой магии, а это большая разница…

Сашка сник.

- … что же касается помощи, то, конечно, помогу, только потом.

- А когда это потом, сэр Бонифаций? – поинтересовался Сашка, проходя за Белым Доцентом в круглое, по периметру башни, помещение, оказавшееся физической лабораторией. Или химической. А может даже и биологической, ибо стен не было видно из-за стеллажей с книгами.

- Потом – это завтра. – сказал сэр Бонифаций остановившись рядом со столом, но котором, помимо аккуратно уложенной рукописи, высилась гора справочников, увенчанная совершенно неуместной здесь вазочкой с букетом полевых цветов.

- Видишь ли, Александр, – продолжил он, – работа на маяке ночная, так что до утра я буду, занят, а вот тебе стоит поспать. Поэтому сейчас мы поужинаем, и ложись, отдыхай. Утром и побеседуем, как ты думаешь?

- Да я и не против. – Сашка пожал плечами. – Только, я вас не стесню?

- Нисколько! – воскликнул сэр Бонифаций.

Ужин был накрыт, этажом выше, на дубовом столе в просторной гостиной, украшенной картинами Ильи Глазунова. Копиями естественно. С некрашеного досчатого потолка свисал оранжевый абажур с бахромой, а в широкое, единственное окно, виделась лунная дорожка и сам месяц, почти уже легший боком своим на окоем.

- Прошу. – Сказал сэр Бонифаций, показывая на стол, когда они по винтовой лестнице поднялись на второй этаж. Засим он пододвинул стул Сашке и сел сам.

Ужин, слава Богу, был прост и ненавязчив, а то знаете, бывают такие наглые кушанья, что сами лезут в рот, отчего потом долгое время не можешь опомниться и, сидя в креслах, сопя и порыгивая, чувствуешь себя тупою и бездушною скотиною.

Когда Сашка допивал стакан какого-то сладкого и шипучего напитка, на винтовой лесенке послышался дробный стук торопливых каблучков  и, в гостиной объявилась девушка одетая просто и со вкусом в ситцевое платьице в синий горошек. Русые до плеч волосы девушки были обвязаны косынкой или по-другому банданой, как теперь называют такой головной убор. От неожиданности Сашка поперхнулся и закашлялся.

Девушка встала рядом с сэром Бонифацием и, положив руки ему на плечо, принялась без улыбки глядеть, как Сашка старается преодолеть мучительный кашель.

- А это моя внуча, Алка-Фиалка. – сказал сэр Бонифаций. – познакомься, Алка, это Сашка-Музыкант.

Сашка встал и, задержав, наконец, дурацкий кашель, отчего у него выпучились глаза, поклонился.

- А еще ее зовут царевна Несмеяна. – сообщил сэр Бонифаций, глядя на внучку. – Садись, Алка, поешь с нами.

Фиалка фыркнула и, схватив из вазы яблоко, принялась его грызть, не отводя от Сашки бесцеремонного взгляда, в котором детская наивность чудным образом перемешивалась с женской умудренностью.

- Я не хочу есть, – сказала она, наконец, послала Сашке улыбку, самого невинного свойства и исчезла, только стук каблучков прокатился по лесенке.

- Ну вот, – сказал сэр Бонифаций, вытирая губы салфеткой, – пойдем, я тебе покажу, где будешь сегодня спать.

Сашка встрепенулся и вдруг понял, что спать-то ему не хочется совсем. Вместо естественной в таких случаях усталости ощущался непонятный подъем духа и прилив сил. Впрочем, чего уж тут непонятного, и сэр Бонифаций тоже догадался:

- Ах да! – сказал он, смеясь одними глазами, – лучше вот что; иди-ка ты во двор и попроси Фиалку, пусть она тебе покажет флигель.

Сашка встал и, поблагодарив хозяина за ужин, двинулся к лесенке.

- Только собаку не трогайте, – сказал ему вослед сэр Бонифаций.

Сашка остановился и оглянулся.

- Как это? – удивленно спросил он. – Это ту, что в будке?

- Именно, именно… – покивал сэр Бонифаций.

- А почему? – снова  спросил Сашка, – Покусает?

- Нет конечно, – рассеяно ответил сэр Бонифаций, разглядывая свою боталу, замерцавшую вдруг голубым цветом, – просто собака у меня чужих боится, испугаете еще.

Фиалку Сашка нашел в саду; она, внимательно глядя в звездное небо, лениво покачивалась на веревочных качелях, широких и длинных, как скамейка. Сашка, подойдя к ней, хотел, было спросить что-нибудь нейтральное, приличествующее знакомству, но Фиалка его опередила:

- Ты его не слушай, – сказала она, – дед все врет

Сашка снова смутился от ее ясного взгляда и кое-как спросил:

- Что значит врет?

-  А то и значит, – сказала Фиалка, – что только один он и называет меня царевной Несмеяной…

Она немного покачалась и доверительно добавила:

- А больше никто.

Последнее Сашка понял, как приглашение звать ее только Фиалкой и быть на ты. Он, вслед за ней, уставился в звездное небо и через минуту неловкого молчания произнес:

- Какое здесь небо красивое…

- А у вас там другое? – с интересом спросила Фиалка.

Сашка задумался:

- Нет, – сказал он, наконец,-  Наверное, такое же. Только вон то пятнышко, похожее на Маленькую Медведицу, у нас, кажется, не там находится. Или вообще нет.

Фиалка засмеялась:

- Это Стожары, – сказала она, – их все почему-то Маленькой Медведицей называют.

- Так ведь, похоже, – сказал Сашка.

- Конечно, похоже, согласилась Фиалка, – а вон то созвездие называется Лебедь,..  вон видишь?

- Где, это? Не вижу.

- Ты садись радом, – сказала Фиалка, отсюда хорошо видно.

Сашка осторожно сел на качели; не в опасной близости с этой странной девушкой, а на пионерском расстоянии.

- Где? – Переспросил он, снова задрав голову вверх.

- Да вон же, – сказала Фиалка, тыкая пальцем в небо, – Лебедь… видишь, летит по Млечному пути.

- Да какой же это Лебедь, – сказал Сашка, – это скорее галка.

- Как, как? – Девушка засмеялась.

- Ну, галка, знаешь? Самолетик такой из бумаги.

- А-а, – догадалась Фиалка, – ага, точно, похоже, здорово!

- А вон тот параллелограммчик, что у Галки под крылом, это гусли! – сказал обрадованный Сашка.

- А что значит гусли? – спросила Фиалка.

- Ну, это типа музыкальный инструмент. – сказал Сашка и поводил перед собой руками, как бы перебирая невидимые струны.

Фиалка помолчала, очевидно, пытаясь представить себе ту музыку, которую можно было бы сыграть на этих звездах, потом сказала:

- Вообще-то это созвездие называется Лира.

- А что такое Лира? – спросил Сашка.

- Тоже музыкальный инструмент, – ответила Фиалка.

Они посмотрели друг на друга и весело засмеялись:

- А почему же тебя сэр Бонифаций Несмеяной зовет? – легко спросил Сашка.

- А как с ним смеяться, если он ничего смешного не говорит?

Фиалка стала раскачивать качели, и Сашка подогнул ноги.

- Да ты завтра сам услышишь, какой у меня дед зануда. – Сказала Фиалка, весело глядя на Сашку. – Как начнет сыпать непонятными словами, что не хочешь, а заснешь. Жуть, да и только.

- А мне все равно, – легкомысленно сказал Сашка и, не удержавшись, похвастался: – я и с открытыми глазами спать умею, в школе натренировался!

- Молодец, – похвалила его Фиалка и предложила: – а давай я тебе сама все расскажу…

- Что? – спросил Сашка.

- Ну, про наш мiръ и про все такое… Правда своими словами.

Сашка, радуясь, что завязался интересный разговор, согласился и принялся внимать, правда, рассеянный близостью интересной девушки, в ее слова особо не вникал; просто любовался симпатичным профилем и слушал мелодичный голосок, как слушают пение птиц, или журчание ручья. А зря, потому что сведения, сообщаемые ему Фиалкой, были интересны не менее ее самой, однако молодость, молодость… все равно, что глупость. Хотя именно в мирской глупости скрыта и мудрость: ну зачем юному и сильному знания, которые невозможно применить для достижения самого важного?..

Из Фиалкиных слов получалось, что существуют три параллельных Мiра: Мир Воплощенный Мiръ Воплощающий и Мiръ Воплощаемый. В схематическом виде они выглядят как годовые кольца на срезе ствола дерева. Мiръ Воплощенный или Сотворенный, является центральным и, соответственно главным, в нем живут человекодухи и демиурги, а также Посвященные, такие как мой дед… (И как ты? – спросил Сашка.  Нет, – сказала Фиалка, – я еще не скоро стану такой.)… Человекодухи и демиурги занимаются проектированием новых реальностей, а Посвященные имея возможность перемещаться по всем мiрам наблюдают за их воплощением. Самим же Воплощением занимаются люди творческие, такие как ты, живущие в твоем мiре, который и есть Мiръ Воплощающий, то есть творческий. Придумывая мифы, сказки… (я не сочиняю сказки, – смущенно сказал Сашка)… сочиняя стихи и песни, рисуя картины, люди из твоего Мiра гармонизируют свою реальность, а также создают реальность фантастическую – реальность Мiра Воплощаемого… Фиалка повела рукой… вот этого самого. Когда в твоем Творящем Мiре наступит полная Гармония, то он присоединится к Мiру Воплощенному и станет его неотъемлемой частью. Этот, Мiръ Творимый станет Мiром Творящим и вокруг него начнет формироваться новая реальность – новый Воплощаемый Мiръ. Поэты и художники твоего нынешнего Мiра станут Посвященными…

Вот если бы Сашка слушал Фиалку более внимательно, то когда бы зашла речь о полной Гармонии в его (в нашем, господа, в нашем) Мiре, не преминул бы заметить, что до этого еще далеко и вообще, Судный День, Армагеддон, Апокалипсис… то есть шансов у нашего Мiра на гармоничное будущее, как бы и вовсе нет. Тогда Фиалке пришлось бы сказать, что каких-то особенных противоречий здесь не существует. Просто в Судный День все, что отреклось от Бога уйдет в иное пространство, остальное же вернется в Рай Потерянный…

… Качели остановились.

- Теперь твоя очередь. – сказала Фиалка.

- Чего? – спросил Сашка.

- Качай, давай! – приказала Фиалка, устраиваясь поудобней.

Сашка с энтузиазмом принялся за дело и прекратил только тогда, когда Фиалка завизжала и схватилась за него, а окружающий их сад смазался в тусклые полосы, лишь на краткие миги, застывая в каких-то нелепых ракурсах.

- А ты умеешь ходить из Мiра в Мiръ? – крикнул он Фиалке прямо в ухо.

Та прекратила визжать и замотала головой.

- Не-ет! – крикнула она, – Я ж говорю; только дед умеет!

Сашкино беспокойство полностью улетучилось, он счастливо засмеялся, решив, что завтра сэр Бонифаций отведет его обратно. «А зачем завтра-то? – весело подумал он, – погощу-ка я тут недельку, а то и две! Неужели рабочий человек не имеет права устроить себе небольшой отпуск?..»

Когда качели, не подталкиваемые боле, сократили свой размах, Фиалка отцепилась от Сашки и, строго на него посмотрев, поправила свою косынку.

- А ты женат? – как бы рассеянно спросила она.

Удивительное дело, но никогда почти подобные вопросы не звучат вполне естественно, что-то всегда в них выдает гораздо больший интерес, чем тот, который требуется в обычной вежливой беседе. То ли излишне пережатая интонация натужного равнодушия, то ли решительность, подобная прыжку в холодную воду.

Сашкина веселость разом уполовинилась и, он, почувствовав себя преглупо, ответил упавшим голосом:

- Женат…

Через секунду он добавил:

- Увы…

И почувствовал себя еще глупей.

Успев понять, что сообщение о том, что он собирался разводиться, прозвучит совсем уж по-дурацки, он горько вздохнула, и покаянно развел руками.

Некоторое время они качались молча, потом Сашка, робко спросил:

- А я смогу сюда возвращаться?

Фиалка мотнула головой и сказала:

- Нет, ты же не посвященный… Ты вообще попал сюда благодаря невероятной случайности. Это такая редкость…

- Как жалко… – прошептал Сашка.

Фиалка повернулась к нему.

- Правда ты можешь остаться здесь навсегда, если пожелаешь, – сказала она твердо, глядя в Сашкины глаза, но быстро смутилась и, отвернувшись, продолжила; – но наверно это будут не совсем правильно…

Сашка не зная, что сказать, молчал. Еще бы; навсегда – это серьезно, а еще точнее – очень и очень серьезно, что ж тут скажешь?

Качели скрипнули в последний раз и остановились…

Утром, Сашку ночевавшего во флигеле разбудили звенящая лампа и светящийся будильник. Звенящая лампа это из невнятного сна, а вот будильник светящимся показался потому, что своим стеклом отразил солнечный луч, проникший в окно. Сашка поднял голову от подушки и прислушался: за дверью кто-то деликатно поскребся и голос сэра Бонифация, воззвал:

- Эй, странник! Вставать пора, сова в дупло убралась!

«Я тоже сова» – подумал Сашка и хотел, было проигнорировать побудку, но превозмог себя и, встав, подошел к раскрытому настежь окну. Там на крыльце стоял сэр Бонифаций, держа на поводке огромного и свирепого на вид пса, который походил на средней величины медведя. Сашка отшатнулся от окна.

- Не бойся, Харч, не бойся. Это свои. – весело сказал сэр Бонифаций собаке, которая едва завидев Сашку попыталась спрятаться за угол, непреодолимо потянув за собой и самого сэра.

Сашка улыбнулся.

- Да-а, с таким именем от всех прятаться будешь!

- А что имя, – пропыхтел сэр Бонифаций, таща пса обратно, – на моем родном языке Харч означает очаг.

- Во-во!

- Что во-во? Одевайся – умывайся; завтракать пойдем.

Дачный рукомойник, с гвоздем двухсоткой вместо соски, висел на задней стенке флигеля. Сашка вдоволь поплескался и пофыркал, затем вытерся досуха мохнатым полотенцем, висевшем тут же на крючке. Кое-как пригладив взъерошенные волосы, он оделся и двинулся на завтрак. Холодная вода прогнала вялость мыслей, и Сашка вспомнил, как вчера Фиалка сказала ему на прощанье: «То, что любишь должно быть недосягаемо…»  Это было непонятно. Решив для себя, обязательно сегодня уточнить, что она имела в виду, Сашка зашел в башню. Поднявшись на второй этаж, он увидел там только сэра Бонифация, спокойно попивавшего кофе. Сашка сел за стол и глядя на противоположный его конец, где стояли недопитая чашка, раскрошенное пирожное на блюдце и надкусанное яблоко, спросил:

- А где Фиалка?

- Как где? – удивился сэр Бонифаций, – в школе, где ж ей еще-то быть.

Теперь удивился Сашка.

- Что еще за школа среди лета? – спросил он, делая удивленные глаза.

- А у вас что, не бывает летних школ? – осведомился сэр Бонифаций.

Сашка пожал плечами.

- Не знаю, я не слышал.

- А вот я сейчас тебе устрою летнюю школу, – сказал сэр Бонифаций и хитро подмигнул, – Давай завтракай быстрее и поднимайся в класс.

Сашка, услышав про класс, как-то сразу затосковал и естественно торопиться с завтраком не стал. Минут десять, наверное, он лениво чавкал и хлюпал: уныло поглядывая на лестницу, по которой сэр Бонифаций поднялся на следующий этаж. Однако тянуть дольше было бы неприлично и, едва вверху у квадратного проема ведущего в класс раздались шаги, Сашка подскочил и бросился вверх по лесенке.

- Ну, наконец-то, – сказал сэр Бонифаций и вернулся за кафедру, рядом с которой стояла черная доска с меловыми разводами в центе и обрывками непонятных чертежей по краям.

В простенках между окнами висели большие цветные фотографии, на которых человек знакомый с астрономией сразу бы узнал созвездия и туманности, Сашка же, путавший астрономию с астролябией и искренне считавший, что Полярная звезда самая яркая, натурально, созвездий не узнал и решил, что это так, точки какие-то, с пятнами. Он сел за единственную парту и принялся изучать на ее поверхности неизбежные рисунки и надписи. Рисунков было много, но все они изображали, либо цветы, либо кукол в разных нарядах, из чего Сашка сделал вывод, что и Фиалке приходилось сиживать здесь, и была царевна Несмеяна еще той «прилежной» ученицей. А вот надпись была одна; процарапанная чем-то острым в левом углу, она гласила «Алка-Нахалка».

Сэр Бонифаций разложил перед собой какие-то листы и, взяв в руку указку, негромко покашлял, прочищая голос.

- Итак… – сказал он, и Сашка тут же изобразил на своем лице неподдельное внимание, которое, впрочем, оставалось таковым лишь до тех пор, пока не прозвучало словосочетание: «дифференцированный универсум». Далее Сашкино внимание стало поддельным, а после и вовсе пропало. Стало понятно, почему Фиалка назвала своего деда занудой. К сожалению, в окна ничего, кроме синего неба, не было видно, и Сашка с ужасом почувствовал, что готов заснуть не на шутку и никакое умение спать с открытыми глазами ему не поможет. Ясно ведь, что сэр Бонифаций человек непростой и обмануть его невозможно; Посвященный же, а не школьная учительница Мариванна. Сашка от отчаяния принялся слушать и, удивительное дело, стал даже чего-то понимать. Впрочем, научная и неудобопонятная, для простых смертных, часть лекции к этому моменту уже кончилась, и речь теперь шла о вещах доступных и имеющих непосредственное касательство до Сашкиной судьбы.

- … Из всего этого, получается, – вещал Белый Доцент, – что быстро собрать такое огромное количество необходимых факторов достаточных для твоего перемещения в многомерном пространстве именно в ту точку, где и произошел сдвиг, не представляется возможным по ряду причин; одна, из которых проста – ну, некогда мне, понимаешь? И хотя теоретически это все-таки, с трудом, но выполнимо, то практически…

Сэр Бонифаций зажмурил один глаз, а другим уставился в потолок.

- … Не припомню я что-то такого, – сказал он, наконец, – поэтому придется подождать… (Сашка покивал головой) … примерно с полгодика. Пусть тебя такой срок не пугает; временной отрезок в твоем Воплощенном Мiре будет соответствовать тому расстоянию, которое ты пройдешь здесь, то есть одна секунда – триста тысяч километров…

- А куда мне идти? – удивился Сашка.

Сэр Бонифаций строго на него посмотрел.

- Ты меня вообще-то слушаешь? – Спросил он, – Я же тебе говорил, что за то, что я тебя отправлю домой, ты мне сделаешь одно дело. Вот так вот.

Сашка снова согласно кивнул; дело так дело, лишь бы не мечом махать и не кондуктором в трамвае, а так хоть бревна таскать, лишь бы лежа.

- Перспективы свои на возвращение, стало быть, ты уяснил, – сказал сэр Бонифаций, – теперь о деле. Как я уже тебе говорил, очень для нас важно, чтобы в момент слияния Мiров Творящего и Сотворенного, вокруг Мiра Творимого, вот этого самого, должны уже существовать зачатки новой реальности. Но, увы, для этого у нас не сделано еще ровным счетом ничего…

Сэр Бонифаций почесал в затылке и смущенно посмотрел на Сашку.

- … Так что твое появление здесь, как нельзя кстати. Дело, значит, будет такое; пойдешь по здешним городам и весям, и будешь петь песенки, можешь даже своего сочинения. Ты ж у нас Музыкантом числишься, так что тебе и дудку в руки.

- Я не умею на дудке… – растерянно сказал Сашка.

- Ну, на чем там тебе удобнее… э-э, да хоть на котофоне!

- И чего это даст? – спросил Сашка, все еще пребывая в недоумении.

- Да я ж тебе говорил уже, – воскликнул сэр Бонифаций, – Мастер, автор песен создает творческую концепцию… это ты там у себя не Мастер, а здесь твоего уровня хватит быть гением, не то что… Социум ее подхватывает и начинает резонировать, внешне это выражается в том, что песни Мастера звучат повсюду. На этой базе возникают новые творческие концепции, резонанс усиливается и песенные архетипы воплощаются в новой реальности… Ну просто же все! Нужен только первотолчок и его должен будешь сделать ты. Понял?!

- Понял, – сказал Сашка, понявший только то, что работка ему досталась не пыльная; многие бы себе желали такую же.

- Ну, Слава Богу! – сказал сэр Бонифаций. – а то я уж подумал, что ты струсил.

- Да ни за что! – Обиженно воскликнул Сашка, вскакивая с места. – Готов к труду и дуть в дуду!

- Хорошо, хорошо…

- Да вот хоть прямо сейчас! – продолжал хорохориться Сашка, – полетят клочки из-под наволочки.

- Конечно, конечно, прямо сейчас и пойдешь. – огорошил его сэр Бонифаций. – Ты сядь пока, я уж закончу, с твоего позволения…- и замолчал, очевидно, собираясь с мыслями.

« Вот те на, – подумал Сашка, – а как же Фиалка?» Нельзя сказать, чтоб он имел на нее какие либо виды, но,… а хотя, почему бы и нет? Однако выбор. Как-то очень деликатно и не двусмысленно она дала ему понять, что все сразу, так не бывает. Бывает по-другому – или-или. Вот мы о Сашкином прошлом почти ничего и не знаем, поэтому с нашей точки зрения тут и выбирать нечего. С одной стороны желанная девушка, с другой нелюбимая жена, но ведь это не так; там, помимо жены и друзья-товарищи, и мама с вязанием, и батя с пирожками, и работа, и много другое, так что задуматься было над чем.

Тут сэр Бонифаций вздохнул и, неинтеллигентно выразившись, прервал затянувшуюся паузу:

- Вот ведь, навыдумывали вы там у себя всякого, а тут теперь расхлебывать приходиться…

- А что такое? – спросил Сашка.

- А то, – сказал Бонифаций, – ладно, Дракона ты наверно не встретишь, он в безлюдных местах ошивается, а тебе там делать нечего. С Кощеем не заводись, да и не Кощей он, а отморозок полный, никак я до него не доберусь. Бабу-Ягу не вздумай звать на вы и по имени-отчеству, не любит она этого. Зови ее просто – баба Юля…

Тут сэр Бонифаций сморщился и нехотя добавил:

- … Кстати, она Алкина бабка.

- Ничего себе, – сказал Сашка, – значит она и ваша…

- Да! Да! – прервал его сэр Бонифаций. – не отвлекайся.

- Ничего себе! – повторил Сашка.

- Так ведь и Алка – маленькая колдунья, – сказал сэр Бонифаций. – Да. А ты что думал?

- Да я ничего. – Сашка пожал плечами.

- Ну и ладно. – Сказал сэр Бонифаций. – Тогда что, пошли?

- Да, сейчас, – сказал Сашка, поднимаясь из-за парты, – я вот только спросить, хотел, а как я узнаю что эти, как их… архетипы начнут воплощаться?

- Вообще-то тебе это ни к чему, но так уж и быть, покажу как-нибудь…

Они спустились в гостиную и сэр Бонмфаций, достав из холодильника небольшой сверток, протянул его Сашке.

- На, возьми, – сказал он. – Это Фиалка тебе приготовила, там наверно и записка должна быть.

Сашка вознамерился тут же ее найти, но сэр Бонифаций его остановил:

- Потом достанешь, – сказал он, беря Сашку за плечо и поворачивая к лестнице, – обрати внимание; денег я тебе не даю. Но не от скупости, а из здравого смысла; чем быстрее ты проголодаешься, тем быстрее и петь начнешь.

Выйдя во двор, они прошли по дорожке к дубовой полукруглой двери, будь которая пошире на полметра, то звалась бы уже воротами. Подойдя к ней, сэр Бонифаций остановился и, достав что-то из кармана своего балахона, протянул Сашке, со словами:

- На, возьми, пригодится.

- Что это? – спросил Сашка, – никак ножик перочинный?

- Не только, – ответил сэр, – все что угодно. Имеется в виду – любой мелкий инструмент.

Сашка с сомнением оглядел ножик, было видно, что в ручке пряталось всего одно лезвие; как же так, все что угодно? Он подцепил лезвие ногтем и на свет Божий выщелкнулась зубочистка, то есть шило, убрав его и снова вытащив, получил крестовую отвертку.

- Так-так, сказал Сашка. – Здорово! Спасибо.

- Не за что. Не забывай, что я тебе говорил.

- А я уже,… то есть не забыл! До свидания!

- До встречи. Будь осторожен.

- Да, – вдруг спохватился Сашка, – забыл спросить: а вот вчера меня кто-то преследовал, когда я сюда шел. И дразнился…

- А, – догадался сэр Бонифаций, – это ж бродячие грибы! У них соревнования скоро, вот и тренируются.

Сашку, уже со вчерашнего дня, совсем не пугала ирреальность происходящего, поэтому сообщению о бродячих грибах, у которых соревнования, он удивился не сильно, а лишь в той мере, каковая положена всякому любознательному человеку.

Они пожали друг другу руки, и Сашка вышел за калитку. Давешняя тропинка огибала ограду маяка по периметру и круто поворачивала в сторону, перпендикулярно берегу моря. Через некоторое время Сашка вышел по ней на столбовую дорогу. Тут он остановился и, достав из кармана Фиалкин «тормозок», бережно его развернул. Там, помимо двух бутербродов с колбасой, действительно оказалась записка, гласящая: «До встречи. Удачи. Фиалка». Надо сказать, что были написаны эти четыре слова без знаков препинания печатными буквами и с весьма произвольным расстоянием между ними, поэтому понять эту записку можно было и как приглашение встретится у дачи под названием «Фиалка». Но Сашка уж понял, как понял и, бездумно свернув направо, медленно пошел по столбовой дороге, вяло, жуя бутерброды и озираясь по сторонам. Записку он, аккуратно свернув, спрятал в потайной карман. А по сторонам колосилась рожь, а может и пшеница, впереди виднелся лес. По небу плелись облачка, солнце жарило совсем немилосердно и, усыпляюще стрекотали кузнечики. Окружающий мiръ был безмятежен и благополучен. Этакий мещанский рай. Любуясь окружающими видами, Сашка неторопливо размысливал о том, что ему, в сущности, предложено стать Творцом нового Мiра. Это было лестно. Соображение, что он сам, в общем-то, не достоин этой должности, не пришло сразу в голову. Некоторое время он гордился, даже шагать стал по иному – выступать стал, по-другому и не скажешь. Но тут какая-то непонятная тяжесть вскарабкалась ему на плечи. О том, что это была невероятная ответственность, Сашка догадался гораздо позже, а пока решил кое-что предпринять. Он остановился и огляделся вокруг. «Аг-га!» – сказал Сашка сам, в себе увидев огромный, в три обхвата, развесистый вяз. Он свернул с дороги, нашел под вязом этим укромное и тенистое местечко, скинул куртку, подложил ее под голову, лег и задремал.

Глава вторая

Люблю повеселиться, особенно пожрать

Двумя тремя батонами в зубах поковырять.

Любимый стишок Гуляша.

Лесной ветерок, да невнятный шепоток листьев, так убаюкали Сашку, что тому уже начали сниться всякие чудеса с ерундой, но досмотреть, как всегда, не дали. На сей раз, помешали ему чьи-то голоса, очевидно, таких же путников расположившихся под этим же вязом, но с другой стороны. Сашка прислушался; правда, не открывая глаз и все еще плавая по поверхности сознания, в полузатопленном состоянии. Однако сперва было слышно только чавканье, щелканье зубов, поскуливание, быстрый стук, словом те, именно, звуки, которые издает собака решившая привести свой вид в порядок. Затем раздался голос, молодой и сердито-задорный:

- Гуляш, ты прекратишь или нет?! Ведь знаешь же, что я этого не люблю.

Тот, кого звали Гуляшом, тут же прекратил и откликнулся, голосом капризным и как бы мультяшным:

- Дя-а! А ты вот тоже знаешь, что я не люблю, когда читают. А все равно, не успели сесть, как сразу за книгу!

- А что, скажи ты мне, на привале еще делать? – возразил тот, кого так странно попрекнули.

- Жрать надо на привале. – Сказал Гуляш.

- Так нечего же!

- Давай поговорим.

- А о чем?

- Расскажи, о чем ты сейчас читал? – потребовал Гуляш.

Молодой и задорный голос стал торжественным:

… Претерпев судеб удары

окрепла Русь. Так тяжкий млат

дробя стекло, кует булат…

- Хм. А  что такое млат? – Поинтересовался Гуляш.

- Это – в смысле молот. Ну, типа того, град – город, глад – голод…

Гуляш подхватил:

- Ага, тогда ворон, будет вран.

- Ну!

- Порох, значит прах.

- Точно!

- Ворота, стало быть, врата.

- Несомненно!

- А сорока как будет?..

- Сорока будет сра… Тьфу! Дурак!

- Сам дурак! – сказал довольный Гуляш и продекламировал коротенькую речевку:

Васька дурак,

Курит табак.

Дома не ночует,

Спички ворует.

Васька, в натуре, заслужил это прозвище; так как стал оспаривать очевидное:

- Ты, Гуляш, придуриваешься опять, или что? Ведь слова город, голод, ворон, порох мужеского рода, а сорока…

- Ворота не мужеского. – Перебил его непримиримый Гуляш.

- А какого же? – растерялся Васька.

- Безродного рода. – Тут же придумал Гуляш.

- А разве есть такой? – спросил Васька.

- Есть, вот кенгуру к примеру…

- Ну, хорошо, безродного так безродного, все равно сорока женского рода.

Гуляш не задумался ни на секунду:

- Борода – брада!

Васька замолк и стал соображать, а Сашка решил, наконец, встать. Не то чтобы он захотел высказаться по поводу; ему стало интересно взглянуть на этих доморощенных филологов. Доморощенными филологами оказались: молодой человек, светловолосый и ясноглазый, в косоворотке вышитой по народным мотивам и в холщовых джинсах, изящно заправленных в остроносые полусапожки. Второй филолог был средних размеров пес неопределенной масти и неведомой породы, впрочем, морда, точно фокстерьеровская; глумливо-ехидная и полуоткрытая пасть выглядела так, как будто оттуда только что излетела очередная гнусность. Так оно собственно и было, просто Сашка ее прослушал пока обходил дерево.

- Здрасте, – скромно поприветствовал Сашка филологов, присаживаясь рядом с Васькой на бревно.

- Ой! – смущенно сказал тот, – мы тебя наверное разбудили, да?

- А, ничего. – махнул рукой Сашка и зевнул.

- Конечно, ничего, – встрял бесцеремонный Гуляш. – Спать ночью надо. И дома.

- Кто бы говорил. – укоризненно сказал ему Вася и продолжил поворотясь к Сашке: – Ты не обращай на него внимания. Такое трепло…

- Еще чего! – Фыркнул Гуляш. – Кто как не я вас приличиям поучит?

- А в чем дело? – встревожился Вася.

- Так ведь представиться надо. – Веско сказал Гуляш и представился: – Гуляш, потомственный дворянин, к вашим услугам, сударь.

- Дворняга, короче, – вполголоса прокомментировал Вася и в свою очередь назвался: – А я Вася-Лопушок.

- Лопушок? – переспросил Сашка, пожимая протянутую руку, – наверное, пастушок?

- Нет, Лопушок, – огорченно сказал Вася и неопределенно помахал ладонями возле висков: – У меня уши, понимаешь ли…

Сашка пригляделся, но ушей Васиных видно не было по причине прически.

- А меня Сашка зовут, – сообщил он, – я вообще-то не местный. Я здесь со спецзаданием.

Тут он гордо выпрямился и свысока посмотрел на своих собеседников. Те явно заинтересовались.

- А что это за спецзадание? – Спросил Гуляш, – специи собирать, да?

- Нет, скорее перцу задать кому-нибудь, – предположил Вася-Лопушок, – А кому?

- Что вы, ребята, – сказал Сашка, – какие еще сперции. Мое спецзадание…

Тут он представил себе, какие будут у них лица, когда он сообщит им, что его спецзадание всего лишь петь песенки на базарах и площадях, и решил отделаться общей фразой:

- Трудно объяснить.

Вася-Лопушок и Гуляш деликатно помолчали, выражая, таким образом, свое понимание.

- А кто вы такие? – Спросил Сашка, торопясь сменить тему. – Я имею в виду, куда вы идете?

- Мы бродячие артисты. – Гордо сказал Гуляш, принимая позу полную достоинства, то есть, садясь прямо и отворотив морду в сторону, словно орел с эмблемы «Монтана».

- Фокусники? – Спросил Сашка.

- Музыканты мы. – Несмело ответил Вася-Лопушок.

- Ну-ка, ну-ка, – встрепенулся Сашка. – Это интересно. А что вы поете?

- Это Гуляш поет, – ответил Вася-Лопушок, а я так…

- Значит, Гуляш поет… – задумчиво сказал Сашка и стал с интересом разглядывать пса.

Тот ничуть не смутился.

- Да, пою, – сказал он. – А тебе что, завидно?

- Ну что ты, – сказал Сашка, так и не сумев представить, что может спеть такой пес и какой песенный архетип воплотится от этого в новой реальности. Хотя для воплощения нужен еще и резонанс… А с этим у ребят явно туго. Как, почти правильно, понял Сашка; музыкант, от чьих песен резонирует общество, полуголодный, при дороге сидеть не будет.

- А ты? – Обратился он к Васе-Лопушку, – разве ни на чем не играешь?

- Почему же, – ответил тот и достал из дорожной сумки, стоявшей у ног, рожок.

То есть это в просторечии так говорится: рожок, мол, пастуший, на самом деле инструмент, который Вася-Лопушок извлек из сумки, называется брелка, каковая является разновидностью жалейки. Он поднес свою брелку к губам и заиграл какой-то резвый мотив. Звук у дудки оказался громкий и переливчатый: дрожащий, что называется в разлив. (Эй-эй! Совсем не в тот разлив, что навынос!) И играть Вася-Лопушок умел, ничего не скажешь.

Когда он, закончив свою виртуозную игру немыслимой трелью, встал и поклонился, Сашка вздохнул завистливо, и сказал:

- Кучеряво, однако. – Крутнул головой и добавил: – Только терция у тебя, кажись, подвирает.

- А терция в миноре всегда напряженно звучит. – сказал Вася-Лопушок. – так что… Погоди-ка, а ты что, тоже музыкант?

- Ну да, – согласился Сашка, – и музыкант тоже.

Вася-Лопушок обрадовался.

- Это здорово! – сказал он, – А ты можешь мне объяснить, что такое хроматизм?

- Конечно могу, – сказал Сашка, – это всего лишь…

Но тут заговорил молчавший доселе Гуляш:

- Ну, пошло-поехало! Заумничали. А ты, Васька, вообще, дай мне-то спеть, пусть Сашка тоже заценит.

Вася встрепенулся и стал его отговаривать:

- Гуляш, родной! Не надо бы тебе сейчас петь, голос побереги. Я ж сколько раз тебе объяснял; часто репетировать вредно! Теряется кураж необходимый для более искреннего исполнения, волнение в образе становится привычным и перестает быть таковым… Правда, Сашка? Скажи ведь!..

Вася-Лопушок повернулся к Сашке, ища поддержки и, такая неуверенность светилась в его очах, что Сашка счел нужным авторитетно поддакнуть, хотя по поводу куража, репетиций и волнений, в образе или вне оного, думал несколько иначе.

- Ладно, ладно, не буду, – сказал Гуляш, – я то свою партию помню, а вот тебе, Васечкин, профессионализма явно не хватает.

- Ну что поделать! – Сокрушился Вася и подмигнул Сашке, затем поинтересовался: – Кстати, Сашка, а ты на чем играешь? Может быть, у нас неплохой дуэт получится, а?

- Трио! – возмутился Гуляш, – Трио, а не дуэт!

- Да, да! – быстро согласился Вася-Лопушок, – Точно, трио, я все время их путаю. – И снова к Сашке; – Так на чем же?

- Да в основном на гитаре. – Ответил Сашка и подвигал руками, показывая, как он на ней играет.

- На гитаре? – переспросил Вася-Лопушок, – А что это такое?

Сашка затруднился, а действительно, что это такое?

- Ну, это типа балалайки, только размером побольше и покруглей. Понимаете?

Сашка нарисовал в воздухе фигуру подобную той, которую рисуют мужики, в курилках описывая своих любовниц. Но Вася с Гуляшом все равно не поняли.

- А что такое балалайка? – спросил Вася.

Тут уже Сашка не понял.

- Вы не знаете что такое балалайка?

Друзья замотали головами.

- Ну-у. – начал объяснять Сашка, – это такой треугольный ящик, к нему приделана палка с ладами, на которой натянуты струны. Тут вот вверху колочки, тут вот дырочка-розетка, тут порожек…

Однако не помогла даже то, что Сашка все это показывал на пальцах. Вася-Лопушок спросил:

- А струны, это что, это?

Тут Сашка вконец растерялся и стал мямлить, что это, мол, такие тоненькие, длинненькие проволочки, иногда обвиты другими проволочками, а может и не проволочками, а жилочками, прозрачные такие и потолще проволочек, если дернуть, то звучат, а если провести по ним смычком… вы знаете что такое смычок? Ну, это у скрипки такая палочка, а на ней типа струночек… Во-о! Лук! Лук знаете что такое?

Вася и Гуляш кивнули.

- Знаем. – Сказал Вася.

А Гуляш брезгливо сморщился:

- Отрава!

- Да нет же! – Вскричал Сашка. – Лук, из которого стреляют. Тетива. Какое тут у вас оружие бывает?

- Пушки, – сказал Вася, – ружья.

Подумал и добавил:

- Мортиры.

- Пистолеты системы «бульдог», – сообщил Гуляш.

- Да нет же! Это все не то!

Сашка отчаялся и замолчал;

Друзья некоторое время сочувственно глядели как Сашка, пялясь в небеса, шевелит в бессилии пальцами. Затем Вася-Лопушок виновато сказал:

- Да брось ты, Сашка: я сегодня с утра совсем тупой; оттого, наверное, что с позавчерашнего дня ничего не кушал.

- И я тоже, – сказал Гуляш, – правда мне что-то такое припоминается…

Он поднял морду вверх и, прищурив один глаз стал бормотать себе под нос:

- Струна, струна, струна…

- Так что пока гитарку не найдем не будет у нас дуэта, – заключил Сашка.

- Трио! – Тут же вскинулся Гуляш. – Еще один тупой попался! Ты что, тоже со вчерашнего дня не жравши?

- Нет, конечно, – улыбнулся Сашка и незаметно подмигнул Васе-Лопушку. – Я просто по жизни тупой.

Гуляш тут же успокоился и, коротко чесанув за ухом, глубокомысленно изрек:

- Да, ребзя. А поесть нам не мешало бы.

- А почему вы, собственно, пошли в дорогу и съестным не запаслись? – поинтересовался Сашка.

На это замечание, Вася-Лопушок, отчего-то смутился и хотел, было что-то сказать, но Гуляш его опередил:

- Почему, почему, съели уже всё! Ты то вот тоже без ничего идешь!

- Ну, не совсем. – Сказал Сашка и достал из кармана горсть орехов, которыми вчера его угостили белки.

- Нате, грызите, – сказал он, – я не хочу.

- Я так полагаю, – сказал через некоторое время Гуляш, выплевывая скорлупу, – я так полагаю, что ты с нами идешь?

- Да, – согласился Сашка, пока с вами, а там видно будет.

- Эх, нам бы только до ярмарки добраться, – мечтательно сказал Гуляш и потянулся, – Мы там враз заработаем, у нас с Васькой классный номер; центровой, можно сказать – кассовый.

- Один? – поинтересовался Сашка.

- Один, – ответил Гуляш, – а что?

- Да так…

- А зачем много-то? – стал удивляться Гуляш, – Вон кое-кто и один номер запомнить  не может!

- Не меня ли ты имеешь в виду? – Грозно спросил Вася-Лопушок.

- А кого же еще? Кто в прошлый раз все перепутал? Если бы не ты…

- Ребята, ребята, – стал тормозить Сашка начинающих ссору, – может, лучше пойдем потихоньку?

- А и действительно, – сказал Вася-Лопушок, вставая с бревна, – пойдемте-ка на дорогу, авось попутку словим.

Когда вышли на дорогу, Гуляш сказа:

- Насчет попутки, ты, Васька, брось; сейчас все умные стали – бесплатно не возят. Овес, видишь ли, подорожал.

- Ничего, – сказал Вася-Лопушок, закидывая на плечо свою сумку. – Мiръ не без добрых людей.

Несколько времени шли молча, потом Гуляш продолжил мысль:

- И не без злых тоже; одни подберут – обогреют, другие обберут – поимеют.

На это пошлое наблюдение Вася-Лопушок откликнулся как-то совсем грустно и нелогично:

- А вот овсянка с утра, тоже ничего будет.

Гуляш охотно поддержал тему, и они с Васей-Лопушком пустились в обсуждение достоинств овсянки с утра и разных кушаний вообще. Сашка же в разговорах не участвовал, не будучи таким голодным, к тому же он был занят своими мыслями. Правда, какими – неведомо.

- Стойте! – Вдруг сказал Гуляш. – Телега догоняет.

Все остановились и стали глядеть назад. Сзади по дороге, точно, пылила телега, об одну конь. На передке восседал пожилой крестьянин, за которым высилась гора репы.

- Тормознуть бы надо. А, Васька?

Друзья посторонились на обочину, и Вася-Лопушок поднял руку, стой, мол.

Телега остановилась.

- Ну, чего вам? – Спросил крестьянин, сдвигая соломенную шляпу на затылок.

- Дяденька, а, дяденька, подбрось бедных музыкантов до ярмарки. – Вежливо попросил Вася-Лопушок.

- А мы тебе какую-нибудь службу сослужим! – как положено, добавил Сашка.

- Или песенку споем. – Закончил Гуляш.

- Так. Подвезти, значит. – Сказал сам себе крестьянин

Шляпа его, каким-то образом, вернулась на нос, и он принялся размышлять вслух:

- Предположим, скажу я вам; садитесь, подвезу. Дорогой мы познакомимся, и ребята вы окажитесь неплохие; веселые да расторопные. По приезду, в благодарность, поможете мне с торговлишкой обернуться, ну как таким работящим по стаканцу не налить? Пойдем мы в трактир. Вы мне песенку споете, я вам по ковшику поднесу, да и себя не забуду, дальше больше: крикну я ямщика, и поедем мы все к «Яру…» или лучше к бабам?

- Лучше к «Яру» – посоветовал Вася-Лопушок.

- Да! – Согласился крестьянин. – Цыганки, те же бабы. Поедем мы, стало быть, к «Яру», натурально не тройке с бубенцами, спрошу я там для своих новых друзей шампанского… э-э…

- Дюжину! – подсказал Вася-Лопушок.

- Нет, – не согласился крестьянин, – два ведра. Пойду я плясать, наступлю кому-нибудь на ногу, слово за слово, мордой по столу, выкинут меня пьяного за порог, а там, что цыганки не успели выклянчить, ярыги вытащат…

Дядька расстроился:

- Вот это подвез я ребятишек!

Он снова сдвинул шляпу свою на затылок и, сердито зыркнув на наших друзей, сказал:

- Не повезу я вас, ищите другого дурака!

Встряхнул вожжами и телега попылила дальше.

- Фило-ософ! – Презрительно протянул Гуляш, глядя вслед.

- Да чего уж там; философ, – смущенно сказал Вася-Лопушок, – вполне, вполне вероятно…

- Отчего же это – вполне, – вдруг возмутился Сашка, – и ничего не вполне! Я, например, еще не настолько низко пал, чтобы своего собутыльника в беде бросить!

Вася-Лопушок, тут же устыдился своих последних слов и стал невнятно оправдываться: типа того, что он совсем не это имел в виду и что он хотел сказать только то, что всяко бывает. «Нет, не всяко, – не согласился Сашка, – а только так, как позволишь случиться.» Время от времени в их спор встревал Гуляш и убедительно доказывал, что сперва надо сделать доброе дело, а потом уж и сокрушаться. За этими спорами-раздорами наши путники не забывали перебирать ногами дорогу, и за одним из поворотов открылся их взору придорожный вяз, почти такой же, как тот, под которым они и встретились, только с другой стороны дороги. Под этим вязом сидел мужичок торгованского вида и готовился закусить. Друзья разом замолчали, увидев гигантский бутерброд длиной с полметра, сделанный из целого батона переложенного добрыми ломтями сыра с маслом.

- Может, поделится? – Пискнул Гуляш.

Вася-Лопушок шумно глотнул и направился к мужичку. Сашка пожал плечами и двинулся вслед за ним; попрошайничать ему еще не приходилось, но тут, как знать…

- Хлеб, да соль! – поприветствовал мужичка Вася-Лопушок.

Мужичок ответил недовольным урчанием и вслед за тем, широко открыв пасть, откусил добрую половину от своего бутерброда.

- О-оу! – Восхитился Гуляш.

Мужичок неторопливо чавкал и выпученными глазами разглядывал по очереди наших путников. Наконец прожевавшись, он сказал:

- Вот вообразите себе: сидите вы под деревом и собираетесь закусить, чем Бог послал, а тут к вам подхожу я, голодный и усталый; что бы вы сделали?

- Мы бы с тобой обязательно поделились! – сказал Гуляш, нетерпеливо перебирая ногами.

А Вася-Лопушок добавил:

- Да мы бы, если хочешь знать, все бы тебе отдали… жалко, что ли.

- У тебя хорошее воображение, правильное, – похвалил его мужичок. – Вот и считай, что так все и было!

С этими словами он открыл свою пасть и отправил туда вторую добрую половину бутерброда. Затем выпучил глаза и стал чавкать. Вася с Гуляшом громко вздохнули, а Сашка снова пожал плечами.

- Если собираетесь ругаться меж собой, – сказал мужичок, цыкая зубом, – то отойдите в сторонку, пожалуйста, я вздремну чуток.

Когда друзья снова вышли на дорогу, Гуляш сказал:

- Не Лопушок ты Вася, а самый что ни на есть лопух.

- Ну и что? ну и пусть. – Легко согласился Вася-Лопушок и запел:

Умру ли я и над могилою

Моей, взрастет ба-альшой лопух!

Все трое неловко посмеялись и далее уже шагали молча. Однако через некоторое время Сашка поймал себя на том, что слишком уж усердно думает о способах приготовления бутербродов, подобных только что виденному. Он слегка встревожился, но, услыхав в желудке голодное урчание, забеспокоился уже не на шутку. Чтобы хоть как-то купировать свои несытые видения, Сашка стал вспоминать Фиалку и, о, ужас: увидел вдруг ее в поварском колпаке и халате, ставящую перед ним огромный поднос с комплексным обедом. Сашка потер глаза руками и горестно подумал, что как это, в сущности, унизительно, для человека возвышенного духом, зависеть от вульгарной жратвы. Тем не менее, сказать что-либо по этому поводу он не успел, так как Гуляш, семенивший впереди, вдруг резко остановился и стал с озабоченным видом нюхать воздух.

- Что случилось? – Спросил Вася-Лопушок.

- Тих-ха! – приказал Гуляш. – Так, мужики, зайца будете?

- А что? – хором спросили мужики.

- Где-то тут заяц поблизости…

В голосе Гуляша прорезались командирские обертона:

- Так, Васька, готовь котелок и приправы, ты, Сашка, озаботься костерком, а я сейчас!

С этими словами Гуляш деловито потрусил к зарослям орешника, а Вася-Лопушок, подмигнув Сашке, уселся на обочину и потянул его за штанину.

- Садись, садись, – сказал Вася, – дог-шоу. Тоже в своем роде кассовый номер.

Едва Гуляш скрылся в кустах, как там раздались; крик, визг, скул, непонятные ругательства, кусты заходили ходуном, кажется, даже дым пошел. Стало ясно, что там идет борьба не на жизнь, а на смерть. Но так как Вася-Лопушок не выказывал особого беспокойства, то и Сашка решил пока не вмешиваться. Тут в орешнике, помимо прочего, раздался ужасный вой; крещендо в До-диез мажоре и, из кустов вылетел Гуляш. Он летел по плавной дуге, поджав лапы и хвост, словно получил напоследок богатырский удар по заднице совком зимней лопаты.

- Шасси выпускай! – Весело заорал Вася-Лопушок. Однако совет запоздал, и бедный Гуляш, приземлившись на полусогнутые, ткнулся носом в траву и, перекувырнувшись два раза, растянулся перед своими друзьями в самой позорной позе. Из кустов орешника высунулся суровый заяц и недобро так на них посмотрел. Затем, покрутив лапой у виска, сказал:

- Совсем уже, что ли? – Сплюнул сердито и скрылся в зарослях.

- Мужики! Вы видели, а? – дрожащим голосом заговорил Гуляш, юля где-то за спинами. – Нет, вы видели, а? Это же не заяц, это же зайчище! Это ж монстр какой-то! Их же там целая кодла была! Уж не чаю, как и вырвался!

Вася-Лопушок потрепал его по холке и сказал:

- Ладно уж, пойдем, добытчик!

- Нет, мужики, я же правду… – виноватился Гуляш

- Ладно, ладно, пойдем.

Пошли дальше. Гуляш, не переставая юлить, продолжал оправдываться, правда, с каждым шагом все больше смелея и, как следствие – наглея. В конце концов, у него получалось, примерно, вот что: «Захожу это я в кусты, гляжу сидит компания отмороженных зайцев. Ну, стало быть, есть их нельзя, поворачиваю назад, а там сучок, решил перепрыгнуть, да и не рассчитал…»

Чтобы успокоить несчастного пса, пришлось поверить и перевести разговор на другое. В частности, Вася-Лопушок принялся старательно расспрашивать Сашку, откуда он, каким образом и вообще. Ясное дело, что по поводу своего появления здесь, Сашка чего-то вразумительного сообщить не мог, зато он стал красочно расписывать, как у них там, в смысле технического прогресса, думая поразить своих новых друзей. И не поразил. И не потому, конечно, что, описывая свою родную улицу, упомянул одни лишь кафе да рестораны и не оттого, что, рассказывая об услугах Аэрофлота, увлекся описанием обедов на борту во время рейса, а скорее всего потому, что преувеличение или гипербола есть основной прием сказочного повествования и веры ему, как факту нету. Вот вспомним к примеру: «…Махнул Илья Муромец, мечом-кладенцом в одну строну, получилась улочка, махнул в другую – переулочек…» или «… Свистнул Соловейка во весь голос: сняло у палат верх по оконички, разломало все связи железные, попадали все сильные, могучи богатыри…» Это ж как свистнуть-то надо?! Однако так сказывается, и никто не удивляется. Да вот совсем простой пример:

… А берет князя чару во белы руки,

наливает полну чару зелена вина,

а не малую стопу – на полтора ведра…

… Принимает он чарочку одной рукой,

испивает чарочку одним душком,

на ногах стоит он – не шатается…

Да где это видано-то; полтора ведра и не шататься?!

Так и Вася с Гуляшом, слушали Сашку внимательно, кивали головами и не удивлялись: ни многоэтажным избам без печей, ни стремительным телегам без лошадей, ни куриному бульону из кубиков без курицы.

- Кажись река впереди. – Поведал совсем уже успокоившийся Гуляш.

- О! – обрадовался Вася-Лопушок. – Сейчас рыбки половим.

- У тебя разве удочка есть? – спросил Сашка.

- Нету.

- Тогда что, сеть?

- И сети нету.

- А как же ты рыбу ловить собирался? – удивился Сашка.

- А вот увидишь как. – Пообещал Вася-Лопушок.

Самой реки еще не было видно, а лягушками и тиной уже запахло, и увиделись впереди купы ракит обозначившие берег. Выйдя на оный, узрели наши друзья брод, изъезженный телегами и, чуть ниже по течению, мост для особо трепетных.

- Заодно и искупаюсь! – Сообщил Вася-Лопушок, скидывая джинсы и рубаху. Оставшись в ветхих трусах-бермудах он подобрал закопченный кол, на который в другое время вешали котелки над костром, и, попросив у Сашки ножик, стал остругивать кончик, превращая его в некое подобие острия. Вернув Сашке нож, он потряс самозванным копьем и воскликнул:

- Ну, держись, рыба!

- Так, так, – сказал Сашка, присаживаясь на бревнышко лежащее возле кострища. – Давай, а я одежду посторожу.

Рыба, в этом мире оказалась не дурней той, что водится в наших водоемах, то есть, при помощи такого орудия лова, извлечь ее из реки не было никакой возможности. Сашка это понял сразу, Вася же не отчаивался; бродил по «это самое» в воде, держа наготове свой дрын и, завидев рыбку или то, что ей прикидывалось он замирал, тщательно прицеливался, высунув язык, словно первоклассник на уроке чистописания, затем вдруг издавал воинственный клич и, сперва падал в воду сам, потом вонзал в дно свое копье. Гуляш азартно скакал по берегу, громко лаял, скулил, визжал, но в реку не лез, боясь быть принятым за большую, шубастую щуку.

Сашке, в конце концов, это надоело, и он заорал:

- Васька! Вылезай, давай, ты уже весь посинел!

Вася-Лопушок, точно, синий, тут же вылез на берег и, трясясь от холода, как припадочный, показал Сашке свое копье, на острие которого налипло несколько серебристых чешуек. На пальцах же объяснил; что еще бы чуть-чуть и во…

- Раки здесь водятся? – спросил Сашка раздеваясь

Вася-Лопушок, дрожа и взлягивая, помычал в том смысле, что да, водятся, но он их боится.

- Ладно, ничего. – Сказал Сашка, заходя в воду, – зато они меня боятся.

Раки тут действительно водились, и в количестве, доселе Сашкой, невиданном. Весь берег был изрыт норами и, в каждой сидело по раку. Сашка вытаскивал их по очереди, хватая за обе клешни, и кидал в котелок, который услужливо подносил Гуляш. Таким образом, в течение десяти минут, пятилитровый котелок оказался доверху наполнен. Сашка бы и еще наловил, про запас, но, тут всунувши руку в слишком просторную для рака нору и не встретив привычной колючести клешней, он ухватился за что-то волосатое. Волосатое, верно поняло Сашкины намерения и как положено, чем-то цапнуло его пониже локтя. Сашка заорал не своим голосом и пробкой вылетел на берег.

- Ты чего? – встревожено спросил его Вася-Лопушок, все еще вздрагивая отдельными членами и подмигивая.

- Укуси-ил! – проскулил Сашка, разглядывая уже появившийся кровоподтек на предплечье.

- А-а, это наверно тыдра. – Догадался Вася-Лопушок.

- Выдра? – переспросил Сашка.

- Онадра. – согласился Вася.

Насобиравши по берегу сушняка, в достаточном количестве, они разожгли костер, над которым повесили котелок с несчастными раками. После того, как раки приобрели необходимый красный цвет, свидетельствующий об их готовности к употреблению, котелок был снят с огня и наши друзья, рассевшись вокруг него, принялись за обед. Сашка и Вася-Лопушок поедали раков в полном соответствии с рекомендациями людей бывалых, то есть высасывали клешни, лапки и хвосты, Гуляш же молотил все подряд; с панцирями и всем прочим. Сперва Сашка и Вася на него только поглядывали, брезгливо морщась, потом Сашка не выдержал и спросил:

-Тебе плохо не станет?

- Не станет, мне полезно. – Ответил Гуляш, хрустя и невыносимо чавкая.

- Доброй свинье все впрок. – Сказал Вася-Лопушок.

- И мне тоже. – Согласился Гуляш.

Смолотивши последнего рака, пес облизнулся и сказал, обращаясь к Сашке:

- Есть такое мнение, что неплохо было бы наловить раков еще, чтобы выгодно продать их на ярмарке.

Но Сашка показал Гуляшу кукиш, а Васе распухшую руку и они поняли его прекрасно, без слов, хоть он и пояснил:

- Не затем я здесь.

Одевшись и залив костер, страннички перешли реку и снова вышли на дорогу. Но не успели они сделать и десяти шагов, как по мосту загрохотала телега.

- Васька, голосуй, давай! – Крикнул Гуляш.

Однако голосовать и не понадобилось. В облаке пыли, из которого высовывалась лошадиная морда, раздался громкий возглас:

-Тпру.

Телега встала, как вкопанная. Пыль по инерции пролетела вперед и скрыв лошадиную морду, явила лошадиный хвост и бритоголового крепкого детину, сидящего на передке совершенно пустой телеги. Детина бросил вожжи и, отряхивая свой новомодный кафтан цвета брусники с искрой, от дорожной пыли, крикнул:

- Эй, братаны! Заработать не хотите?

- Хотим. – Сказал Вася-Лопушок.

- А что за работа? – Спросил Сашка.

- А сколько дашь? – Поинтересовался Гуляш.

- Работа, как работа, – сказал детина, – не обижу.

Друзья полезли в телегу, выразив тем самым свое согласие на любую работу. Хозяин телеги внимательно поглядел на Гуляши и предупредил:

- За провоз собаки без намордника вычту.

Вася-Лопушок просиял, распахнул свою сумку и достал оттуда плетеный намордник, который тут же и напялил на Гуляша. Тот ничего не успел сообразить, как был лишен совещательного голоса и голоса вообще.

- За провоз собаки в наморднике плата обычная. – Сказал хозяин телеги и разобрал вожжи.

- Н-но! Родимай! – крикнул детина, и телега понеслась, подпрыгивая на колдобинах и скрипя всеми своими частями.

Дорогой разговорились. Хозяина, оказалось, звать Димон Третий.

- У нас в деревне три Димона, – рассказывал детина, – первый – просто Димон, второй – Димон Другой, а я Димон Третий. Но только я третий по порядку, а по понятиям я первый. У меня коровы на пасево в лифчиках от Кардена ходят. Любимая кобыла Медеища, золотыми подковами подкована…

Вася-Лопушок перегнулся через борт телеги и посмотрел на копыта везшей их лошади.

- Ты туда не смотри, – сказал Димон Третий – кобыла дома, а это мой любимый мерин Тараска, у него подковы обыкновенные – серебряные.

Вася-Лопушок восторженно крутил головой и показывал Сашке большой палец. Гуляш натужно молчал, Сашка же равнодушно глядел по сторонам, он ведь, как и мы с вами и не такое видывал.

- … А все отчего-почему? – Продолжал хлестаться Димон Третий, – все оттого, что в округе нет равных мне в умении зарабатывать дурные деньги. Вот угадай, зачем я на ярмарку еду?

- Покупать чего-нибудь? – Предположил Вася-Лопушок.

Димон Третий счастливо засмеялся:

- Покупать! Ха-ха! Ладно, там увидите, как умные люди деньги делают!

Вдали показался город. Впрочем, какой город; по нашим представлениям, так поселок типа городского, не более. Вопреки Сашкиным ожиданиям не увиделось там ни стен крепостных, ни стражников у ворот, собирающих даньку, обычная деревянно-одноэтажная окраина с огородами и палисадниками. Внутри город оказался двухэтажным и в меру людным. Несмотря на то, что ни одна черточка окружающего их пейзажа не показалась Сашке знакомой, весь облик этого города создавал у него тревожно-ностальгическое настроение. Сашка затосковал. Детство вспомнилось босоногое. Газировки с сиропом захотелось, за три копейки стакан. На углу, возле табачного киоска, как раз и стоял такой автомат, а рядом тетка в белом продавала сливочное мороженое, в бумажных стаканчиках. Но тут телега свернула в переулок, и ностальгическое очарование кончилось – началось торжище. Шум и гам стоял неимоверный. Надсаживались зазывалы, стоя у дверей своих лавок. Продаватели и покупцы яростно торговались, расходились, снова сходились, обзывались по всякушки, швыряли оземь шапки, божились, грозились, били друг друга по рукам, считали замусоленные бумажки и звенящую мелочь. Между ними шныряли мелкие рекламные агенты, предлагая всем и каждому попробовать, за бесплатно, что-то свое и если понравится, то первую пачку, коробку, пакет отдавали со скидкой.

- У этих ничего не бери, – озабочено крикнул в ухо Сашке Вася-Лопушок, – а то понравится и, не имея денег купить еще, станешь тосковать и, может быть, помрешь!

Димон Третий скоро отыскал в рядах телег пустое место и втиснул туда свою. Тут же набежал мытарь с пачкой квитанций, собирающий плату за стоянку и Димон сунул ему пару монет. За мытарем прибежал какой-то другой и предложил крышу. Этому Димон Третий сунул под нос фигу и сказал:

- Я от Шамы! Понял?

Ненужная крыша сразу все уяснила и бесшумно отъехала в сторону.

- Так, братаны, – сказал Димон Третий, – этот пусть здесь сидит, а вы пошли со мной.

Несчастный Гуляш оставшийся сторожить телегу проводил ушедших людей взором тоскливым и недоумевающим; как же так, где это видано – сторож в наморднике? Сперва Сашка хотел сказать об этом Васе, но потом передумал, догадавшись вдруг, что неспроста Вася-Лопушок забыл о своем Гуляше. Очевидно, ему захотелось немного отдохнуть от квазифилософских сентенций, на которые был горазд этот болтливый пес.

Димон Третий повел наших друзей по овощным рядам. Держа, наготове, кошелек он предлагал мужикам, торгующим репой, продать ему все разом, причем цену предлагал гораздо меньше той, которую можно было выручить, продавая по частям. Мужики с радостью принимали предложение, возгораясь желанием употребить сэкономленное время с большей пользой, в кабаке, предположим, или с бабами. Работа же Сашки и Васи заключалась в том, чтобы таскать мешки с купленной репой.

- Куда ему столько? – Удивлялся Вася-Лопушок, вываливая очередной мешок в телегу.

Сашке было лень растолковывать очевидное, Гуляш, сами понимаете, молчал, как сфинкс. Наконец Димон Третий взгромоздился на гору корнеплодов и, обозревая из под руки торговые ряды, сказал:

- Кажись все.

На этот момент Сашка с последним мешком репы припозднился и когда он подошел к телеги, то Васи и Гуляша там уже не было.

- А где мои? – Спросил Сашка, отдуваясь и вытирая пот со лба.

- А во-он пошли, – сказал Димон Третий, – догоняй!

Друзей своих Сашка нагнал почти на выходе из овощных рядов. Гуляш, все еще в наморднике, понуро брел за Васей-Лопушком, который вертел головой по сторонам, очевидно высматривая Сашку.

-Вот он я! – крикнул Сашка.

Вася обернулся и, его озабоченное лицо стало радостным:

- Ну наконец-то! – Воскликнул он. – А я уж было, подумал, что ты ушел!

- Да куда ж я денусь, – легко сказал Сашка, – нам тут еще такие дела предстоят…

Тут неприятная мысль кинулась ему в голову:

- Слу-ушай, – воскликнул он, – а Димон-то, как, не обидел?

- Не обидел, – сказал Вася-Лопушок, – даже денег дал, вот…

Он протянул Сашке раскрытую ладонь, но которой поблескивали две монетки.

- Ну и сколько здесь? – Спросил Сашка, не знавший местной валюты.

Вася-Лопушок подумал, затем сказал:

- Один комплексный обед без хлеба, второго и компота, или переночевать. Правда, без белья.

- Ах, мерзавец, мерзавец! – Возмутился Сашка. – Обманул-таки!

-  Ну что ты, – грустно сказал Вася-Лопушок, – в самый раз. Здесь так принято, скажи, Гуляш..

И оба, отчего-то удивившись последовавшему молчанию, посмотрели на пса.

- Бат-тюшки! – Всплеснул руками Вася-Лопушок, – Гуляш, родной! Прости, я ведь совсем про тебя забыл! Ты бы хоть как-нибудь напомнил о себе, помычал бы, что ли!

Гуляш, освобожденный от намордника, всхлипнул и сглотнув слезу, с достоинством произнес:

- Ни-ког-да! Никогда еще Гуляш не мычал, словно пьяная корова! А вот ты, Васечкин… сволочь!

Сел под забором, устроил морду между вытянутых передних лап и стал сердито молчать, разобиженный донельзя.

Вася-Лопушок виновато понурился, сел рядом и положил руку Гуляшу на холку, стал ждать, когда тот перестанет дуться и скажет чего-нибудь гнусное. Сашке ничего не оставалось, как сесть рядом с ними да призадуматься. Благо было о чем. Давешнее предложение сэра Бонифация вдруг увиделось ему в несколько ином свете. Глядя на базар и составляющие его толпы людей, Сашка все пытался и никак не мог представить себе ту песню или музыку, которая бы смогла раскачать эту аморфную массу до состояния резонанса. Точнее – представить-то он мог, да только средства эти находились за пределами возможностей Творимого Мiра. Ну в самом деле, где тут найдешь хотя бы синтезаторишко «Корг», не говоря уж о голосовом усилке с колонками ватт по пятьсот? И начать-то не с чего…

Тут шумно вздохнул Гуляш и сварливо сказал:

- Все люди свиньи, хорошо, что не все свиньи люди!

Вася-Лопушок тут же радостно откликнулся:

- Ты это брось; про всех-то, ну, забыл я… Что ж теперь-то?

- Куда ложку с кашей отправить, ты что-то не забываешь. – Сказал Гуляш.

Вася-Лопушок открыл, было, рот, собираясь, как следует возразить, но его опередил очнувшийся от своих дум Сашка:

- Эй, погодите-ка спорить! Потом спорить будете!

- А что сейчас? – В один голос спросили Вася с Гуляшом.

- А сейчас надо с Димоном разобраться! – сказал Сашка. – Чтоб знал на будущее как бедных музыкантов обманывать!

- Да как с ним теперь разберешься? – загрустил Вася-Лопушок. – И вообще; после драки-то кулаками…

Гуляш подтвердил:

- Точно. Схожено-сгажено!

- Ну нет! – Не согласился Сашка. – Я ему сейчас устрою бизнес!

- А что это? – поинтересовались Вася с Гуляшом.

- Я ему свинью подложу, – объяснил Сашка, – замедленного действия.

Его друзья сделали серьезные лица и покивали, как будто что и поняли. Сашка же поднялся и стал командовать:

- Так, ты, Васька, лежи в траве, здесь под забором и вид сделай умирающий…

- Как это? – Спросил Вася-Лопушок.

- … Ну, там, глаза закати, побледней что ли. Стони жалобно, кричи, что умираешь. Да погромче, кричи, чтобы люди собрались.

Сашка повернулся к Гуляшу:

- А ты в это время вой, как по покойнику. Вой с чувством невосполнимой потери, чтобы у окружающих не возникло никаких сомнений.

Сашка оглядел своих друзей и спросил:

- Поняли?

Те кивнули.

- Ну, раз поняли, можете начинать. – Сказал и нырнул в базарную суету.

Бедные музыканты переглянулись, потом Вася вздохнул, пожал плечами, закатил глаза и, повалившись в подзаборную траву, заорал:

- А-а-а., ратуйте, люди добрые, помира-аю!

Гуляш деловито покашлял и, подняв морду к небу, взвыл самым убедительным образом.

Вокруг них моментально собралась толпа, которая несколько времени сочувственно разглядывала болезных, затем послышались голоса:

- … Ты смотри что делается-то!..

- … Где ж он так угостился?..

- … А вот я недавно тоже чуть не помер. Грибов поел. Может и этот тоже…

- Да что вы, мужики, смотрите? Доктора, доктора позвать надо!

- Кому здесь доктора? Я доктор. – Раздался уверенный голос и из расступившейся толпы вышел Сашка, в только что украденном поварском колпаке, который при наличии хорошего воображения, можно было принять за докторскую шапочку.

- Так, – сказал он, – где больной?

- Вот, доктор, – сказали ему, указывая на Васю с Гуляшом, – помирают оне.

Сашка решительно подошел к ним и присел рядом.

- О-ой, – стонал Вася, одним глазом косясь на Сашку, – ху-удо мне!

Сашка взял его за запястье и стал вслух считать пульс, затем попросил Васю открыть рот и высунуть язык, внимательно осмотревши его, нахмурился и покачал головой. После несколько раз щелкнул симулянта в лоб и услышанное очень ему не понравилось, отчего Сашка нахмурился еще больше.

- Все ясно. – Сказал, наконец, липовый доктор, вставая и отряхивая колени.

Толпа почтительно смолкла в ожидании диагноза, а Вася с Гуляшом снова завыли и застонали на два голоса.

- Ботулизм! – огласил диагноз самозванный эскулап.

В толпе зашушукались, а один дядька из первых рядов, переспросил:

- Бутылизьм?

- Бо-ту-лизм, – поправил Сашка, то есть обширное отравление недоброкачественной репой.

- Граждане! – Воззвал Сашка. – Вы поняли? На базаре продается злокачественная репа, употребляя, каковую в пищу можете запросто отравиться и помереть, как вот этот вот помер…

Вася-Лопушок, услышав последние слова, смолк и вытянувшись сложил руки на груди. Толпа благоговейно затихла, и мужики стали снимать шапки.

- Оне еще дышат… – раздался испуганный шепот.

- Это ненадолго. – Успокоил Сашка. – Агония.

И под аккомпанемент вжившегося в роль Гуляша провозгласил,

- Граждане, не покупайте репу у Димона Третьего! – потом обычным голосом заключил: – А этого, я сейчас в морг отведу.

Помог подняться Васе-Лопушку и повел его за угол, Гуляш вился вокруг них и, оглядываясь на безмолвную толпу, убедительно подвывал. Вася же Лопушок, тоже отлично вжившийся в роль, тряс головой и хромал, то на одну, то на другую ногу.

Зайдя за угол Дома крестьянина, Сашка стащил со свой головы колпак и сказал:

- Ну, хватит придуряться, теперь пойдемте, глянем, как у Димона торговля идет.

Сперва, выглянув из-за угла, они некоторое время наблюдали, как расходится толпа, затем вернулись к овощным рядам.

- Это и называется бизнес? – спросил Гуляш.

- Это называется страшная месть! – ответил Сашка.

- Понимаю, понимаю, – забормотал Гуляш, – сейчас его там, это самое… разгонят.

Бедные музыканты спрятались за бочками с огурцами и стали смотреть, как красный от злости Димон Третий объясняется с покупцами. Оттуда доносилось:

- … Отчего товар не сертифицированный продаешь?..

- … Да пошли вы все!..

- … Где справка с санэпидстанции? Сволочь!

- … Да пошел ты!..

- … Куда-а?!

- … Туда, куда одним лишь таможенным чиновникам заглядывать дозволяется!

- … Куда? Куда?

- … Жопой резать провода!

- … Граждане, он еще и хамит, вы слышали?!

- … Да пошли вы!..

Скоро там начали махать руками, и происходящее скрылось за поднявшейся пылью. Слушать же надоело.

- Вот здорово! – восхитился, наконец, Вася-Лопушок и простодушно добавил: – Только мы с этого что имеем?

- А ничего. – Легко ответил Сашка. – Ничего кроме удовлетворенного чувства собственного достоинства и восстановленной справедливости.

- Это, конечно, да, – грустно согласился Вася-Лопушок, – только вот покушать, как следует нам все равно не на что.

- Брось, Васька, – сказал Гуляш, – мы сейчас концертик дадим, потом и покушаем.

Вася-Лопушок как-то недоверчиво хмыкнул, однако возражать не стал.

- А ты, Сашка, поучил бы и меня бизнесу, – попросил Гуляш, – вдруг пригодится.

- Да раз плюнуть! – Сказал Сашка.

Они двинулись вдоль рядов вглубь базара, и Сашка принялся подробно объяснять Гуляшу смысл Димоновой спекуляции. Надо отметить, что понятливый, когда не надо, пес, все никак не мог вникнуть в простейшую махинацию и, постоянно переспрашивал. Очевидно, что под бизнесом, он имел в виду что-то другое.

- Стойте. – Вдруг сказал Вася-Лопушок. – А ежели нас узнают? Скажут еще, мол, только что померли, а уже поют!

- Да, да, – спохватился Гуляш, – надо принять меры.

Меры были принятые такие; Вася-Лопушок одел Сашкину куртку: Сашка же взял его сумку, а Гуляш закрутил хвост в кольцо и поставил торчком уши, доселе болтавшиеся. Замаскировавшись подобным образом, они продолжили свой путь.

Наконец друзья вышли на базарную площадь – обрамленную лотками, ларьками и минимаркетами пространство, предназначенное для митингов, собраний и прочих культурно-массовых мероприятий. Гуляш с видом знатока осмотрелся по сторонам и коротко распорядился:

- Здесь. Начинай, Васька.

Вася-Лопушок достал из сумки свою брелку и, затравленно оглядевшись, заиграл плясовой мотив. Веселый-превеселый. Гуляш выволок из этой же сумки потрепанную шляпу и положил ее перед Васей, а сам сел у его ног с видом серьезным и задумчивым. Сашка, поскольку он еще не входил в состав этого славного ансамбля, отошел в сторонку и стал гадать, какой резонанс вызовут эти двое.

Вскоре вокруг бедных музыкантов собралось немалое количество праздных личностей – любителей послушать за малую плату чего-нибудь таковенькое. Правда, денежки за Васину игру кидать в шляпу они не спешили.

Вася-Лопушок еще дудел некоторое время, потом вдруг оборвал свой наигрыш на полуноте, отдулся и крикнул:

Граждане праздные,

Мы не заразные!

Подходите, любезные,

Слушать песни полезные

О том, да о сем,

Мы сейчас вам споем.

Грошик кинете медный,

Мы на него пообедаем.

На золотой дублон

Устроим ба-альшой гулевон!

Будем пиво пить,

С сушенными карасями!

Прикажем себя накормить,

Копченными поросями!

Браги чан разопьем,

И всех вас позовем!

Вот!

Толпа захлопала в ладоши. Гуляш, переждав поощрительные аплодисменты, вполне профессионально объявил:

- Песня. Бездомного пса.

Затем, не оборачиваясь, отмахнул Васе хвостом: начинай, мол. Вася-Лопушок обречено вздохнул, закатил глаза и заиграл медленный и печальный мотив. Гуляш поднял морду к небесам и, не дождавшись, пока Вася доиграет вступление, громко взвыл; не в лад и в поперек такта. Толпа вздрогнула от неожиданности, но потом ничего, стала слушать. Гуляш выл старательно, даже слезу пустил, а вот Вася-Лопушок постоянно сбивался. Ну невозможно же играть правильно когда воют под руку! Все-таки экмелика, то есть безладовое пение, и мелодический минор вещи плохо совместимые.

Сашка с интересом ожидал, чем же все это кончится, и следил за окружающими лицами, на которых по очереди отражались: сперва неловкое смущение, потом легкое недоумение плавно переходящее в тяжелое непонимание и, наконец, откровенное возмущение, а не за дураков ли нас держит этот кабыздох. Кабыздох вовремя почувствовал момент, за которым незамедлительно и с огромной скоростью последуют гнилые помидоры, и прекратил. В негодующей тишине прозвучал  его притворно-виноватый голос:

- Мужики, извините, я второй куплет забыл…

Сашка, не ожидавший такого забавного поворота, улыбнулся. Также и слушатели, оценили бы шутку весьма высоко, если бы не один, лишенный чувства юмора, выкрикнувший:

- Ну ты, чо, в природи-и! Слова выучить не можешь?

Гуляш вздрогнул и съежился, мужики же и бабы уже разведшие ладони для бурных аплодисментов, одумались, и хлопать не стали. Не полезли они и в карманы за мелочью.

- А и верна-а, – зловеще протянул кто-то, – что же ты это, а?

- Братаны, в природи-и, я же в правду! – продолжал орать лишенец, – я же этих, который раз слушаю, в каждый раз, в природи, этот блохастый слова забывает! Ну сколько ж можно ж? В природи-и!

Толпа зароптала и, клубясь негодованием, стала надвигаться на бедных музыкантов. Раздались гневные выкрики:

- Бей халтурщиков!

- Сейчас мы вас правильным словам поучим!

- Ишь халява! Кем бы ни работать – лишь бы не работать!

- Ну вы-ыи в природи-и!

Гуляш испуганно вертел башкой, а Вася-Лопушок спокойно убрал свою брелку в сумку и крикнул:

- Сашка, тикаем отсюда! Сейчас нас гнобить будут!

И точно, возмущенная толпа тут же кинулась на бедных музыкантов и несдобровать бы замешкавшемуся Гуляшу, если бы вырвавшийся вперед Сашка не подхватил его за холку. Тикать пришлось через весь город. Едва выбежав с базара, Сашка выпустил Гуляша, и теперь тот чесал впереди всех, держа шляпу для подаяний в зубах. Сзади слышался дробный топот, улюлюканье и обидные выкрики:

- Эге-гей, в природи!

- Композитор, спиши аккорды!

- Врешь! Не уйдешь!

- Дзержи яго! Бери яго! На Лупянку их!

На окраине города погоня, наконец, отстала, но Вася с Гуляшом и не думали останавливаться, так и драпали, пока не выскочили на берег Синего моря. Там Гуляш выплюнул шляпу и, тяжело дыша, сказал набежавшему Сашке:

- Все очень просто; здешний народ не дорос еще до понимания высокого искусства.

- Хорошо бегаете. – Прокашлял Сашка.

- Тренировочки. То есть репетиции, – объяснил Вася-Лопушок, – причем регулярные.

- Да-а, – Сашка сел на песок, – хороший у вас номер; мне понравился. Финал особенно.

- Правда? – спросил Гуляш.

- Это Сашка шутит, – ответил ему Вася-Лопушок.

Он-то Сашкину иронию прекрасно понял и ему было неловко перед новым другом за базарную лажу. Сашка же, со своей стороны, давно догадался, что друзья его, не сколько музыканты, сколько бродяги и попрошайки, поэтому, скрутив себя, чтобы не высказать заветного, мечтательно молвил:

- Эх, гитарку бы мне. Я бы весь ваш базар на уши поставил. – Немного подумал и добавил: – А лучше бы лом…

Вася-Лопушок сожалеюще развел руками и, сев рядом с Сашкой, сказал:

- Был у меня раньше ломик монтировочный, удобный такой…

- Ну и где же он? – Поинтересовался Сашка.

- Отняли… – вздохнул Вася и зачем-то почесал поясницу, затем пригорюнился и стал глядеть, как садится солнце в море.

Впрочем, любоваться можно было не одним только закатом.  К примеру, очень оживлял пейзаж, какой-то полотняный дед, который, громко пыхтя, в одиночку тащил из моря невод.

- Пойти помочь что ли? – задумчиво спросил сам себя Вся-Лопушок. – Может чего пожрать отломится.

Встал и пошел, оступаясь в песке, к деду на помощь. Сашка с Гуляшом переглянулись и нехотя потянулись за ним.

Однако помощь деду не понадобилась. Когда наши друзья подошли к нему, тот стоял с крайне задумчивым видом, держа в руках маленькую желтенькую рыбку, а у ног его горой высилась перепутанная сеть, в которую прихотливо вплелись буро-зеленые водоросли, те самые, каковые одно время нам пытались навязать в качестве деликатесного пищевого продукта.

- Здравствуйте, дедушка. – Сказал Вася-Лопушок. – Бог помощь!

- Здравствуйте, сынки, – ответствовал дед, разглядывая из-под кустистых бровей подошедшую компанию.

- Каков улов? – Степенно спросил Вася-Лопушок.

- Да вот. – Дед показал рыбку.

- А может тебе ушишку сварить помочь? – снова спросил Вася, – у нас и котелок есть.

- Не надо, – сказал дед, – это не для еды рыбка-то.

- А нам уже, дедушка, все равно. – грустно сказал Вася-Лопушок, потупляясь, а Гуляш поинтересовался:

- А для чего ж она такая, золотая?

- Как это для чего? – Удивился дед. – Не видишь что ли?

И кивнул в сторону. Там, в сторонке, лежали два корыта, одно старое, проморенное, с трещинкой в торце, другое свежеостроганное. Чистенькое и беленькое.

- Не понял, – сказал Гуляш, – аквариум, что ли в корыте?

- Нет, конечно, – улыбнулся дед. – Старуха, вишь ты, совсем запилила; дай да подай ей новое корыто. Пришлось вот Золотую рыбку поймать, да и попросить.

- А-а! – Догадался Гуляш, – Это для исполнения желаний.

- Ну, да. – Кивнул головой дед и собрался уже кинуть рыбку в море, как Вася-Лопушок заволновался:

- Погодите… а я… а мне… то есть, можно нам?

- Ну, попробуйте. – Сказал дед и протянул Золотую рыбку Васе.

- Васька, стой! – Крикнул вдруг Сашка. – Не делай этого!

Вася-Лопушок испуганно отдернул от рыбки руку и повернулся к другу.

- Чего не делай? – Спросил он.

- Не проси жратвы, – сказал Сашка, – это ведь все на раз.

- А чего еще-то у нее просить? – удивился Вася-Лопушок.

- Я знаю, – сказал Сашка, – дай мне.

Он решительно взял рыбку в руки и заговорил, как положено:

- Смилуйся, Государыня рыбка…

Золотая рыбка трепыхнулась в его руках и воскликнула:

- О! старый якорь мне в ж…жабры! Кого я вижу! Сашка-Музыкант, собственной персоной!

Сашка от неожиданности дернулся так, что чуть не выронил рыбку в песок.

- Осторожнее, бакен дырявый! – Завопила она, – думаешь, золотая, так все можно?

- Извини, – пролепетал Сашка, – ничего я не думаю…

- Оно и видно! Говори, что надо.

Сашка приободрился и начал деловито перечислять:

- Значит так: гитарку «Телекастер» полуакустику с MIDI-датчиком, процессор эффектов, MIDI-процессор, пару микрофонов шуровских, пультишко на четыре входа и комбик ватт, хотя бы, на сто…

- Все ли? – Саркастическим тоном спросила рыбка.

- … Ну, еще, натурально, гарнитуру, на все эти дела, да и реверок не помешает…

- Ага, реверок, значит. – Сказала рыбка. – Может еще чего-нибудь?

- Да, нет. Все вроде.

- Ну, получай! – Хихикнула рыбка.

В небе грохнуло и, на песок перед Сашкой шлепнулся целлофановый пакетик. Сашка, одной рукой держа рыбку, второй поднял щедрый подарок и с изумлением прочитал: «Струны гусельные. Альт. Завод-изготовитель «Роспружина».

- Это как понимать? – растерянно спросил он.

- А так и понимай, – ехидно сказала рыбка, – я же не из пустоты беру. И чтобы дать тебе все, что ты тут назаказывал, надо кого-то обездолить. Нету в мире халявы. За «все» и заплатишь «всем»… И потом, – тут рыбка сменила тон на задушевный и, как бы, приватный. – вот с этим, – рыбка махнула хвостом в сторону деда, – что будет, знаешь?

Сашка посмотрел на деда, на корыта, снова на рыбку и сказал:

- Ну знаю. В общих чертах.

- Вот и возьми себе в рассуждение, – продолжала рыбка, – кто много просит, тот всегда мало получит. А если и дать ему сразу много, то ценить он это не будет; потому что – легко пришло, так что в конечном итоге все равно все потеряет. Так что не обижайся, сухопутный, что тебе надо ты и сам найдешь, а что здесь не найти, я тебе уже дала.

Тут в небе снова громыхнуло и, на песок перед Сашкой упал еще один пакетик.

- А это вирбеля. Дефицит страшный. – Сказала рыбка и заерзала в Сашкиных руках, – Всё, отпускай в море, не о чем нам с тобой больше бакланить.

Сашка размахнулся и бросил Золотую рыбку в набежавшую волну.

- Спасибо! – Крикнул он ей вослед и поклонился.

- Эй, эй! – забеспокоился Гуляш. – А пожрать?

Он вбежал в воду по брюхо и заорал:

- Эй, кистеперая! Как насчет скатерти-самобранки?

Ничего не сказала на это рыбка, только хвостиком махнула, показала фигу и скрылась в пучине морской.

Оставшиеся на берегу пожали плечами и переглянулись; все трое, то есть четверо. Потом дед наклонился и стал сматывать свой невод на узловатый кляч. Вася-Лопушок сунулся помогать и, выдирая из сети водоросли, спросил:

- А нельзя ли, дедушка, у тебя переночевать?

- Можно, – откликнулся дед, только не нужно. Старуха у меня, понимаешь…

- Ну ладно, – легко сказал Вася, – в лесу переночуем, не впервой.

Гуляш нервно зевнул и проскулил:

- Опять не жравши.

- А тебе все бы лопать, – укорил его Вася-Лопушок.

- Да неплохо бы, наконец! – Сказал Гуляш и потрусил вдоль берега, тыкаясь носом в пучки сухих водорослей и разгребая лапами подозрительного вида кучи прибрежного мусора, оставленные на песке хлопотливым прибоем.

Сашка подтянул к себе старое дедово корыто и стал внимательно его разглядывать.

- Дедушка, – позвал он, не отвлекаясь от своего занятия, – отдай мне это корыто, а? Оно тебе, чай, уже ни к чему.

- Мне-то оно ни к чему, – сказал дед, взваливая невод на плечо, – мне-то ни к чему, а старухе моей как знать… а впрочем, бери, – великодушно разрешил он, беря второе корыто подмышку, – старухе скажу что потерял.

- А тебе-то оно к чему? – спросил Вася-Лопушок Сашку.

- Да так, – уклончиво ответил тот, – пригодится…

Когда все трое, то есть, простите, четверо вышли к дороге в город, дед остановился и, вытерев рукавом, пот со лба, сказал:

- Ну, мне туда, к старухе. Пойду, обрадую старую перечницу.

Сашка посмотрел на него и решился:

- Хочешь, дедушка, совет? – Спросил он и, не дождавшись согласия, продолжил, – ты сейчас приди домой и корыто это новое расколоти об свою старуху…

Это было очень бестактно, даже Гуляш это почувствовал и поджал хвост.

- Ну, обнеожидил ты меня, сынок. – Сказал дед, обиженно хмурясь.

Сашка, как бы извиняясь, прижал руки к груди и сказал:

- Поверь мне, так лучше выйдет. Иначе будет много всякого, результат же один – разбитое корыто. Что я тебе и предлагаю сделать сразу.

Дед насуплено молчал.

- Не веришь, – вздохнул Сашка, – а зря. Тогда сам увидишь. Извини…

Они неловко попрощались и тихо разошлись в разные стороны. Некоторое время наши друзья шли молча, потом Вася-Лопушок спросил:

- Зачем ты его так?

Сашка покряхтел и нехотя сказал:

- Да, нехорошо получилось… правду говорят: нет пророка в отечестве своем.

- А ты, типа, пророк? – спросил Гуляш.

- Ну, не то чтобы… просто я знаю, что с этим дедом будет. Да и рыбка намекала.

- Так ты и нам намекни, – попросил Вася-Лопушок, – а то неудобно как-то.

- Чего тут намекать, – сказал Сашка, – слушайте, если хотите.

И вот, следуя за своими приятелями в неизвестно куда, поведал им Сашка сказку о рыбаке и рыбке, которую, как выяснилось, он помнил почти дословно. Весьма заинтересованные Вася и Гуляш сказку слушали внимательно, лишь изредка восклицая: «Ну, ну!»  «А дальше?!» и только после того, как Сашка закончил повествование, а также сообщил все свои соображения по поводу, примечания и комментарии, Вася-Лопушок благоговейно изрек:

- Если все так и будет, то ты, Сашка, великой пророк. Только я, на месте деда, все равно бы не поверил!

- А он и не поверил. – Вздохнул Сашка.

Тем временем, дорога, по которой брели наши странники, зашла в еловый лес. Стало прохладно и сумрачно. Причем с каждой минутой становилось все сумрачней и прохладней, в то время, как тишина таковою не являлась. То и дело, где-то в чаще гукал филин или, может быть, леший, в кустах же копошились какие-то незлые звери, да попискивали вечерние птахи. Вдруг, прямо над головами наших друзей, раздался крик, вроде бы и птичий, наверху ведь, да только уж какой-то ни с чем не сообразный. Стремный какой-то. Вася-Лопушок и Гуляш, разом, как по команде, остановились, а Сашка, по инерции пройдя пару шагов, обернулся и спросил:

- Что такое?

- Все. – Сказал Вася-Лопушок, оглядываясь по сторонам, впрочем безо всякого испуга – деловито и спокойно.

- Что все? – Переспросил Сашка. – Заблудились?

- Да нет, просто Птица-Ёказдыбарой прокричала.

- Ну и что?

- А то, что идти больше нельзя.

- А если пойдешь, что тогда? – Продолжал спрашивать Сашка.

- А то, что можно на Ёкандрыбабая нарваться, – встрял Гуляш, – что ты, Сашка, какой непонятливый? Сказано; нельзя дальше идти, чего тут неясного?

Сашка пожал плечами и стал помогать Васе-Лопушку, собирать хворост для костерка. Темнело быстро и когда костер был разведен в лесу случился такой мрак, в который соваться не хотелось даже и по большой нужде, а не то что, опасаясь встречи с каким-то неведомым Екандрыбабаем.

На ночлег путники расположились под развесистым крэнбэрисом. Вася-Лопушок, подоткнув под голову свою сумку, уснул моментально, обнаружив тем самым отсутствие нечистой совести и привычку спать натощак. У Гуляша же сих похвальных качеств не оказалось, отчего он долгое время ворочался, принимался чесаться, поскуливал и все невнятно ругался в том смысле, что вот, мол, и рыбка была золотая, и саму ее не съели, и не догадались попросить у нее чего-нибудь съестного, или на худой конец пару мешков золотых экю… а то струны… кому они нужны и что это вообще…

В конце концов, Вася-Лопушок голосом сонным и благостным попросил его закрыть пасть и не вякать. Гуляш отпустил на волю еще пару плоских острот и заткнулся. Стало тихо и сонно…

Глава третья.

Люблю повеселиться, особенно нажраться

С двумя-тремя друзьями в грязи покувыркаться

Продолжение любимого стишка Гуляша.

Лес затаился и, до самого рассвета посапывал, причмокивал, покашливал и посвистывал, не нарушая тем самым ночной тишины. Только тянуло с близкого берега влажным туманцем, да бродил где-то в кустах озабоченный леший, да путались в еловых верхушках невостребованные людские сны.

Да вот и Сашка всю-то ноченьку не спал. Время от времени он подбрасывал в костерок хворост, чтобы было посветлее, и, отмахиваясь от любопытных комаров, мастерил из старого корыта гусли. Чудо-ножиком, который по мере необходимости являл из себя то стамеску, то тюбик с супер-клеем, то сверло, Сашка удалял с корыта все лишнее, конопатил щелки и сверлил в нужных местах дырки. Из мореной солнцем и волнами досточки, подобранной там же на берегу, Сашка выстругал деку и попытался, для пущей красоты, вырезать на ней в левом верхнем углу чей-то портрет, но получившаяся рожа вышла такой гнусной, что Сашка сам испугался. Торопливо содрав содеянное крупной шкуркой, он вырезал по периметру деки бордюрчик, тем и ограничился. Когда Сашка стал вколачивать вирбеля, в уже собранные гусли, выяснилось, что уже рассвело, комары куда-то сгинули, а проснувшиеся друзья с интересом наблюдают за его действиями, скуля и зевая изо всех сил.

- Это что это? – Спросил, наконец, Вася-Лопушок, поправляя двумя руками, едва не вывихнутую челюсть.

- А я знаю. – Похвастался Гуляш, глядя, как  Сашка, загадочно улыбаясь, примеряет к своему ящику струны.

- Ну, и? – спросил Вася-Лопушок.

- На яйцерезку похоже. – авторитетно завил Гуляш. – на большую яйцерезку, знаешь, месятку готовить.

Сашка счастливо засмеялся:

- Сам ты яйцерезка! Гусли это… Доставай, Васька, свою гунделку, сейчас настраивать будем!

Вася-Лопушок с готовностью выхватил из своей сумки брелку и залихватски сыграл туш, а Гуляш пропел, безжалостным образом переврав незатейливый мотив:

Ка-рова пернула слегка,

Убила черного быка,

Не поднима-я хвос-ти-ка!

Однако, оказалось, что настраивать гусли нечем. Нужен же ключ, а его-то и не было. Но, как говорится; голь на выдумку хитра. Помогло ключевое слово ключ, простите за тавтологию, просто Сашка тупо повторив несколько раз «Нужен ключ», вдруг вытащил из кармана связку ключей, подавляющее большинство которых, а если точнее, все кроме одного, были от несуществующих дверей, от забытых ворот, от сломанных замков и непонятно было, какие нелепые судьбы привели их в эту коллекцию. Сашка, выбравши самый здоровенный ключище с полым стержнем и с кованным узорным кольцом, положил его на камень и камнем же расплющил слегка трубку. Затем надел ключ на крайний вирбель и вставив в кольцо свой чудо-ножик, повернул. Струна издала звук, быстро превратившийся из хриплого трепетания в чистый тон.

- О! – Сказал Сашка. – Зашибись! Ну-ка, Васька, дай мне нотку… э-э… нотку «Си».

- Пожалуйста! – сказал Вася-Лопушок и дунул в свою дудку.

Гуляш принялся помогать настройке; подвывал Васиной брелке, не попадая, даже чисто случайно в нужный тон, при этом он утверждал, что это Вася неправильно дует, отчего и врет, командовал Сашке: «Выше… ниже… еще чуточку…», затем комментировал: «Перетянул!» или «Не играл давно и заиграл говно!» Короче, за пять минут так надоел, что увлекшиеся музыканты в один голос, весьма невежливо попросили его замолчать и заняться, наконец, своим делом. Пес обиделся и умолк.

Настроив последнюю струну, Сашка попросил замолчать и Васю-Лопушка, после чего несколько времени перебирал аккорды в полной тишине, затем остановился, вздохнул и громко запел:

О-ай марыоз, марыоз,

Не-а марыозь мынеа.

Не-а марыозь мынеа-а,

Моего коне-а…*

Вася-Лопушок прислушался и, уловив незнакомый доселе мотив, поднес свою брелку к губам и стал импровизировать, да так удачно, что аж у самого мурашки побежали по спине, а Сашка, поймав певческий кураж, продолжил далее:

Мояго коне-а-а,

Белогривава.

У мынеа жыена-а

О-ай ревни-ивая.

У мынеа жыена-а,

О-ай крыасавица.

Жыдеот мынеа-а домо-ой

Жыдеот печа-алится.

Еа вернусь домо-ой,

На закыате дыня.

Обниму-у жыену-у,

Напоею коне-а.

Закончив петь, Сашка не остановился, а продолжил играть тему, чтобы дать возможность Васе-Лопушку изгильнуться в соло, что тот охотно и сделал, весьма виртуозно и изящно. Сыграв умопомрачительную коду, Вася крикнул: «Всё!», затем шутовски раскланялся.

Музыканты церемонно пожали друг другу руки и весело расхохотались.

- Вот это уже что-то! – крикнул Вася-Лопушок. – Не то что, как бы, кое- что! Скажи, Гуляш!

Но Гуляш отчего-то не откликнулся и друзья, хихикнув по последнему разу, стали удивленно озираться. Несчастный и забытый пес сидел в сторонке под калиновым кустом и, свесив морду до самой травы, горько плакал.

- Гуляш, ты чего? – Спросил Вася-Лопушок и, когда пес не отозвался, подошел и сел с ним рядом.

- Гуляш? – Снова позвал его Вася и, обняв за холку, попытался заглянуть другу в глаза, но Гуляш всхлипнул и гордо отвернулся.

- Да ты хоть объясни, что случилось-то? – Виновато заговорил Вася-Лопушок. Оттого, знать, виновато, что не нужны ему были какие-то объяснения; и так все понятно.

- Дя-а, – прогнусавил Гуляш, возя лапой по заплаканным глазам, – вон у вас как клево получается. На хрена, скажите вы теперь, нам этот Гуляш… А

* Искаженные слова известной песни – это всего лишь попытка передать сермяжный  (кондовый, посконный) акцент, присущий некоторым непрофессиональным певцам из провинции.

ведь у меня тоже душа музыканта-а-а…

Пес снова заревел, словно Царевна-Несмеяна, прости Господи.

- Да прекрати ты, с чего ты взял, что мы тебя бросим? – Еще виноватей забормотал Вася-Лопушок и бросил умоляющий взгляд на Сашку.

Сашка же пожал плечами, мол, а я чего? Потом вдруг спохватился и просиял:

- Слушай, Гуляш, а ты стучать умеешь?

- Кому-у? – Прохныкал тот.

- Не кому, а на кого… Тьфу! По чему!

- Как это?!

- А вот!

С этими словами Сашка схватил Васину сумку и вытряхнул из нее все содержимое себе под ноги.

- Так. Та-ак… для этого нам понадобится котелок…

Сашка подобрал посудину и пару раз щелкнул по закопченному днищу. Вася-Лопушок хотел, было что-то сказать, но промолчал.

- А вот это тебе нужно? – Спросил Сашка, встряхивая квадратный кусок кожи.

- Это замша, – пискнул Вася-Лопушок, – Лапоточки новые хотел…

- Перебьешься. – Сказал Сашка, примеряя кожу к котелку. – В сапогах походишь.

Вася-Лопушок вздохнул и, потрепав Гуляша за ухо, стал наблюдать, как кухонный причиндал и несбывшиеся лапти медленно, но верно, превращаются в барабан. Для этого Сашка вырезал из куска кожи круг, чуть большего диаметра, чем котелок, и натыкал в нем по окружности дырок, в которые продел бечевку. Затем, получившиеся петли собрал на днище и, вставив в них палку, закрутил, отчего кожа на котелке сильно натянулась.

- Во! – Сказал довольный Сашка и несколько раз стукнул по получившейся мембране кулаком, на что котелок отозвался утробным рокотом. – Барабан, типа тамтам!

Затем любовно оглядел еще одно изделие рук своих и, поставив его перед крайне заинтересованным псом, предложи:

- Давай, Гуляш, попробуй.

Гуляш некоторое время вертел барабан, внимательно его, разглядывая, обнюхал, только что не облизал, потом замер, положив на мембрану лапы и вдруг, тряхнув башкой, выбил вполне сносную дробь.

- Ат-тлично! – Сказал Сашка. – Ну-ка, еще чего-нибудь.

- Нет-нет! – заговорил повеселевший Гуляш. – Вместе, давайте вместе! Вот эту вот… что вы сейчас пели?

Сашка с Васей-Лопушком переглянулись и взяли наизготовку свои инструменты.

- Итак, сказал Сашка, – повнимательней, не торопясь, на три четверти…

- Спот-стоп-стоп, – Гуляш поднял вверх лапу, – секундочку! На три… чего?

- На три четверти. – Повторил Сашка и объяснил, – в темпе вальса.

- Ы??

- Ты, Сашка, попроще говори, – сказал Вася-Лопушок и, поворотясь к Гуляшу, растолковал: – В темпе вальса означает в ритме «бум-кля-кля». Доступно?

Гуляш уже с середины фразы закивал:

- Я все понял, можете не продолжать.

- Итак, – снова сказал Сашка, – внимание… – и, выдержав небольшую паузу, скомандовал, – рупь, семнадцать!

И в прошлый раз спелась песенка на славу, а уж с ударными, только ну! Вопреки ожиданиям бестолковый пес ничего не перепутал, вступил вместе со всеми и закончил со всеми вместе. Почти. То есть, когда все смолкли, он выкрикнул: «Ча-ча-ча!» Ну, это ничего.

- Ну что, робя? – Сказал Гуляш, приняв похвалы коллег как нечто само собой разумеющееся. – А не пора ли нам, робя, вернуться на базар?

- Так, – сказал Сашка и поднял руку, – минуточку внимания…

Когда друзья посмотрели на него, продолжил:

- Значит так, во избежание недоразумений предлагаю следующее: на должность главного руководителя и дирижера вокально-инструментального трио под названием «La Budda» назначить меня. Возражения имеются?.. Возражений нет. Стало быть, далее – мои требования; никакой самодеятельности, – Сашка строго поглядел на Гуляша, – это к тебе, в первую очередь, относится. Никаких песен бездомного пса, понял?

- Понял, маэстро, понял, – закивал головой Гуляш, глядя на Сашку подобострастными глазами, – как не понять, шеф. Полностью с вами согласен.

- Так-то вот. – Сказал Сашка беря гусли свои новодельные подмышку. – а теперь пора и на базар.

- По-ра. – Вздохнул Вася-Лопушок, собирая барахло свое обратно в сумку. – Жрать охота, мочи нет.

Гуляш молча и чинно положил барабан в кучу Васиных манаток, мол, там и было.

Однако Вася стоял за справедливое распределение обязанностей.

- Нет уж, браток, – сказал он, – твой теперь инструмент, ты и неси.

- Я собственно и не против, – сказал Гуляш, – но как?

- А вот как, – отвечал Вася-Лопушок, – дужку котелочную в зубы и вперед.

Таким образом, было достигнуто сразу две цели. Счастливое избавление от всяческих комментариев по поводу и без и, опять же – при деле пес. Когда вышли на дорогу Вася-Лопушок сказал, глядя на Сашкины гусельки:

- Так вот они какие, эти струны.

- Да-а, – откликнулся довольный Сашка, – это они. Здорово, правда?

- Конечно здорово! – радостно согласился Вася-Лопушок. – Надо же, такая простая вещь, а как звучит.

- Во-от! – Сказал Сашка. – Как же ты такой простой вещи и не знал?

- А что такого, – Вася-Лопушок почесал в затылке, – что такого, я еще в том возрасте, когда каждый день что-то новое узнаешь.

Гуляш, трусивший рядом, что-то вякнул. Друзья посмотрели на него, но продолжения не дождались; пес только вращал глазами, да ушами елозил.

Далее приятели разговорились без помех; сперва о музыке; Сашка увлеченно рассказывал о гуслях, гитаре, вообще о струнных, потом, совершенно естественно, разговор перешел на женщин, потом на куриц вообще и способах их приготовления. О преимуществах фазана тушенного, перед фазаном, запеченным в перьях, они спорили с жаром до тех самых пор, пока на горизонте не показались городские палисады. Здесь путники решили устроить привал. Когда же сели на обочину, Гуляш выплюнул дужку и, сглотнув слюнки, сказал:

- Кстати, Сашка, если нужен лом, то я знаю, где взять.

Сашка немного подумал, прищурил один глаз, потом сказал:

- Не надо. После, разве что.

- А какой песней мы продолжим свое сегодняшнее выступление? – Спросил Вася-Лопушок.

- А вот…

Сашка взял наизготовку гусли и, проиграв вступление, состоявшее из четырех тактов в ритме «бум-кля-кля», запел:

Эприходи ко мне Гылафира,

Эя намаялси один.

Эприноси кусочек сыра…

Тьфу, блин…

Сашка оборвал свою игру, нехорошо выразился и резюмировал:

- Все, о жратве больше ни слова!

Друзья замолчали. Других тем для разговора, почему-то не находилось и в компании установилась тишина, которая каждому показалась какою-то своею стороною. Васе-Лопушку она явилась в образе затишья перед бурей, Сашке напомнила о величии вечности и о суетности почти всех человеческих вожделений. Что представилось Гуляшу, сказать трудно, но и тот притих; устроив морду между передними лапами, закрыл глаза и не выказывал ни малейшего желания высказаться.

Однако скоро эту тишину нарушил непонятный скрип. Друзья встрепенулись и, отряхнувшись от нелегких мыслей, поглядели на дорогу. А там, по направлению из города, неспешно двигалась телега, на облучке которой, вопреки обыкновению, никого не было, только сзади торчали две ноги обутые в лапти. Одна портянка размоталась и хлопала на ветерке, словно капитулянтский флаг над башней. Телегу влекла унылая лошадь. Увидев наших путешественников, она остановилась и нерешительно заржала.

- Надо посмотреть, что ли… – то ли спросил, то ли просто сказал Вася-Лопушок и двинулся к телеге.

Сашка с Гуляшом последовали за ним. В телеге лежал, раскинув руки крестом, пожилой дядька. Лицо его было закрыто соломенной шляпой, из-под которой торчала борода веником. Все карманы дядькиного балахона были вывернуты наизнанку. От одного же, потайного, что на портках, осталась вообще одна дыра с обожженными краями.

- Во как денежки карманы-то жгли, – завистливо сказал Вася-Лопушок, – нам бы так.

Сашка снял с дядькиного носа шляпу и присвистнул:

- Так вот это кто!

- Точно, – сказал Вася-Лопушок, он, философ. Морда только драная.

Гуляш, вскинувши передние лапы на тележный борт, пригляделся и сказал:

- Подвез-таки, кого-то неблагодарного. Лучше бы нас.

Дядька открыл здоровый глаз и, мутно оглядев наших друзей, дурным голосом пропел:

Эай, ямщик, гони-ка к «Яру»

Не жалей, блин, лошадей…

Лошадь, впряженная в телегу, испуганно вздрогнула и переступила ногами.

Сашка положил шляпу на место и дядька смолк. Друзья переглянулись и, не говоря больше ни слова, втащили дядька на телегу, чтоб ноги не болтались на весу, повернули его на бок, а то мало ли что, и подпихнули сенца под голову. Карманы предусмотрительно заправлять не стали; пусть все видят сразу, что поживиться здесь больше нечем. Потом Вася-Лопушок похлопал лошадь по шее и сказал:

- Ступай, лошада, коли дорогу знаешь.

Лошадь покивала головой и повлеклась далее. Когда тележный скрип пропал за поворотом, наши страннички подобрали свои манатки и тоже повлеклись навстречу судьбе. То есть в город, а еще точнее, на базар.

«… Если считать, что в жизни человеческой ничто не случается, как бы, зря, – думал Сашка, шагая чуть впереди своих спутников, – то эта встреча должна что-то обозначать. Интересно, что же? Или это тонкий намек, или предупреждение, или же просто испытание объявленной вслух своей добропорядочности? Этакая проверка на вшивость… хотя-а… что тут проверять; и в карманах у мужика пусто и телега пуста. А ежели была бы не пуста? Ежели бы там были, к примеру, каравай хлеба и ба-альшой шмат сала… нет, лучше окорок. Копченый, такой, свиной окорок! Э-эх! Вот поурчали бы!»

Что примечательно; Вася-Лопушок в это самое время думал то же самое, теми же самыми словами и случись им в этот момент говорить вслух, добавил бы только, что, скушав окорок, необходимо было бы дождаться, пока крестьянин проспится, и взять у него адресок, чтоб отдать все съеденное с первой же получки. А Гуляш бы уточнил, не будь котелка у него в зубах; не отдать надо, а пообещать отдать, все равно, это почти одно и тоже.

Размышляя подобным образом, друзья незаметно вошли в город и, совсем уж, нечувствительно оказались на базаре, на той самой площади, откуда вчера пришлось так позорно удирать.

- Тю-у! Вы только посмотрите, кто к нам пожаловал! В природи-и!

Давешний лишенец, приняв позу человека впервые ловящего курицу, стал приближаться к Гуляшу:

- Ну ты чо, в природи-и, слова выучил?!

Гуляш выплюнул дужку и, отступив на шаг, сказал, немножко нервно, но с достоинством:

- Ну-ка, пакши…

- Не понял?

- Пакшонки, говорю, убрал быстро!

Лишенец послушно убрал руки и недоуменно выпрямился:

- Граждане, да он что, оборзел? В природи-и!

Граждан вокруг уже была целая толпа, и одни уже засучивали рукава, другие еще только потирали ладоши. Гуляш, стараясь не обращать внимания на слишком серьезные лица окружающих, сказал, обращаясь к друзьям-музыкантам:

- Ну что, коллеги, здесь работаем?

- Да. – Сказал Сашка и, сообразивши, что не стоит тянуть время шутками- прибаутками, скомандовал, – Приготовились… рупь, семнадцать!

Песню про мороз сперва сыграли просто так, потом на бис, затем по просьбе трудящихся еще два раза. И с каждым разом строгих лиц в толпе становилось все меньше, а серебра в шляпе, вовремя выставленной Гуляшом, все больше. Лишенец стоял перед музыкантами на коленях, заламывал руки и плакал навзрыд:

- Бр-рателло! Мурку! Век воли не видать!

Сашка крикнул:

- Гуляш, «Мурку»! В ритме… э-э, как его…

- Маэстро: я все понял, можете не продолжать!

«Мурка» в исполнении трио «La Budda», сорвала бешеный аплодисмент вкупе с невероятным коммерческим успехом. Зареванный лишенец, схватив Васю-Лопушка за грудки, орал дурниной:

- Чувак! Прости засранца! Пр-рости-и… век воли не видать!

Бедный Вася отчаянно вырывался, но не тут-то было.

- Хочешь, ну дай мне в морду! Ну дай, я свинья, я заслужил! – вопил лишенец.

В это время из ликующий толпы слушателей выбрался слегка потрепанный Димон Третий и обратился к Сашке с такими словами:

- Командир, а потешь-ка душу трепетную, торгованскую, сыграйте еще что-нибудь такое же, душевное…

Сашка прищурил один глаз и быстро оглядел Димона с головы до ног, затем резюмировал увиденное:

- Торгован, что тать, ходит с ножиком, любит распевать про острожное.

- Точно, – подтвердил Димон Третий, – нам бы про Таганку чего-нибудь.

Сашка покивал головой, но вместо того чтобы скомандовать друзьям, – Таганку! В ритме марша, – крикнул, обращаясь в толпу:

- Кода! То есть, ша! Обеденный перерыв.

И поворотясь к Димону Третьему добавил:

- Кто платит деньги, тот заказывает музыку. И наоборот. Доступно?

Димон Третий кивнул и, оглядевшись по сторонам, зашептало, наклонившись доверительно к Сашке:

- Музыканты желают отдельный кабинет? Сауну, девочек?..

- Музыканты желают пожрать. – Громко сказал Вася-Лопушок, пересыпая мелочь из шляпы в карман. – Пожрать чего-нибудь попроще, попить чего послаще. И никаких отдельных кабинетов, мы демократы, в природи-и.

Димон Третий подобострастно хихикнул и сказал:

- Таков значит, ваш райдер. Разрешите исполнять?

- Валяй. – Разрешил Вася-Лопушок.

- Только насчет Таганки, не забудьте, пожалуйста. – шепнул Димон Третий напоследок и скрылся в толпе.

Вася-Лопушок посмотрел ему вслед и обратился к Сашке, который вовсю раздавал желающим автографы, с вопросом:

- А не пройти ли нам уже в кабак?

Сашка кивнул и крикнул окружающим его поклонникам:

- Все! До новых встреч в эфире! Следите за рекламой.

Сунул гусли подмышку и сказал:

- Пошли что ли. Какой кабак тут у вас самый лучший.

- Какой лучше не знаю, – сказал Вася-Лопушок, – один тут у нас кабак-то. «Три поросенка» называется.

Друзья двинулись к выходу с базара. Толпа слушателей послушно подавалась в стороны, давая проход идущим музыкантам. Как только они проходили слушатели, и поклонники смыкались и шли за ними. Через пару минут на площади остался один лишенец. Он лежал ничком в самом центре и слабо всхлипывал.

Перед роскошным крыльцом кабака уже стояла наспех сколоченная будка, по образу нужного сарая, отличие состояло лишь в том, что дыра в этой будке была не в полу, как в нужнике, а в стене. Из этой дыры выглядывала некая хитрая морда и выкрикивала:

- Только у нас! Всемирно известные!!

Эти же слова были напечатаны крупными буквами на плакате, прибитом как раз над хитрой мордой. Там было еще что-то; мелкими буквами и непечатно, но друзья наши читать это не стали, а взошли прямо на крыльцо. На крыльце, загораживая двери, стояли два лицекрута, на местном жаргоне – пришибалы. Пришибалы, одетые в пятнистые рубахи и порты, поигрывали кулаками и, недобро щурясь, поглядывали на толпу, выстраивающуюся в очередь перед будкой. Завидев наших музыкантов пришибалы, едва не стукнувшись лбами, распахнули двери в кабак и, сотворив на небритых лицах подобие улыбок, встали по обе стороны по стойке «смирно».

В глубине пустого обеденного зала Димон Третий о чем-то шептался с хозяином заведения. Хозяин потирал ладони и согласно кивал. Димон Третий увидев, что наши музыканты в нерешительности топчутся у порога, растопырил руки и бросился к ним навстречу:

- Дорогие мои, что же вы стоите?!

Он обхватил Васю-Лопушка и Сашку за плечи и повлек их вглубь зала, к ярко раскрашенной эстраде.

- Вот самый лучший столик, для самых дорогих гостей, – приговаривал Димон Третий, – Инструментики вот сюда положите, здесь их никто не тронет, я посмотрю…

Вася-Лопушок взял Гуляша за шкирку и усадил его на высокий стул с колесиками и перекладинкой    впереди, после чего они с Сашкой плюхнулись в мягкие кресла.

- Благодарю вас, коллега. – Солидно сказал Гуляш и, задрав морду, стал ждать пока Димон Третий повяжет ему салфетку.

- Эй, любезнейший! – Димон Третий щелкнул пальцами, как заправский кабальеро.

У столика возник хозяин и, согнувшись буквой «зю»*, взял свой блокнот для принятия заказов наизготовку.

- С чего начнем? – Спросил Димон Третий у музыкантов.

- А что есть? – сипло спросил Сашка.

- Месятка «Оливье». – Сказал хозяин, делая знак официантам.

- Для начала месятки. – Прохрипел Вася-Лопушок.

- Сколько? – Спросил хозяин. – Три?

- Таз. – Ответил Вася-Лопушок.

Димон Третий подобострастно захихикал обращаясь к хозяину:

- Понял, любезнейший? Тазик месятки…

- Не тазик, а таз. – Поправил Сашка.

Хозяин черкнул в блокноте и спросил:

- Что дальше?

- Холодцу!.. – Пискнул Гуляш и закашлялся, подавившись слюной.

- Холодцу тоже таз? – Серьезно спросил хозяин.

- Нет. Холодцу корыто. – Еще более серьезно ответил Сашка.

- Понял, понял… – бормотал хозяин, черкая в блокноте.

- А вот и «Оливье»! – захлопал в ладоши Димон Третий.

У стола появились три официанта; один с натугой взгромоздил на стол таз с месяткой, другой водрузил рядом корзину с хлебом, третий хотел было поставить поднос с четвертной бутылью темного стекла и без этикетки, но Димон Третий схватил бутыль и понюхал горлышко. Хозяин тут же покраснел и дал пинка официанту:

- Что ж ты, голубчик, меня позоришь? – Грозно спросил хозяин.

Голубчик тут же исчез и через две секунды появился с другой бутылью точно такой же, но запыленной.

- То-то! – сказал довольный Димон Третий.

- Горяченькое когда подавать прикажите? – Спросил хозяин.

- Сию минуту! – Прочавкал Сашка.

Из кухни показались два официанта несущие корыто с холодцом, завидев которое Гуляш заскулил и задергался:

* Буква «зю» пишется так – $.

- Мне, мне! Сюда ставьте!

- А вот и горяченькое! – Снова захлопал в ладоши Димон Третий. – Фирменное блюдо под названием «Гулянка удалась», то есть три поросенка тушенные в красном вине и фаршированные маринованными корнишончиками.

На стол плюхнулась огромная сковорода, накрытая крышкой. Димон открыл ее и сморщился:

- В чем дело? – Тут же ревниво поинтересовался хозяин.

- Это разве три поросенка? – Спросил Димон Третий.

- Да, а  что? – Хозяин тоже заглянул под крышку.

- Это один поросенок на три части почиканный! – сердито сказал Димон Третий.

Хозяин возразил в том смысле, что это как раз три поросенка и будь они чуть больше, то назывались бы кабанчиками, и блюдо в меню было бы поименовано «Жизнь удалась».

- А то я поросят не видел! – Орал Димон Третий.

Впрочем наши музыканты не обращали на них никакого внимания, сосредоточившись на яствах. Наливали друг другу коньячку и, торопливо чокнувшись, восклицали:

- Прозит, маэстро!

- Такая же фигня, маэстро!

- Не пьянки ради, маэстро, здоровья для!

- Маэстро, а вот хренку-с?

- Спасибо, маэстро, я лучше горчички…

Димон же Третий продолжал разоряться, требуя добавки и «что за все уплачено» до тех пор, пока хозяин не догадался что-то шепнуть ему на ухо. Димон тут же смолк. Улыбнувшись вовсю жующим музыкантам, он сказал:

- Разрешите удалиться. Кушайте пока на здоровье, а концертик, как и договаривались, потом.

И хоть наши друзья, конкретно ни о чем таком с Димоном Третьим не договаривались, все равно согласно кивнули, не преставая жевать и чавкать со скоростью неимоверной.

Впрочем, через некоторое время скорость сия стала резко падать. Сашка, уже в третий раз, поймав, выпавший из зубов, кусок поросенка, оставил попытки запихнуть его себе в рот, откинулся на спинку кресла и жалобно сказал:

- Фф-у-у, не могу больше. Не лезет проклятый!

- Надо, надо, когда еще придется… – прошамкал Вася-Лопушок и сглотнув с видимым усилием, посоветовал, – ты его маслицем, он и проскользнет.

Но Сашка помотал головой и, отодвинув от себя сковороду, огляделся вокруг. Рядом с Гуляшом сидел, невесть откуда взявшийся, лишенец. Он умело намазывал псу бутерброды и, подавая, нежно приговаривал:

- Лопай, лопай, ровняй морду с жопой!

Гуляш сглатывал предложенное и, тряхнув в знак благодарности ушами, снова зарывался мордой в корыто.

Поворотившись назад, Сашка увидел, что обеденный зал уже доверху полон любознательного народу. Люди сидели за столами, на столах, на полу, висели на люстре и на стенах. И все внимательно молчали. Сашка неторопливо налил себе стакан коньяку и, подняв его, косноязычно провозгласил:

- За милых дам!

Зал коротко прошумел восторженным аплодисментами и снова стал слушать эту авангардную увертюру, состоящую из чавканья, чмоканья, цыканья, бульканья и стука ножей и вилок, а Сашка уже упакованный под завязку, справедливо полагая, что коньяк – та же вода, а вода, как известно дырку найдет, широко открыл рот и опрокинул туда стакан. Коньяк дырку и нашел, вернее дырки, да все не те, отчего пришлось долго гавриться, зажмурив глаза и зажимая рот, нос и, даже, уши. Тут набежал озабоченный Димон.

- Ну как? Все в порядке? – обеспокоено спросил он, – Как насчет концертика?

- На-армально. – Сказал Сашка, с трудом выбираясь из-за стола. – Сей секунд!

Однако сию секунду не получилось. Минут десять выковыривали сильно захмелевшего Гуляша из его хитрого стульчика. Гуляш же никак не мог понять, что от него требуется, и все брыкался, визжал, пытался кусаться и, цеплялся, чем попало за перекладинку стула. Когда все-таки вылезли на сцену и усадили пса за ударную установку, то Сашка, двигаясь, по какой-то странной параболе, к своему месту, чуть не своротил телевизионный монитор. Потом еще минуты три пришлось ждать, пока Вася-Лопушок сообразит, в какую дырку брелки надо дуть. Когда он, наконец, сообразил и дунул, то в получившемся звуке оказалось столько беспардонного цинизма, что даже Гуляш поморщился.

- Уй-я! – раздался в зале восхищенный возглас, – да они же совсем пьяные!

Димон Третий бегал внизу перед эстрадой и в волнении заламывал руки:

- Ну, ребятки! Ну не подведите! Столько бабла вложил!..

Сашка, вытянув губы дудкой, показал Димону успокаивающий жест, потом вскинул ладонь вверх и хотел, было поприветствовать публику помахав рукой, однако получилось, что ладонь его даже и не шевельнулась; вместо ладони повихлялось все тело. Едва не потеряв равновесие он схватился за микрофонную стойку и, притянув ее к себе, громко рыгнул. Затем, обведя огромный зал мутным взором, мрачно рек:

- Хайлоу – Вас приветствует группа под названием «La Budda»… Брассекшн представляет Василий Лопух!.. – по залу пронеслась варварская рулада страдающей брелки, – За барабанами – пес Гуляш!..

Тут раздался жуткий беспорядочный грохот и, под ноги Сашке прикатилась барабанная палочка. Он обернулся; в куче барабанов лежал, выставив лапы вверх, Гуляш и громко храпел. На сцену выскочили два ассистента и, быстренько насовав псу под ребра, усадили его за установку.

Сашка снова повернулся к залу и, после тяжкого раздумья, мрачно спросил:

- О чем это я?

Зал от души веселился.

- Сашка, брось! – Крикнули ему из первых рядов, – Пой, давай!

- Да! – Сашка подобрался и приободрился. – Сейчас мы будем петь, а вы будете хлопать, то есть, нет, не надо хлопать; лучше потрясите кошельками. Ита-ак, песня. Пузо лопни -  морда тресни! Русская, народная, блатная, хороводная!

Сашка вдарил в свои гусли, и запели они с Васей на два жирных голоса:

Цыганка с картами,

Дыарёга дальная,

Дыарёга дальняя,

Кыазенный дам,

Быть может стыарая,

Тюрьмыа центрыальная,

Мынеа парнишечку

Па новой жыдеот…

Вася-Лопушок смахнул слезы с глаз и поднес к губам саксофон:

B      E     F^# G    F^# E

Вуап – па – бу – па – бу – пам…

Зал восторженно взревел. В нем замелькали какие-то дурацкие огоньки. То ли спички, то ли свечки, то ли зажигалки. В такт музыке по залу стали прокатываться волны и мощно бить в бревенчатые стены кабака. Наконец те не выдержали такого напора и рухнули: явив взорам каменные стены столичной филармонии, увешанные, перекошенными от негодования, портретами великих…

Созрели вишни в заду

У дяди Вани

У дяди Вани, созрели вишни…

Сперва Сашка с Васею пели, как бы это сказать, внутренне стесняясь, что ли. Что-то непонятное не давало им развернуться в полный рост, но когда на сцену к ним выскочили девочки-припевочки и запели нежными голосками: «Блядь бу-уду, блядь бу-уду!» дело пошло на лад; сомнения сгинули напрочь, новый хмель немилосердно вдарил в и без того уже затуманенные головы и, распоясавшиеся музыканты, оторвали:

… Стыарюшка не спеша

дыарёгу перешла

ее остановил мильционер…

С самой сценой также происходили изменения: она раздвинулась в ширь и глубь, разноцветных софитов стало больше, а видеомонитор, в который уже не влезали отъевшиеся хари музыкантов, увеличился раза в четыре. На образовавшееся пустое место выбежали бесполые существа из балетной группы под управлением врага рода человеческого и стали совершать непристойные телодвижения на фоне пылающего занавеса.

… В семь сорок он приедет,

в семь сорок он приедет….

Вверху сцены, на специальном помосте, вихлялись оскаленные метелки, разогревая и так уже взведенную до упора толпу зрителей. От метелок шел пар и жуткий дух дорогой парфюмерии, смешанный с запахом рабочего пота и обыкновенного женского.

Время от времени Сашке становилось страшно от вида бездонной пропасти, до которой оставалось всего полшага и тогда торопливо думалось: «Все, хватит! Сейчас допою и уйду…» Но это быстро проходило и, вид беснующегося стадиона вселял в Сашку злорадное веселье и, упоение своей властью раздувало его гордыню до пределов космических.

- Плачь, скрипка моя, плачь! – Визжал Димон Третий и проваливался в какой-то люк, из которого в облаке синего дыма вылетал хоровод распущенных ведьм…

Вася-Лопушок сперва боялся, а потом перестал. Он просто поверил Сашке; ну как же, ведь Сашка такой умный, почто что гениальный, он столько знает и умеет, ему нельзя не верить… поэтому Вася поверил слепо, без оглядки и ограничений, раз и навсегда, словно прыгнув с огромной высоты в затяжной прыжок и летящий, глядя на приближающуюся твердь, он совсем не помнил о том что парашюта у него нет, не было и не будет, а вспомнив бы все равно не обеспокоился; он же верил Сашке… Со слезами счастья на глазах он внимал своему кумиру, готовый на все, по приказу своего кумира…. Отринув все сомнения и колебания прочь…

… Вот и Гуляш не ведал ни сомнений, ни страха, но по совершенно другой причине; сомнения вообще не были ему присущи, а теперь и вовсе; он словно бы оказался там, где должен был быть изначально. Неутомимо стуча по барабанам, отзывающихся тяжким гулом, он рычал в заплеванный микрофон:

…Шабаш! Шабаш! Шабаш!…

… Кипящая толпа, расшибая своих передних вдребезги, сносила напрочь ворота стадиона и растекалась по замершему от ужаса городу, переворачивая ларьки и машины, круша витрины и все, что было в ее силах сокрушить. Что сокрушить она не могла, то просто поджигала и плясала вокруг огня кукарачу, которую лабали наши музыканты…

К  ним подходил новый хозяин и Гуляш, как и положено порядочному администратору, собрав ушки на макушке в прическу под названием: «Чего изволите?», а, также почтительно согнувшись, выслушивал пожелания. Затем, мерзко хихикнув, кричал:

- Эй, коллеги! Старую песню о главном!

Делал неприличный жест, символизирующий это главное и, тут же подхватывал вслед за Сашкой, голосом сексуально озабоченного десятиклассника:

… Ах какая женщина,

ах какая женщина

мне б такую…

Все бы так нормально и шло, то есть сытно, курно, да пьяно, если бы на съемках одного из дорогущих клипов не узрел вдруг Сашка сэра Бонифация и Фиалку, невесть как попавших в массовку. Сначала Сашка ничего, подмигнул залихватски, крикнуть хотел: привет, мол, ходите сюда, но тут увидел он в глазах сэра Бонифация тако-ое… впрочем, если разобраться, то ничего особенного; горестное недоумение, огорчение и растерянность. В глазах же Фиалки стояли сердитые слезы. Так вот, этот незатейливый набор чувств по поводу Сашкиного положения подействовал не хуже нашатыря под нос. Сашка отшатнулся, как от пощечины, как от удара поддых, но странно; не почувствовал он обиды, за эту пощечину, а и глупо было бы, раз за дело, это он понял отчетливо. Сашка дал невероятного петуха, от которого лопнули два прожектора, упал на колени, закашлялся и заплакал. Новый хозяин отреагировал мгновенно, не успели еще осколки несчастных прожекторов упасть на пол студии: «Артисту коньяку, водки мне, прожектора заменить, зевак взашей!» Вонючий коньяк пролился на грудь, но только ухудшил положение, Сашка стал брыкаться, сучить руками и ногами, норовя попасть навалившимся на его ассистентам, если не по мордам, то уж куда попало. Тут же подлетела скорая помощь, потом ветеринарка, вызванная по ошибке, за ней менты, за ментами – городской поисково-спасательный отряд в полном составе, за спасателями, как всегда опоздав ровно на десять минут, столовая комиссия. И все стали уговаривать Сашку не ломать людям кайф, творя усугубеж, а продолжать концерт. Выпей, говорили они, выпей и забудься, ежели устал – отдохни; вот путевочки в санаторий «Красный холм», что на Канарах… И внял Сашка уговорам и выпил и забылся, почти. Только вот осталось что-то в груди, словно зазубренный нож в обколотой новокаином ране…

И все пошло как обычно: концерты, гастроли, экзотический отдых, деньги, водка, жратва… Казалось бы все благополучно, но что-то рушилось, рушилось, рушилось… и с каждым следующим рассыпавшимся в прах зданием таяла надежда, что все еще можно вернуть вспять. Когда Сашка выходил на сцену и хотел сказать Слово, то странным образом немотствовали уста и, уже не только нож в ране ощущал он, а камень на шее, и не просто камень, а мельничный жернов, который тянул и пригибал его, пока что, к земле.

Прекрасно осознавая, что только полневерного шага отделяют его от погибели, что стоит ему только споткнуться и упасть, как произойдет что-то страшное и не в силах больше выносить этот тихий ужас, Сашка отчаянно закричал:

- Помогите-е!

И тут Голос. Пришедший, как будто извне, но прогремевший колоколами во всем Сашкином существе:

- Кого это ты просишь помочь?

- Какая разница? – Простонал Сашка, борясь с притяжением преисподней.

- А такая, – ответил Голос, – что помочь человеку может только то во что он верит. Очень сильно верит. Вот твой друг тебе верил, и ты ему помог…

- Вы что, издеваетесь? – проплакал Сашка, – Ничего себе, помог!

- А что? большими людьми стали… Известными…

- Во что я верю? – Забормотал Сашка, – Во что? Что… Что мне поможет?

Голос, очевидно желая навести на нужное, подсказал:

- Люди?

- Да нет, что вы, что вы! Разве можно верить людям? Люди слабы.

- Тогда может не простые люди, а герои?

- Нет, герои все только губят. Я сам герой, знаю что говорю. Нельзя верить героям.

- Тогда звезды…

- Ах, да при чем здесь звезды?

- Ну как же; астрология, хиромантия, то, сё. Ты не веришь в астрологию?

- Не верю…

- Тогда-а – Голос стал вкрадчивым, – тогда может боги?

- … боги? – переспросил Сашка, – нет, не боги, но…

Спасительные слова «Господи помилуй!» готовы были сорваться с Сашкиных губ, как Голос торжествующе вскричал:

- Поздно! Поздно!

И упал Сашка на пустынный берег, где в сером войлоке рассвета метались стоны чаек, да шелестел дождь. И взвыл Сашка без голоса и заплакал Сашка без слез. Он лежал ничком на берегу странного моря, в котором вместо воды плескался страх и, в отчаянии, зарывшись лицом в песок, пахнувший нефтью, колотил кулаками по разбитой гитаре с роскошным мещанским бантом на грифе и германскими переводными картинками на деке.

Волны прибоя, подкатываясь к Сашкиным ногам, заставляли его съеживаться и замирать от ужаса, откатываясь же и ненадолго пропадая вдали, давали возможность обмануть себя, думая, что все это сон…

Последняя здравая мысль, мелькнувшая в, омраченном, Сашкином сознании была: «… Ни фига себе, срезонировало!..»

Глава четвертая.

Пили-ели, веселились

Протрезвели – прослезились

Или

Веселились, пили-ели,

Протрезвились – охренели.

Закон сохранения структуры

Гомеостатического Мироздания

Летящий тополиный пух начала лета, или же невесомые паутинки лета бабьего, а может, вообще, снежинки неприятно щекотали Сашкино лицо, но не было сил, чтобы поднять руку и закрыться. Или, хотя бы, почесать. Впрочем силы-то может быть и нашлись, непонятно было только где оно лицо-то. ясно что оно есть, а вот где – неясно. Может до него и не дотянуться.

Для начала Сашка решил открыть глаза и, с превеликим трудом их, открывши, ничего не увидел. Лишь спустя некоторое время он догадался, что не глаза это он открыл. Ни ум, ни душа никак на такую путаницу не отреагировали, то есть промямлили в один голос: «А и пусть!» и снова погрузились то ли в дрему, то ли непонятно во что, вокруг ничего не происходило, кроме легкого покачивания, поскрипывания и неимоверной вони. Последнее обстоятельство должно было бы раздражать, но отчего-то не раздражало. Снова вяло думалось: плевать, дышится и ладно. Сашка поднатужился и спросил:

- Ы-ы?

Не то, что именно это он и хотел узнать, просто все мышцы его лица были сведены таким образом, что иного и не произнесешь.

- Э-э? – откликнулся Вася-Лопушок, находясь, судя по всему где-то рядом и, вполне вероятно, будучи в подобном положении.

- Васька? – шепотом позвал Сашка. – Что это с нами?

Ответа долго не было, так что Сашка решил, было, что не вслух спросил, а в мыслях, однако когда он собрался переспросить, то Вася-Лопушок простонал:

- Кажется мы обожрались и чуть не померли… А может и померли….

- Как это? – Глупо спросил Сашка и снова стал ждать, когда Вася родит ответ.

- Да так, – сказал, наконец, тот, – съели много. И выпили.

- А дальше что? – Шепнул Сашка.

- У-у-у!… – Раздалось неподалеку.

Вася же Лопушок откликнулся после пятиминутного молчания:

- А ты разве не помнишь?

- Не все и с трудом.

- И ты не помнишь как орал со сцены: «Я знаю, что вам надо!», потом из расстегнутой ширинки достал это самое и махал как флагом?

- А сам-то, – после продолжительной паузы, сказал сконфуженный Сашка, – сам-то запамятовал разве, как в «Метрополитен» гонялся за концертмейстером и кричал: «Пани: разрешите вам впарить!»

- О, ужас! – Простонал Вася-Лопушок. – И догнал?

- Нет, убежал он от тебя…

После долго молчали под скрип телеги и хрип Гуляша, вспоминая подробности «славных» дней и, то, изумляясь, то, приходя в ужас, отбрыкивались от всплывавших из глубины памяти все новых и новых подробностей гнусных дел своих и прелестных слов.

- Ты видишь чего-нибудь? – спросил Сашка, терзаясь двумя последними вопросами: куда мы? и почему?

- Не-а. – откликнулся Вася-Лопушок. – Глаза заплыли.

- У меня, наверно, тоже. – Сказал Сашка и, помолчав немного, спросил, – и все же, как так получилось, что мы, такие знаменитые оказались в … в жопе мы что ли?

- Все очень просто, – нескоро откликнулся Вася-Лопушок, – люди увидели, что быть музыкантом легко, не пыльно и прибыльно и ринулись в шоу-бизнес, отчего у нас появилось огромное количество конкурентов, и мы не выдержали; вышли, так сказать, в тираж.

- Вон оно что, – тоскливо сказал Сашка, – и что же теперь?

- Не знаю, – вздохнул Вася-Лопушок и горько добавил, – выкинут где-нибудь…

- Значит, точно, мы в заднице. – Тоже вздохнул Сашка.

Ему стало стыдно.

- Васька, – прошептал он уныло, – это все я виноват. Прости, а?

- Да ладно, Саня. Чего ты? – отозвался Вася-Лопушок. – Брось, все нормально…

Несмотря на это заявление, нормально явно не было. Все было явно ненормально и совершенно непонятно было, что делать дальше и как дальше жить. Впрочем, начало новой жизни было уже придумано за них. Телега, везшая наших героев, остановилась и, поерзав взад-вперед на одном месте, стала опрокидываться, будучи, видимо, самосвальной. Не имея возможности за что-либо зацепиться, покатились вышедшие в тираж музыканты вместе с хламом и мусором, на котором они лежали, на замусоренный и захламленный склон. Съехавши по оному до самого низа, услышали Сашка с Васею, как кто-то крикнул сверху им вслед:

- Горе тем, кто соблазнит малых сих…

Что-то длинно прошелестело по склону и ударило Сашку в голову. Протянувши руку, он нащупал свои гусли с порванными струнами.

- Приехали! – Нервически крикнул Вася-Лопушок и истерически захохотал.

- Приехали! Приехали! – продолжал выкрикивать он, судорожно всхлипывая и взвизгивая.

Сашке стало совсем не по себе.

- Васька, прекрати сейчас же. – Сказал он садясь.

Открывши, наконец, глаза, увидел Сашка только черную реку, Красную Луну на закате, да узенькую полоску песчаного пляжа, про который нельзя было точно сказать, чего в нем больше: песка или мусора. Такое бывает разве что после Дня Города, праздника вошедшего последнее время в дурную моду, да на базарной площади, после полного торгового дня. Рядом с Сашкой лежал на спине Вася-Лопушок и тихонько скулил, закрыв лицо ладонями. Неподалеку, в позе павшего коня, лежал Гуляш и лупал глазами. Из приоткрытой пасти его свешивался язык и кусок колбасы, наколотый на клык.

- Добро пожаловать на Свалку! – Раздался громкий и насмешливый голос.

Оглянувшись и напрягши зрение, разглядел Сашка какого-то человека стоявшего на склоне, в драном плаще, в мушкетерской шляпе и в сапогах кирзачах. Человек помахал рукой и стал спускаться (ну, будем говорить на пляж), шурша мусором, скользя и оступаясь, но, не падая и не теряя достойного вида.

- Добро пожаловать на Свалку! – Повторил он, подходя ближе.

«Значит, нас все-таки выкинули, – подумал Сашка, – сволочи!»

- Здравствуйте, если не шутите. – Сказал он вслух, подозревая, однако, что это шутка.

При ближайшем рассмотрении к облику незнакомца прибавить почти что нечего, разве что усы и бороду, основательно запущенные, да ржавую шпагу без ножен, больше похожую на тонкий лом, неведомо каким образом прикрепленный к поясу.

- Позвольте представиться, – сказал незнакомец, протягивая Сашке руку для приветствия, – Джон Свалкин.

- Очень приятно, – ответствовал Сашка, – а я – Сашка, лидер группы «La Budda», это вот Вася… Вася, встань, поздоровайся, а это… – Сашка пригляделся ко второму своему спутнику, чтобы выяснить в каком времени о нем сказать, в настоящем еще или уже в прошедшем.

- Гуляш это. Хмуро сказал Вася-Лопушок, пожимая руку Джона Свалкина, и пояснил, – Собака.

Гуляш, выплюнул кусок колбасы и что-то проскулил убитым голосом, давая понять тем самым, что говорить о нем в прошедшем времени, пока еще, рановато.

- Так, так, – сказал Джон Свалкин, – интересно. Гуляш значит.

- Это от слова «гулять». – Поспешил разъяснить Вася-Лопушок.

- Да-да, – Джон покивал, – я так и понял, Кстати, а вот мое прозвище – Свалкин, совсем не от свалки, как можно было бы подумать, а… – тут он замолчал, что-то напряженно соображая.

- Ну-ну? – Подбодрил его Сашка.

- Короче, фамилия такая, английская. Типа знаете: Дваркин,.. Мелкин,.. Калкин…

- Мочалкин. – Не удержался Гуляш, силясь подняться и, очевидно плохо соображая, где он и что он.

- Хм. – Сказал Джон. – Василий, отчего твой дог влезает в разговор без разрешения?

- Он себя плохо чувствует. – Ответил Вася-Лопушок, поднимая пса за ошейник.

- Брось меня, Вася! – Простонал несчастный Гуляш. – Брось, я сам сдохну!

- Сказать по правде, все мы себя плохо чувствуем. – уточнил Сашка, прилагая неимоверные усилия, чтоб хотя бы не шататься.

- А было бы удивительно, если б наоборот. – Хохотнул Джон Свалкин. – Сюда только такие и попадают.

- Это, какие? – Спросил Сашка.

- Такие. Плохие. Здесь не просто свалка. Здесь, бразер ты мой, Свалка! Ты думаешь, что это только тут мусор на бережочке, что пройдешь немного и будет почище? Фигушки! Здесь везде так, а есть и хуже. Потому что люди здесь – отбросы, а это… – Джон Свалкин повел рукой, – а это, отражения ихних душ.

- Холодно тут у вас. – Сказал Сашка, поеживаясь и поглядывая по сторонам.

- Еще бы, – хохотнул Джон, – какое тепло среди отмороженных.

- Не надо нас пугать, нам и так страшно. – дрожащим голосом сказал Вася-Лопушок. – Мы ж нечаянно сюда попали.

- А я и не пугаю, – сказал Джон, – делать мне нечего, что ли? А что до того, что нечаянно, так тут все сваличи нечаянные.

- Кто-кто? – Переспросил Сашка.

- Сваличи. Правда, они называют себя племя подлых панков.

- Ну хорошо, – сказал Сашка и пнул из всех сил пустую пластиковую бутылку, случившуюся у него под ногами, отчего та взлетела и канула в черной реке без следа, – ну, хорошо, это значит отражения панковских душ, а вот это что?

Он показал рукой за реку, где, как только скрылась Луна, засветился странный и прекрасный храм.

- Да-а, – Джон Свалкин погрустнел, – а это Собор Праведных Душ… Обратите внимание, что наша блэк ривер, так называемая Воблеа, даже отразить его не в состоянии…

Некоторое время он смотрел на светящийся храм, вздыхая и щурясь, потом отвел взгляд и стал шарить по карманам плаща.

- Это наше солнышко, – сказал он. – поэтому, вот…

Джон достал из кармана несколько пар круглых беспросветных очков, одни напялил себе на нос, остальные протянул нашим странникам:

- Рекомендую.

- Зачем? – Удивился Сашка. – По-моему на этот Собор можно глядеть и так. Так, наверно, даже и красивее.

- Это потому, что вы еще новенькие. – Уверенно сказал Джон Свалкин. – Нормального солнца у нас здесь нет, звезд, кстати, тоже, одна Луна, да и то сами видели какая, поэтому, когда светится Собор, считается что день, но это недолго, остальное длинная-длинная ночь. Будет еще у вас время отвыкнуть от света.

- Вот когда отвыкнем, – сказал Сашка, – тогда и наденем твои стекла.

- Как хотите. – Джон пожал плечами и убрал очки в карман.

Потом огляделся по сторонам и спросил:

- Ну, тогда что? Тогда пошли что ли?

- Это куда еще? – Встрепенулся Вася-Лопушок.

- Я вас должен представить Фисою Гнулебину; предводителю здешних панков. – Ответил Джон Свалкин.

- А это обязательно? – Поинтересовался Сашка.

- Да нет, – сказал Джон, – просто так принято. А куда вы еще пойдете?

- Туда. – Сашка показал рукой на светящийся храм.

- Хм, вы что, праведные? – Спросил Джон.

- Нет, но-о…

- Хотя, что это я спрашиваю, – Джон усмехнулся, – На Свалку праведных не выкидывают.

- Отчего же, – не согласился Вася-Лопушок, – а если по ошибке?

- Что-то я не припомню такого, – сказал Джон, – а вот ты сам себе честно ответь. По ошибке вас сюда выкинули или нет?

Вася-Лопушок потупился и ничего не сказал. Тут Джон, увидя, что Сашка сделал несколько шагов по направлению к реке, насмешливо крикнул ему вслед:

- Не советую!

И точно, река, до этого мирно катившая черные воды мимо замусоренного берега, словно почуяв добычу, скрутила одну из волн в мощный гребень и, стремительно раскрывшись, будто драконья пасть, бросилась на Сашку. Тот еле успел отпрыгнуть.

- Вот эт-то да! – Сказал он отходя подальше, – Что это было?

- Кабздец это был, вот чего. – Сказал Джон, – у нас тут казнь такая есть, «на тот свет» называется, раскачивают и кидают в реку, так никто еще не возвращался, чтоб рассказать каково там.

Сашка тоскливо смотрел на храм и горько вздыхал:

- Как же туда попасть-то?

- Как, как, да никак! – Издевательским тоном ответил Джон Свалкин. – Во-первых – Воблеа, сами видели, во-вторых, – голос его стал доверительным, а лицо дернулось, как бы подмигивая, – во-вторых, вы же пиплы олдовые, должны сами понимать, что на Солнце можно жить, только будучи частью Солнца: все остальное там сгорит…

Сашка подобрал свои гусли и, пошуршав порванными струнами, грустно пропел:

… Светом Неизреченного,

мое сердце опалиться.

Пусть сгорит то, что черное,

Что Твое, то останется.

- Йес, овкос, – согласился Джон Свалкин, – сгорит. Вопрос только о количестве того, что останется.

Помолчал немного и спросил:

- Ну, теперь со мной идете?

- Нет! – решительно сказал Сашка.

- Почему? – огорчился Джон.

- Имя мне не нравится, предводителя вашего! Фисой Гнулебин. Урод какой-нибудь, нравственный.

- Эт’точно! – Хохотнул Джон. – Кстати, ты здорово похож на этого… Гм…

Джон Свалкин оглянулся и стал всматриваться в замусоренную даль. Света, исходившего от Собора Праведных Душ, не хватало, чтобы осветить всю Свалку до мельчайших подробностей, но и так было видно, как по берегу на безопасном расстоянии от реки бредет, шурша мусором, какая-то фигура.

- О! – воскликнул Джон, когда фигура подошла к ним вплотную, – Зассыха, привет! А ты чего здесь?

Подошедшая женщина улыбнулась и нескромно подмигнула нашим странникам. Хотя одета она была в немыслимое рванье, но выглядела еще вполне прилично. Ноги, правда, в синяках и царапинах, а лицо то ли в саже то ли в неумелом макияже. Впрочем, для Свалки в самый раз.

- Здравствуйте, меня зовут Шейда. – Сказала она, кокетливо разглядывая Васю с Сашкой и не обращая на Джона никакого внимания.

- Здравствуй, – сказал Сашка, а Вася шепотом спросил у Джона:

- Она что тоже новенькая? Без очков-то.

- Да нет, – Джон Свалкин скривился, – дура она набитая. Все время, как будто глюквы наклюкавшись.

Он повысил голос:

- Я тебя спрашиваю, чего ты здесь делаешь?

Шейда бросила на Джона презрительный взгляд, но объяснила вполне миролюбиво:

- Я тут вчера закончила обработку «Книги откровений» И там, в частности, сказано, что сегодня придут два с половиной и покажут первому, как четверо держат пятого.

- Ну, и? – Заинтересовался Джон Свалкин. – Что это значит?

- А это значит; будешь много знать – перестанешь крепко спать. – Спокойно сказала Шейда. – Понял, урод?

- Ну ты, – оскорбился Джон, – полегче на поворотах.

Шейда на этот выпад не ответила. Отвернувшись от Джона, она обратилась к странникам:

- Вот я вижу, вас двое, а это вот что? Шубка?

Она пошевелила носком драного ботинка лежащего Гуляша. Тот еле слышно простонал:

- Ах, оставьте меня! Оставьте!

- О! – Обрадовалась Шейда. – Это кажется то, что надо! Мальчики, прошу вас, идемте ко мне!

Тут заговорил обиженный Джон:

- Ты свой энурез вылечи, потом людей приглашай, а то…

Что значит «а то» мальчики не узнали; над свалкой разнесся звук ха-арошей пощечины, показалось даже, что сверкнула молния. Но это были всего-навсего Джоновы очки. Взлетев по стремительной дуге, они бесшумно канули в реку. Джон быстро закрыл глаза ладонью и стал нашаривать в кармане другую пару очков.

- Ну, блядь! – С нехорошим чувством сказал он, отчего-то шмыгая носом, – Ну, я тебе устро-ою!..

- Пошли, ребята, – сказала Шейда, – ну его совсем.

Вася-Лопушок виновато глянул на Джона, быстро отвел взгляд и, закинув за спину свой бэк, стал тормошить Гуляша.

- Вставай, животное! Тебя и так уже за шубу приняли.

Бедный пес жалобно скулили, убедительно просил пристрелить и не мучить, но вставать не хотел. Сашка с гуслями под мышкой, поймав его плачущий взгляд, пожал плечами и изрек:

- А кому сейчас легко?

Эта «глубокомысленная» сентенция возымела-таки действие на умирающего пса и, как только несчастное животное поднялось на дрожащие лапы, компания двинулась вслед за Шейдой.

- Эй! – Крикнул им вдогонку Джон Свалкин, – я так понял, что к Фисою вы не пойдете?

- Не-а, – крикнул Сашка, – потом, разве что.

- Значит я ему так и доложу. – значительно сказал Джон и зловеще прибавил, – А потом поздно будет.

- Иди-иди! – Крикнула ему Шейда. Ябеда-корябеда.

- А с тобой, Зассыха, разговор отдельный. Ясно? – проорал Джон напоследок, и тоже зашуршал мусором куда-то в другую сторону.

Первое время шли они очень медленно, оттого что Гуляш, не переставая хныкать и жаловаться на судьбу то и дело запинался, припадал на передние лапы, приседал непроизвольно и тыкался мордой в мусор, которого, кстати, становилось все больше, хотя, казалось бы, больше некуда. Потом пес все-таки заглох, поняв очевидно, что никого тут своими стенаниями не разжалобишь и что себе дороже тратить силы на бесполезные слова, поэтому пошли чуть быстрее.

- С Джоном неловко получилось. – Сказал Сашка.

Шейда только рукой махнула.

- Что это ты его так? – спросил Вася-Лопушок, – Вы в ссоре?

- Да пошел он!.. – сказала Шейда, – любовничек!

- А-га. – Сказал Вася. – Ревнует значит.

- Нет. – Сказала Шейда. – Мстит.

Больше вопросов отчего-то не нашлось, и наши друзья стали пялиться по сторонам. Слева поблескивала Воблеа, справа по огромной параболе уходил вверх замусоренный склон, края которого не было видно по причине недостаточной освещенности. Впрочем, у Сашки вдруг возникла твердая уверенность, что край Свалки не можно увидеть ни при каких условиях. От этого у него сделалась такая тоска, что впору взвыть. Чтобы придти в себя Сашка стал смотреть за реку на Собор Праведных Душ. От вида этой недосягаемой лепоты в себя он и пришел, а, придя и всмотревшись в закоулки своей души, увидел Сашка все тот же мусор: обрывки мечтаний, осколки надежд, тени добрых слов, так и не ставших добрыми делами, то есть все, то, что окружало его здесь и сейчас. Хлам. Короче, в самую пору взвыть.

- Шейда! – Торопливо позвал Сашка и, когда та оглянулась, он неожиданно для себя спросил, – а ты на картах не гадаешь?

Шейда удивилась:

- Я? На картах? Гадала когда-то. А как ты догадался?

- Да так. – Ответил Сашка и покраснел, чего естественно никто не заметил.

- Показалось почему-то. – Пробормотал он.

Не объяснять же, что в детстве у ребят его двора была самая любимая карточная игра, под названием «Зассыха», а Шейда несмотря на свой панковский прикид состоящий из драных шорт до колен и из грубого свитера, тоже драного, весьма похожа на даму пик, что и была в их игре Зассыхою.

- Слушай, а тебе не холодно? – спросил Сашка, глядя на голые ноги Шейды, – что-то тут у вас на Свалке того… прохладно.

Та остановилась и, поглядев на своих спутников, озабочено спросила:

- Ой, а вы замерзли?

- Еще нет, – щелкнул зубами Вася-Лопушок, – еще нет, но уже скоро да…

- Тогда пойдемте быстрее, – предложила Шейда, – тут уже близко.

Двинувшись дальше, она продолжила:

- Когда светит Собор еще не так холодно. Вот когда ночь, тогда и дождь, и снег и все такое.

- А скоро ночь? – Поинтересовался Вася-Лопушок.

- Скоро. Идемте скорей.

Пришлось убыстрить шаг. Гуляш старательно пыхтел, стараясь не отставать, потом не выдержал:

- Ну с чего вы взяли, что холодно? Мне так вот и ничего.

- Ты, лохматый, лучше помалкивай, – посоветовала Шейда, – да держись ко мне поближе, а то народ у нас тут всякий и собачатиной никто не брезгует.

Народу и, правда, попадалось навстречу все больше и больше, и был этот народ, скажем мягко, стремный. Лица, не то расквашенные, не то раскрашенные, не то просто чумазые, невероятные прически, или отсутствие оных, рваная одежда, точнее то, что эти люди почитали за одежду. Панки, одним словом. В то время как одни, молчаливые и мрачные, группами грелись у костров, распространяющих по всей Свалке сизый и вонючий дым, другие бродили по склонам и, вороша слипшиеся напластования дряни специальными палками, выискивали что-то нужное.

- Что это они там ищут? – Ревниво спросил Гуляш.

- Кто что, – ответила Шейда,-  но в основном старые телевизоры. Особенно ценятся ламповые, с деревянными корпусами.

- Это наши, советские, – погордился Сашка и спросил, – А почему ценятся? Показывают интересное?

- Нет, просто в них цветных металлов больше. – разъяснила Шейда.

- Так вы тоже цветмет сдаете? – Удивился Сашка, – А куда?

- Наверх. – Шейда ткнула пальцем в черное небо. – А корпуса деревянные – на дрова. Холодно же.

Вдруг, от расположенных в ряд железных мусорных ящиков раздался веселый выкрик:

- Эй, Шейда!

Путники остановились и оглянулись, на неплотно закрытой крышке мусорного бака, из под которой выпирала разного рода рвань, сидел одетый в проклепанную кожу, небритый панк с ирокезом на голове и приветственно махал им банкой, с пивом что ли.

- Привет, Зассыха! – Снова крикнул он, затем допил свое пиво и, спрыгнув с бака, направился к нашей компании. Шейда заулыбалась:

- А-а, Дядя Стёба! Привет, малахольный! Сколько тебе раз говорить, чтоб не называл меня Зассыхой? Без глаз остаться хочешь?

Шейда показала острые когти.

- Так я ж любя. – Сказал он подойдя. И, приобняв Шейду за плечи, повторил, – я ж любя, а ты обижаешься.

Вблизи Дядя Стёба оказался тощим и длинным парнем, на голову выше Сашки, Шейда ему была вообще по грудь, что же касается возраста, то возраст его был принципиально неопределим, так же как возраст Шейды, да и вообще любого панка.

- Ладно, ладно, аморал, – сказала Шейда, высвобождаясь из его объятий, – говори чего надо, да побыстрей, а то мы торопимся.

- Кто это с тобой? – Спросил Дядя Стёба, бесцеремонно разглядывая наших друзей. Впрочем, самого взгляда видно не было по причине круглых беспросветных очков, однако улыбка его излучала дружелюбие и неподдельный интерес.

- Это новенькие. – Ответила Шейда.

Дядя Стёба покивал головой и снова спросил:

- Это ты их ждала?

- Слушай, – сердито сказала Шейда, – если у тебя что серьезное, так спрашивай скорее, если нет – приходи вечером, там и познакомитесь, как следует.

- Да. – Согласился Дядя Стёба. – Я же и хотел в гости попроситься.

- Ну, так и приходи. – Сказала Шейда и двинулась дальше.

- Пока! – Крикнул им вслед Дядя Стёба и побрел к своим ящикам.

- Кто это? – Спросил Сашка, догнав Шейду, Вася-Лопушок с Гуляшом плелись сзади, вяло переговариваясь о своем, обнаружив тем самым отсутствие интереса к окружающему.

- Дядя Стёба-то? – переспросила Шейда и, не дожидаясь подтверждения, пояснила, – Он из «металлистов». Бывший рокер.

- Из металлистов, значит. – Сказал Сашка. – У вас, значит, и металлисты имеются.

- Ну, да. – Сказала Шейда. – Там, дальше автомобильная свалка, так вот все металлисты там. А здесь живут пиплы попроще.

- А этот ваш Фисой Гнулебин. Из тех, что попроще или из металлистов? – Спросил Сашка на всякий случай.

- Ни то и ни другое. Он вообще крутой, из варягов. С корабельной свалки. До сих пор шлем рогатый на голове носит. – В голосе Шейды слышалось глубокое презрение.

- А живет он где? – Продолжал допытываться Сашка.

- Он в Гаражах живет. – Ответила Шейда и, нахмурившись, спросила в свою очередь, – А тебе-то он зачем, познакомиться хочешь?

- Да просто так. – Сказал Сашка, пожимая плечами.

Шейда внимательно так на него посмотрела, затем сообщила:

- Кстати, ты здорово похож на этого олигофрена. Сбоку вот и не отличишь.

- За олигофрена спасибо. – Обиженно сказал Сашка.

Шейда забеспокоилась:

- Да ты не расстраивайся. Подумаешь похож…

Сашка промолчал. Не то что он обиделся всерьез, просто вдруг расхотелось ему узнавать, что-то новое об этой свалке и ее обитателях, как будто это знание могло привязать его к сему миру, а любопытство могло быть истолковано, как желание побыстрей приспособиться к новой реальности, чтобы жить в ней вечно и, по возможности, без недоразумений. Не хотел он жить здесь вечно, однако выхода не виделось. Пока виделся один вход – бесконечный замусоренный склон, да бесконечная Свалка. Правда, не такая однообразная, как в начале их пути, то место Свалки, где они сейчас находились, можно было назвать Городом. Да это и был, наверное, город только пришибленный какой-то, замороченный. Дома, лачуги, шалаши и землянки. Дома скособоченные, но не от старости, просто построенные так. Лестницы, ведущие в окна, сами окна в потолках, а двери на месте окон. Лачуги – больше всего, напоминающие дровяные сараи, шалаши – подобные тем, что строят наши дети во время школьных каникул, когда нечего делать, из веток оставшихся от стрижки тополей, землянки … впрочем, от землянок были видны только раскаленные докрасна железные трубы печек; так называемых реактивок*. Стоит упомянуть невероятный беспорядок и непродуманность в расположении и получится именно тот Город, каковой и могут только построить панки, способные лишь разрушать.

- Что это? – спросил Сашка, указывая рукой на странное сооружение из гнилых горбылей, состоявшее из высокого помоста с навесом. Было очень  похоже на летнюю эстраду, какие еще встречаются в наших провинциальных городах. По помосту бродили панки и громко переговаривались меж собой

* Печка-реактивка состоит из длинной трубы – сотки поставленной торчком с отверстием в

примерно метре от заваренного низа, в это отверстие наливается солярка и поджигается.

Когда хорошо разгорится, то из нее летит с ревом струя огня, как из реактивного двигателя.

Обладает уникальной способностью греть только самое себя (докрасна) и ничего боле.

- О! – воскликнула Шейда. – Репетиция оркестра.

- Оркестра? – удивился Сашка. – А где инструменты?

- Да это я так, – сказала Шейда, – не обращай внимания; какие тут оркестры.

- Ну, чего тут у вас? – уныло поинтересовался Вася-Лопушок подходя.

- Подожди чуток, – участливо сказал Сашка, быстро глянув на своего друга, – посмотреть надо.

- Ну чего тут смотреть? – заныл Вася-Лопушок, – пойдемте скорей, холодно ведь.

- Потерпи. – Сказал Сашка и, похлопав друга по плечу, хотел, было подойти к эстраде, уже окруженной толпой панков, но Шейда удержала его за рукав.

- Не надо ближе. – Сказала она.

Панки, те, что на эстраде, наконец, разобрались в одну шеренгу и взяли друг друга за плечи, словно ирландцы собирающиеся танцевать свой национальный танец. Сашка так и подумал сначала, но те вдруг нестройно затопали ногами в ветхий пол и хором заорали:

А-а-а-а-а-а-а-а!

Поддай слеганёчку,

Поддай слеганёчку,

Поддай слеганёчку,

Поддай слеганьку!

И снова:

А-а-а-а-а!..

Тут уж Сашка не знал, что и подумать. Показалось сперва, что очень смешно, потом не очень, а когда Сашка разглядел слезы, текущие из под беспросветных очков, и понял, что они это всерьез, стало просто жутко…

Наконец дряхлая эстрада не выдержала топота и рухнула, погребя под своими обломками, горе-исполнителей. Песня, если это можно назвать песней, смолкла. Толпа стоявшая вокруг вздохнула и стала молча расходиться. Только один, видать из новеньких, неловко поправляя беспросветные очки, кинулся разгребать образовавшийся завал. Доска, за которую он потянул, вдруг сорвалась и, упав, трахнула по голове одного из певцов показавшегося на поверхности. Тот ткнулся носом в мусор, затем поднялся и, утерев недавние слезы, крикнул,

- Ты, даун! Просили тебя что ли?

Даун отбежал на безопасное расстояние и стал испуганно поглядывать, как незадачливые певцы, выбираются из под останков эстрады.

- Хит сезона. – Сказала Шейда. – Пойдемте уже. Темнеет.

Сашка поглядел за реку и увидел, что Собор Праведных Душ светит не так ярко. Причем было ясно, что он не гаснет сам по себе, нет, он оставался прежним – ослепительно красивым, просто над рекой появилось нечто, его скрывающее, не то черный туман, не то еще что-либо подобное. Пришлось поторопиться. Впрочем, тут оказалось совсем недалеко.

- Вот она, наша общага. – Сказала Шейда, указывая рукой на темное, непонятной архитектуры, здание, стоявшее почти у самой воды. Это «почти» составляло метров пятнадцать черной топкой грязи, из которой торчал всякий хлам: углы каких-то ящиков, железная решетка, бочка с рассыпавшимися клепками. Туда, в эту же грязь, с углов здания уходили две ржавых якорных цепи и там, где они соприкасались с поверхностью, торчали наполовину заиленные якоря.

Приглядевшись, Сашка узнал в этом странном здании одноэтажный дебаркадер типовой конструкции. Когда-то на подобных оборудовались либо спасательные станции, либо плавучие ресторанчики под обиходным названием «Поплавок». Оставалась, правда гадать, каким образом этот дебаркадер попал сюда, хотя, что тут удивительного? Каким еще путем вещи и люди попадают на свалку?..

- Сейчас здесь никто не живет, – говорила Шейда, забираясь на кринолин дебаркадера по шаткому трапу, – сейчас здесь одна я… Боятся все.

- Чего боятся? – Спросил Сашка, нашаривая трап руками. – Тебя?

- Нет, конечно, – усмехнулась Шейда, – Осторожнее, не запнись.

Сашка влез на кринолин, помог забраться Васе-Лопушку  и, вдвоем они втащили Гуляша.

- Шейда, ты где? Крикнул Сашка, озираясь по сторонам.

Было уже совсем темно и страшно было сделать даже один шаг, кто знает, что тут может оказаться под ногами.

- Идите сюда, – отозвалась из темноты Шейда, – только держитесь за стенку, а то перила здесь не везде.

Двинулись на голос и вскоре натолкнулись на Шейду, ожидавшую их у открытой двери.

- Заходите, – сказала она, придерживая створки, – да не шарахайтесь, я свет сейчас включу.

Проскрипела, закрываясь, дверь и стало так тихо, что было слышно, как Шейда шарит по стене, очевидно в поисках выключателя.

Наконец вспыхнул свет – убогая, двадцатисвечовая  лампочка без абажура, подвешенная к потолку. Помещение, в котором оказались наши друзья, в лучшие, ресторанные времена было общим залом, ныне же – непонятно что: во всех окнах вместо стекол фанера, покрытая инеем, а то и льдом в три пальца толщиной. В углу продавленный матрац от раскладного дивана, в другом несколько стульев, посередине огромный дубовый стол со скамьями – невероятная роскошь по здешним меркам и всюду старинные книги; стопками и внавалку. Посредине зала – печка реактивка, нижний конец которой стоял в ведре с песком, верхний же выходил наружу через дыру в некрашеном потолке, сделанной из покоробленной ДСП. Крепкий дух плесневелых книг перебивал не менее крепкий дух солярки – топлива для реактивки. Правда, самой солярки не усматривалось. Она, очевидно, хранилась где-то за одной из дверей, которых, помимо входной, было еще две. На одной было написано «Медпункт», на другой «Начальница».

- Вот, – сказала Шейда, несколько смущенно, – это наша общага…

- Да-а, – протянул Сашка, кладя свои гусли на стол и озираясь, – ты так и не сказала, почему здесь люди жить боятся?

- А, – Шейда махнула рукой, – Воблеа слишком близко, вот и боятся.

- А ты не боишься? – Спросил Вася-Лопушок.

- Нет, горько сказала Шейда, – разве Воблеа самое страшное, что здесь есть?

Друзья не стали уточнять, что же тогда здесь самое страшное, им вдруг показалось, что они и так это поняли.

- Поесть, не хотите ли? – Спросила Шейда.

- Нет, нет! – В один голос закричали Сашка с Васей-Лопушком, а Гуляш вдруг замычал и в одно мгновение, оказавшись у двери, стал биться в нее головой, стремясь наружу.

Вася торопливо толкнул створку и, едва бедный пес вывалился наружу, как оттуда донеслись характерные звуки.

- Что это с ним? – Удивленно спросила Шейда.

- Да так. – Уклончиво ответил Сашка, а Вася-Лопушок развел руками.

- Ну, может тогда выпить? – Поинтересовалась Шейда, – Есть неплохой самогон…

Тут оба странника, не дожидаясь продолжения, бросились, сшибая друг друга, вслед за Гуляшом.

Шейда пожала плечами и, взяв шланг, висевший у входной двери, удалилась в медпункт. Когда она вышла оттуда с ведром солярки, в комнату зашел Сашка и, смущенно улыбаясь, сипло проговорил:

- Я, кажется, на всю оставшуюся жизнь напился.

Шедший вслед за ним Вася-Лопушок вяло подтвердил, вытирая рот:

- Аналогично.

Гуляш, проскользнувши в помещение, тут же спрятался под стол и только оттуда подал голос:

- Жрать да спать – дело поросячье!

Шейда, заливая в печку солярку, сказала:

- Я уж тогда не знаю, что вам и предложить. Говорите сами.

Она подобрала обрывок газеты, скомкала и, подпалив его зажигалкой «Зиппо», быстро сунула в отверстие печки.

- Чайку, если можно. – Попросил Сашка, садясь за стол.

Вася-Лопушок сел на матрац, обнял руками колени и положил на них голову.

- Чайку можно. – Сказала Шейда и, снова скрывшись в медпункте, вышла оттуда с закопченным чайником полным воды.

Повесив его на крючок, приваренный к трубе реактивки, она села рядом с Сашкой.

- Надо подождать. – Сказала она, мягко улыбнувшись.

Сашка осторожно посмотрел ей в лицо, но тут же, смутившись ясным и пронзительным взором, отвел глаза. Это был бесцеремонный взгляд старшей, но непутевой сестры, умудренной житейским опытом и разочарованной в личной жизни.

- Да, – сказал он и, зачем-то побарабанив пальцами по поверхности стола, продолжил: – Все это замечательно, я имею в виду то, что ты нас встретила, чай и все такое, но почему? Зачем мы тебе? Я чувствую, что ты связываешь с нами какие-то свои надежды и ощущаю себя самозванцем.

- Ну конечно, – Шейда засмеялась. – Я расскажу. Я все вам расскажу.

Она вскочила и, подобрав с пола какую-то старинного вида книгу, бросила ее на стол. Сашка, пододвинув книгу к себе и открыв сразу понял, что ничего он в ней не поймет, так как изучение иероглифов не входило в программу той школы, в которой он имел счастье учиться. А даже если бы и входило – отличник Сашка был еще тот.

Шейда снова села и, завладев книгой, сказала:

- Впрочем, это не главное.

Она немного помолчала, приставив палец к губам, потом заговорила снова:

- Тут у меня часто собираются друзья и, единственное о чем мы говорим это о том, как вернуться в тот миръ, откуда нас всех выкинули. Вышвырнули на Свалку…

- Ну и до чего вы договорились? – Спросил Сашка.

- Ни до чего, – грустно сказала Шейда, – ругаемся только…

Она снова замолчала, собираясь с мыслями.

- А это, вообще, возможно? – Спросил Вася-Лопушок.

- О, да! – Оживилась Шейда. – Такое уже бывало; существуют целые предания, повествующие о том, как панки, поодиночке или группами находили выход отсюда. Среди этих преданий есть, конечно, и апокрифы, но есть и вполне достоверные легенды и все их объединяет то, что ни один уход не обходился без помощи извне. Последний произошел не так давно; в эпоху скотомогильников; тогда за одним сочинителем явились с неба два сияющих Ангела и все, кто не ослеп от их света ушли за ними. Вот поэтому некоторые из нас ходят без очков и подолгу смотрят на Собор Праведных Душ, чтобы не отвыкнуть от света и в день Зерро не ослепнуть… правда это не поощряется и за это можно получить прописку на «тот свет».

- Кинут в Воблеа? – Изобразил понимание Вася-Лопушок.

- Нет, – сказала Шейда. – Кинуть, это кинуть, а прописка, это когда сбросить в реку тебя может каждый в любое время. Правда, только по приказу и при большом стечении народа. Нарушивший, может сам отправиться за прописанным, потому что будет считаться, что он лишил удовольствия остальных…

- Ну и нравы, – подал голос Гуляш, – это когда я у родственников гостил в волчьей стае, так и то у них такого нету.

К этому времени печка-реактивка раскочегарилась и заревела почти по самолетному. Правда, тепла от нее было чуть. Точнее и чуть не было; все тепло, которое получалось от раскаленной докрасна трубы, усвистывало в ту же трубу, поэтому согреться можно было, только прижавшись к ней всем теплом, что сами понимаете, было нереально. Хорошо еще, что чайник начал закипать.

- Дальнейшее все понятно, – медленно заговорил Сашка, – ты расшифровала эту книгу и решила, что эти два с половиной, есть мы. Я с Васей – два, а наш великолепный Гуляш всего лишь половинка.

- Протестую. – Сказал Гуляш. – Скорее наоборот.

Но на него никто не обратил внимания.

- Эту книгу написал отшельник Мозгопудр, – сказала Шейда, – вообще-то, Мозгопудр это общепринятое погоняло, на самом деле его  правильное имя Кассатий и жил он совсем недавно на самой окраине, в Помоище. В один прекрасный день он исчез и оставил вот эту книгу.

- Ну и что там о нас говорится? – Спросил Вася-Лопушок.

- Много всего, – сказала Шейда, – сплошные символы. А я поняла только то, что вы покажете дорогу.

- Мы-ы? – Изумился Сашка.

- Вы. – Твердо сказала Шейда, глядя на него с неясной надеждой, – и попробуйте не показать; сама в реку сброшу!

- Но это наверно ошибка, – сказал Сашка и вскинулся, – ты наверно ошиблась; мы же ничего не знаем, да и откуда нам знать?!

Шейда грустно покивала головой.

- Может быть, – тихо сказала она, потупясь, – может быть я и ошибаюсь, только что мне еще остается делать? Я и так хватаюсь за любую соломинку, вдруг какая и вывезет…

Сашка пожал плечами.

- Попробуем, придумаем чего-нибудь. – Сказал он, но Шейда не услышала.

- Что ж мне делать? – Вдруг крикнула она, – я ж ненавижу эту свалку, эти отбросы, эту гниль!

Она заплакала, уткнувшись лицом в ладони.

- Ненавижу, ненавижу! – Страстно повторяла она, глотая злые слезы и жалобно всхлипывая.

- Ну что ты, – виновато заговорил Сашка, – перестань, осмотреться нам надо, а потом видно будет…

- Не могу больше, – бормотала Шейда, размазывая грязь по щекам, – эта тьма, эта вонища… страшно…

Вася-Лопушок поднял голову и хотел, было что-то сказать, но не сказал, а снова нырнул к себе в колени, пряча подозрительно заблестевшие глаза.

«Вот и Васька расклеился, – подумал Сашка, – и Гуляш молчит. Плохо дело»

- Ну-ка успокойтесь, вы! – Крикнул он. – Сказал, придумаю что-нибудь, значит придумаю!

И послушав немного затихающие всхлипы, спросил, обращаясь к Шейде,

- Кто-нибудь к тебе придет сегодня, кроме Дяди Стёбы?

- Да-а.

- Кто?

- Ну… Стыдоба придет, Андреевна… Чувырло вчера не приходило, значит сегодня придет, Сервант… ну-у, Беда, Клоп, Барин с Кучером…

- Тихо! – сказал Сашка и насторожился.

На кринолине дебаркадера слышались медленные шаркающие шаги.

- Это к тебе? – Шепотом спросил Сашка.

- Нет, – спокойно сказала Шейда, – это… долго объяснять. Короче, не обращай внимания.

Сашка помолчал, потом снова принялся за расспросы:

- А Джон Свалкин не заявится?

- Не-ет, – Шейда удивленно уставилась на Сашку, – а зачем ему? Он же вообще не панк, он… как бы это… Смотритель свалки. Надзиратель… или сторож?

- Понятно. – Сказал Сашка. – Человек, который любил файоли.

Вася-Лопушок поднял голову.

- Чего, чего? – Спросил он.

- Да так, – сказал Сашка. – Ерунда.

- А зачем тебе Джон? – Спросила Шейда.

- Как это зачем, он же нам угрожал, – пояснил Сашка, – а человек он, как я понял, решительный.

Шейда задумалась.

- Нет, – сказала она, наконец, – сегодня он, наверно, не успеет: а завтра мы свалим куда-нибудь. Не найдет.

- Ну, будем надеяться. – Сказал Сашка и замолк.

На кринолине снова послышались шаги, теперь в другую сторону. Сашка послушал немного, глядя на дверь, затем поинтересовался,

- А за что тебя на Свалку выкинули? – тут же спохватился и добавил, Если не секрет, конечно.

- Не секрет, – вздохнула Шейда, – я была колдуньей.

- Злой?

- Не знаю… Наверное злой, ежели сглазы, привороты, ворожба. Гадания всякие есть зло.

- А обратно, зачем вернуться хочешь?

- Как это зачем? – Изумилась Шейда и не найдя сразу что ответить, изумилась еще больше.

- Снова волховать-ворожить? – Подсказал Сашка.

Шейда возмутилась:

- Ни за что! Мало ли дел угодных людям?

- Ну например?

- Попробую песни петь. У меня все данные для этого.

Она повела руками, показывая какие данные нужны хорошей певице. Вася-Лопушок коротко и зло хохотнул, но тут же сник и что-то неразборчиво прошептал.

Воцарилось молчание, только булькал закипевший чайник, да шаркали шаги по кринолину. Шейда снова сходила в медпункт и принесла оттуда несколько разнокалиберных чашек и пачку заварки.

- Вся беда наша, наверное, в том, – заговорил Сашка, глядя, как Шейда заваривает чай, – что мы чего-то не поняли, стремясь услужить людям. Ведь люди злы и глупы, но в то же время добры и гениальны. На первый взгляд они совершенно неотличимы от производимого ими зла или добра, но разве можно доверять первому впечатлению. Как часто бывает, что самый лохатый лох выглядит, чуть ли не суперменом. И наоборот. Это происходит оттого, что слабый человек чувствуя, что его лохатость несовместима с жизнью, надевает на себя прикид крутого парня и так талантливо играет эту роль, что убеждает себя и окружающих в своей исключительной силе. Поэтому, наверное, не надо делить людей на чужих и своих, на любимых и ненавистных; всяко может оказаться. Нужно любить всех людей без исключения, ненавидеть же зло, которое они творят по незнанию в простоте своей… а вот мы полюбили людей вместе с их злыми помыслами и желаниями и это нас обмануло… Теперь похожая ситуация; вот ты, Шейда, говоришь, что ненавидишь, но ненавидишь ты зло и тьму вместе с людьми носящими в себе зло и тьму как наказание… И это тоже может сыграть плохую шутку…

- А что делать? – Спросила Шейда, подавая Сашке дымящуюся кружку.

- Как что? Любить людей, ненавидеть зло. Я разве неясно сказал?

Обхватив горячую кружку ладонями, Сашка стал греть озябшие пальцы.

- И еще, – сказал он, – то, что мы здесь оказались это не чья-то злая воля и недобрый умысел, а наша собственная глупость и преступная небрежность…

Под столом завозился Гуляш.

- Как заговорил, – сказал он саркастическим тоном, – как заговори-ил! А вот помнишь, как на одну пресс-конференцию ты вышел пьяный, обложил журналистов по матушке и…

Пес не успел закончить, Сашка запустил в него рваным ботинком, случившимся под руками, и попал. Гуляш выплюнул подметку и провыл:

- Правда глаза колет!

- Я все помню, – сказал Сашка нашаривая второй ботинок. – но если я буду помнить и восхищаться этим, мы отсюда никогда не выйдем! Еще хочешь?

- Я понял, маэстро, – проскулил Гуляш, – можете не продолжать.

Тут распахнулась входящая дверь, и в помещение ввалилось Чувырло. То, что это именно Чувырло, а не что иное, Сашка с Васей поняли сразу, ибо то, что ввалилось, ничем иным быть не могло.

- Ха! – Сказало Чувырло. – Чай пьют! Привет!

- Привет, Чувырло! – Сказала Шейда. – Познакомься, это Сашка… это Вася…. Там вон, под столом, Гуляш…

- Очень приятно. Чувырло. – Сказало Чувырло. – Извините, руки не подаю, так как не знаю; вдруг вы пиплы в законе.

- Нет, нет, – сказал Сашка, протягивая руку, – мы нормальные.

- Ну и хорошо. – Сказало Чувырло, садясь за стол, – налейте и мне чайку, а то колотун тут у вас.

Пока Шейда наливала, и подавало Чувырлу чайку, дверь снова распахнулась и в помещение ввалилась уже целая компания панков, правда не таких экстравагантных как Чувырло. Пришедшие расселись, кто, где и тоже стали требовать чаю. Шейда же наскоро познакомив наших друзей с вновь прибывшими, притащила откуда-то самовар, растапливать который с шуточками и прибауточками взялись Барин с Кучером. Сашка исподтишка разглядывал весело галдящих панков, отмети про себя, что Шейда им самогону почему-то не предложила, очевидно, у пришедших дури своей хватало.

Пока грелся самовар, панки завели разговоры о чем-то своем сокровенном и понятном только им, к примеру, о том, что у злостных чифанщиков опять появилась глокая куздра и уже успела будлануть троих бокров, или о том, что глюквы навалом, а не забирает. Больше всего говорили о какой-то Лахудриели, которая снова обдолбалась и гонит пургу вторую неделю. Сашка вдруг заметил, что живость и увлеченность их беседы, кажется ему нарочитой. Показалось, что собравшиеся только делают вид, что вот эта болтовня и есть то, главное, ради чего они собрались и, поймав на себе несколько непонятных взглядов, он понял, что от него чего-то ждут. От Васи-Лопушка ждать было нечего, он, едва поздоровавшись со всеми, снова уселся на диван и, спрятав лицо в колени, затих. От Гуляша же и раньше ничего хорошего ждать не приходилось. Оставался только Сашка. От него-то и ждали панки, не то слова, не то дела, не то еще что, скрывая свой интерес и ожидание за глупой болтовней. Конечно, Сашка догадался, что это Шейдиными стараниями обеспечено им такое паблисити и теперь придется, не назвавшись лезти в кузов. На какой-то миг он ощутил отчаяние и страх: «Ну что мне делать, – думал Сашка, – ну чем я могу вам помочь, дорогие мои, если я ничегошеньки толком не умею…» Но, как никогда, ясно Сашка понимал, что объяснить это панкам нельзя, и не потому, что не поймут, а потому, что обманутое ожидание горше в стократ простой неудачи.

… Спасительная мысль мелькнула как метеор.

- Так! – Сказал Сашка, и все разговоры разом смолкли. – Шейда, у тебя есть веревка?

- И мыло… – Тявкнул из под стола Гуляш.

- Молчи, негодный! – сказал ему Сашка и пригрозил, – а то ботинок, вот он лежит.

- Не на-адо! – заскулил пес. – Уже молчу, молчу!

- Такая пойдет? – Спросила Шейда, выскакивая из медпункта с мотком капронового шнура.

- Замечательно, пойдет! – Обрадовался Сашка.

Разматывая шнур, он сказал:

- А ну, пиплы, освободите стол.

Панки в одно мгновение подмели стол и, рассевшись на корточках вдоль стен, стали смотреть на Сашкины приготовления.

Завязав на одном конце веревки узел, Сашка закрепил ее на столе, всунувши в щель между двумя крайними досками, из которых и была сбита столешница. Потом, протянув веревку по всей немалой длине стола, Сашка закрепил ее на другом конце подобным же образом, далее, втиснув веревку в соседнюю щель, протянул ее обратно и снова закрепил. Такую операцию он проделал пять раз, так как досок в столешнице было всего шесть, щелей же, соответственно, пять. Получилось, как бы пять струн. Правда, звучать они пока не могли, потому что лежали на поверхности. Чтобы получить звук, надо было приподнять их и натянуть посильнее.

- Пентатоника! – Восхищенно прошептал Вася-Лопушок, очнувшийся от своей апатии.

- Точно! – сказал Сашка и стал оглядываться по сторонам, ища что-нибудь, из чего можно было бы сделать порожки для получившихся струн.

Вася-Лопушок сообразил быстрее, он оторвал от дивана, на котором сидел подлокотник и протянул его Сашке.

- Во! Самое то! – Воскликнул Сашка. – Только надо еще один.

Шейда с Бедою оторвали второй подлокотник и подали ему.

Сашка подсунул их под веревки и, поставив на ребро, раздвинул в разные стороны. Получилось какое-то корявое подобие гуслей. Сашка дернул одну струну и по помещению прокатился низкий звук, достаточно громкий и долгий.

- Фейхуа себе! – Прошептал кто-то. – Зашибись!

- Ха! – Громко сказало Чувырло, – типа – столобас!

- Еще минуточку тишины, – попросил Сашка, – надо настроить инструмент.

Несколько времени он натягивал струны при помощи закруток, которые получились из кусков ржавой проволоки, припасенной неведомо для какой цели в углу. Настроив, пять нужных нот, он снова оглядел неблагородное собрание. Нечаянные панки робко взирали на него и ждали. А еще – боялись.

… Что ждали они, чуда? Наверное. Только, увы, слишком хорошо зная законы своего падшего Мира, в котором все чудеса какие ни есть хреновые, не верили они, что простое чудо способно их спасти. Поэтому ждать им приходилось только сверхчудо. Однако, имея стремление к средоточию Небесного огня, понимали бедные панки, что даже простое чудо способно расколоть несовершенное сознание; что тогда говорить о сверхчуде. Потому и боялись… И было еще нечто, роднящее и объединяющее их, кроме ожидания. Вдруг Сашка понял, что это обыкновенная человеческая слабость, у каждого своя, тщательно скрываемая слабость, которая делает их беззащитными перед любым врагом. Да что перед Врагом, они были беззащитны друг перед другом, и несовершенство их душ заставляло пользоваться чужим падением, вместо того чтобы помочь подняться ближнему, заставляло скрывать свою немощность, чтобы никто не смог ей воспользоваться, а особенно ближние. И все было зря, потому что не только люди унижают нас; кроме людей есть еще и условия среды обитания, социальные условия, даже и собственная физиология, черт бы ее побрал совсем! И не было в этом Мiре иных людей способных объяснить панкам, что все эти внешние и внутренние факторы формируются ими самими; их падшим сознанием и сумеречной моралью. Неочевидно это. Недоказуемо. Оставалось только таиться от всех и искать силу в случайном чуде… чудо есть признак веры, сверхчудо горячей Въры. Но не бывает Въры без Любви, (Въра признак, Любовь свойство) значит, была у панков и Въра и Любовь. Надорванная несбывшимися мечтами Въра и искалеченная телесными вожделениями Любовь, поэтому быть бы чуду, но… все-таки, чего-то для этого им не хватало…

… Сашка не мог понять, что вдруг с ним стало; хотелось плакать, но не горько, не навзрыд, а светло и тихо, как плачут по весне пораненные березы. Странное чувство переполнило его: оно было похоже на жалость, но оно не было только жалостью, оно было похоже на сострадание, но не было и только им… Оно было бы нежностью испытываемой к беззащитным, глупым детям, если бы не знал Сашка твердо, что он точно такой же беззащитный и глупый, так нуждающийся в ней… стремящийся к ней… ждущий ее…

Сашка тронул струны и запел:

Там свеча горела,

Там струна гудела,

Непогода пела

За окном.

Наяву мечтали,

В полудреме ждали,

А во снах летали

Над дождем.

… Монотонный аккомпанемент, состоящий всего из трех чередующихся нот, создавал стойкую иллюзию слаженного мужского хора, но почему-то стирал напрочь всю остальную условность текста. Вот горит свеча в руках у Шейды, гудят струны, за окном дождь, снег, град, все что хочешь…  И мечтается как никогда, и ожидается что-то хорошее, и эти странные полеты во снах, которые, ну никак, не удается запомнить от начала и до конца…

Над дождем летали,

Тучи разгоняли,

Жаворонка звали,

Прилетай.

Расскажи нам, где был,

На седьмом ли небе,

Там где былью небыль,

Там где рай.

Тут вступил вторым голосом Вася-Лопушок, да так точно и уверенно, как будто знал и пел эту песню с самого рождения:

Во раю потерянном

Стоит белый терем и

Незакрыты двери в нем,

В окнах свет.

Заходите странныя

Во сады желанныя,

Там где юных яблоней

Вечный цвет.

Стала подпевать Шейда, низко и тягуче, словно благоухающий мед полился из опрокинутой миски, за ней вступила Беда, которая и прозвище получила из-за своего голоса. Бедового голоса маленькой старенькой девочки. Может быть, они пели, на взгляд искушенных, не совсем правильно; но это зола! Ведь главный и единственный исполнитель это душа человеческая и если она хочет петь, то ни за что не сфальшивит…

Отдохните вволюшку

От нелегкой долюшки

И людскаго горюшка,

А потом.

Жаворонка вещаго

Отпустите с весточкой

В город, спящий вечным сном

Подо льдом.

…Пели, больные своей Любовью и Върой, панки, и спал измученный и темный город, на застывшей от холода Свалке, и не было в нем больше ничего, кроме этой песни, что могло бы его разбудить…

Там свеча горела,

Там струна гудела

Непогода пела,

Пропадай!

Но во снах летали,

Тучи разгоняли,

Жаворонка звали,

Прилетай…

… Смолкла песня, стихла струна, но осталась гореть свеча… Так прилетай же скорее Жаворонок; символ Надъжды и упования!..

Грохнула дверь, все испуганно оглянулись и увидели Дядю Стёбу, который, войдя, смущенно потоптался на пороге и, стряхнув с ирокеза снег, изумленно сказал:

- Слушайте, как же у вас здесь тепло…

Глава пятая.

А все, однако же, как поразмыслишь во всем этом, право,                                есть что-то, кто, что ни говори, а подобные происшествия бывают на свете, – редко, но бывают.

Н. Гоголь.

Лишь проводив гостей и вернувшись в общагу, Шейда показала Сашке и Васе место, где они будут спать. Оказалось, что в кабинете Начальницы, где стоял только один полуторный диван. Вася-Лопушок как лег, так и заснул, закутавшись в какое-то рванье. Сашка же заснуть не мог; душил запах пыли и прелой ваты. Через некоторое время приполз Гуляш и попросился лечь в ногах. Сашка великодушно разрешил, сам же встал и пошел на улицу подышать воздухом, уж каким есть. На улице пахло горелым мусором, завывал ветер и была такая тьма, какой никто из нас, поди, и не видывал. Держась за стенку и, пропадающие временами, леера, Сашка осторожно пробрался на подветренную сторону дебаркадера, где нащупав некое подобие скамейки, сел прислонившись спиной к заплесневелой двери в заброшенную подсобку. Некоторое время он, изо всех сил напрягая глаза, пытался разглядеть хоть что-нибудь, но видел только то, что подсказывало его воображение. И нерадостной была та картина. Юркие змейки холода и страха бесцеремонно забирались под одежду и льнули к и так уже озябшему телу, отбирая последние крохи тепла. Сашка прочистил кашлем голос и стал громко, нараспев и, завывая, декламировать:

На всходах мертвых снег не тает,

А хоть и тает, все равно

Не стать росточкам деревами

Убиты холодами, но

Надежда есть, не умирает

Ни первой, ни последней и,

Что вновь посеял – согревает,

Что чуть проклюнулось – хранит.

Но трудно как «Простите люди!»

Хотя б шепнуть. Труднее будет,

И на провисших проводах

Бельем нестиранным туманы

И снова блазниться дурманом

Застывший пляж, осколки льда.

Послышались шаркающие шаги. Они неспешно приближались. Тут Сашка весь напрягся и пуще прежнего стал пялиться во тьму. Однако не успело воображение нарисовать ужасающего монстра, как шаги остановились совсем рядом, и послышался вежливый голос:

- Вы разрешите присесть рядом с вами?

- Да-да, пожалуйста. – Поспешно сказал Сашка и торопливо пододвинулся на край скамейки.

- А ты добрый. – Сказал голос с непонятной интонацией.

- А что, это плохо? – Спросил Сашка.

- Хорошо когда еще и слабый, – ответил голос, – а когда сильный – так себе.

- Вы кто? – Осторожно спросил Сашка.

- Я? Я никто. Немо.

Сашка снова старательно вгляделся в темноту рядом. Действительно Никто.

- Вот когда тебе кто-нибудь снится, ты у него тоже спрашиваешь имя? – Спросил Немо.

Сашка честно попытался вспомнить и, конечно, не вспомнил.

- То есть, вы хотите сказать, что все это мой сон?

- Если это и сон, – сказал Немо, – то не твой и не мой…

- А чей же?

- Разума! – хохотнул Немо.

Тихим ужасом повеяло от этого простого ответа.

- Простите, – сказал Сашка, вставая, – мне пора.

- Ну вот, – расстроился Немо, – вот и поговорили! Да погоди, чего побежал?

Превозмогая страх, Сашка снова сел на свое место.

- А о чем мне с вами говорить? – Спросил он.

- Действительно не о чем. – Согласился Немо. – Но это на первый взгляд; посидим, побакланим, обсудим чего-нибудь. Уважь старика, мне ведь тоже общения хочется. Неужели не найдется ничего интересного, что я мог бы тебе рассказать?

- Наверное, найдется, – Сказал Сашка и поинтересовался, – а как вы сюда оказались?

- Да вот, – оживился Немо, – всю, вишь ли, жизнь почками мучался. Точнее – камнями в почках. И вот однажды мой лечащий врач и говорит: «Вишь ли, любезный, твоей болезни терапевтические средства уже, того, не помогают, а хирургические методы применять рановато. Давай сделаем так…»  «Как?» – спрашиваю.  «А вот так, – отвечает, – ты ведь человек, того, благоразумный?»  «Ну!» – говорю.  «Тогда сейчас придешь домой, выпей стопку водки, затем пивка стаканчик «Жигулевского» и попрыгай, метрика, этак, с полтора. Камешек пойдет-пойдет да и выйдет.»  Но я, вишь ли, поступил не очень благоразумно: пришел к любовнице, выпил бутылку водки, два баллона пива и, чтобы уже наверняка, прыгнул с седьмого этажа…

- Как хоть ты жив-то остался. – Посочувствовал Сашка.

- Как это, жив остался? – Обиделся Немо. – Я что тут, живой что ли?

От такого заявления, волосы на голове у Сашки, самым натуральным образом, встали дыбом. Он хотел, было, вскочить и бежать, но ужас сковал все его члены.

Тут раздался грохот мотоциклетных моторов, и яркий свет десятка харлеевских фар осветил Сашку. Сашка крепко зажмурился и, от боли в глазах, но главным образом для того, чтобы невзначай не увидеть своего стремного собеседника.

- Вот он! – Послышался громкий выкрик. – Хватайте его.

Тотчас же Сашка почувствовал, как его схватили, завернули ему руки за спину и защелкнули на них наручники.

- А-га. – Сказал кто-то довольным тоном, – Это, сука, он! Где остальные?

Вопрос, надо полагать, предназначался для Сашки. Он отожмурил правый глаз, но увидел только несколько черных силуэтов на фоне освещенного дождя. Сашка пожал плечами и спросил:

- Кто остальные?

Командир черных фигур, проигнорировав вопрос, быстро скомандовал своим:

- Так, ты, Чурак, оставайся здесь, стереги этого! Пичка, Пуджик, и еще кто-нибудь двое – за мной.

- Эй, Фазан, – крикнул оставшийся с Сашкой, – а может ему и ноги связать?

- Не надо, – сказал Фазан, – и так никуда не денется.

Это было точно. Сашка и не собирался убегать, во-первых – не знал куда, а во-вторых, и в главных – он был даже благодарен этим людям избавившим его от стремного собеседника. Конечно Сашка был и смел, до некоторой степени, и любопытен, но разговаривать с приведением – слуга покорный.

В помещении дебаркадера послышался шум потасовки. Потом раздался громкий и долгий рык Гуляша и визг Шейды. Сашка дернулся, но не для того чтобы броситься на помощь, а просто от неожиданности, ибо визг был не такого рода, каким зовут на помощь. Это был боевой клич разъяренной ведьмы. Ветхие стены дебаркадера заходили ходуном, затем вылетела входная дверь, судя по донесшимся звукам, вместе с косяком и еще кем-то.

- Вот эт-то да! – Восхищенно прошептал Сашкин сторож. – Крепкие ребята!

Правда, скоро визг и рык стихли, и шум битвы сошел на нет. Еще некоторое время слышалась какая-то возня, но и она быстро прекратилась.

Через пару минут, притерпевшийся к яркому свету фар, Сашка увидел, как из-за угла появилась такая процессия: первым шел Вася-Лопушок со скованными за спиной руками, за ним два оборванных панка несли вверх тормашками Гуляша, пропустив ему между связанных лап весло с поломанной лопастью, на морду несчастному псу был грубо напялен самодельный намордник, прекрасно получившийся из пластиковой бутылки со срезанным дном. Далее, в четыре руки, вели Шейду, на которую очевидно не хватило ни наручников, ни веревок, а замыкал шествие, надо полагать, сам Фазан, с искусанными руками и, вдребезги исцарапанным лицом. И неясно было, кто его так отделал; Шейда или Гуляш.

Вася-Лопушок встал рядом с Сашкой и виновато сообщил:

- Ничего не понимаю, навалились, стали руки выкручивать, а потом такое началось!..

Гуляша на палке пронесли мимо, словно кабана, забитого в заповедном лесу бравыми егерями барона Пампы, а Шейду поставили рядом, впрочем, продолжая крепко держать.

Фазан прошелся перед ними взад и вперед, промокая какой-то тряпкой многочисленные укусы и царапины.

- Это ты его так? – Шепотом спросил Сашка у Шейды.

Та, все еще сверкая глазами и тяжело дыша, после недавней битвы, громко ответила:

- Гуляш помог.

Фазан повернулся к ним и, поправляя расколотые очки, глумливо поинтересовался:

- Ну что, заговорщики, попались?

- А мы и не прятались. – Сказал Сашка.

- Прятались, прятались, – утвердил Фазан, – диссиденты долбаные.

Он снова заходил взад-вперед.

- Вот Фисой-то вам мысли вправит. – Добавил он.

Пленники переглянулись и поежились.

Фазан остановился у трапа ведущего с дебаркадера на землю и, вглядевшись в суету перед мотоциклами, крикнул:

- Эй, Мутный! Иди-ка сюда!

Из суетящейся своры панков выскочил один с лысой макушкой и бородой. Он взбежал по трапу и, остановившись перед Фазаном, весело крикнул:

- Опаньки!

- Так, – сказал Фазан, – садись на мотик и гони к Фисою, доложи ему, что зачинщиков взяли. Остальных ловят. Понял?

- Дык! – Согласно кивнул Мутный.

- Давай дуй. – Сказал Фазан. – Смотри не заглохни по дороге!

- Ёлы-палы! – Обиженно воскликнул Мутный, сбегая по трапу.

В свете фар замелькали тени и засуетились пуще прежнего. «Ёлы-палы!» – слышалось оттуда, «Ёлы-палы! Оп-паньки! Ёлы-палы? Ды-ик!!!»

- А он еще какие-нибудь слова знает? – Спросил наивный Вася-Лопушок у Шейды.

- Откуда, – сказала та, – он и эти то забывает.

- А тогда как он доложит, имея такой убогий лексикон?

- А так и доложит, – презрительно сказала Шейда, – «Дык ёлы-палы; опаньки!»

Внизу раздался рев мотоцикла, затем скрежетнуло сцепление и одна из фар беспокойно дернувшись, умчалась во тьму, вихляясь и подпрыгивая.

- Простите, – вдруг услышал Сашка над самым ухом и вздрогнул, ибо это был голос Немо. – Я чтоб закончить: встречаю тут как-то своего врача, того самого, а он на меня, вишь-ли, с кулаками. Так вот, любезный, ты мне и скажи; я-то ладно, за свою глупость и неблагоразумие страдаю, а он-то за что?

- Отстань от человека, старый пень, – сказала все слышавшая Шейда, – не видишь что ли, у нас проблемы.

Сашка все же решился ответить и тихо сказал:

- Тот дурак, кто делает. А кто советует – дурак вдвойне.

- Ага. – Сказал Немо. – вот значит как. Надо обдумать.

И пропал.

Тут к трапу подъехал огромный джип с зарешеченными окнами и пулеметным гнездом на крыше. Из кабины вылез водитель и, поднявшись по трапу на дебаркадер, подал Фазану наручники.

- Такие пойдут? – Спросил он.

- Пойдут; – Ответил Фазан и подошел к панкам державшим Шейду.

- Не расслабляйтесь, – озабоченно сказал он своим. – А то опять вырвется!

И, защелкнув на ней браслеты, добавил:

- Не отпускайте пока, так и ведите в машину.

Вася же Лопушок и Сашка без единого слова прошли в машину без посторонней помощи, где обнаружился Гуляш. Пес лежал на полу и дико вращал глазами; из-за бутылки, надетой на морду он был похож на инопланетянина. Последней втолкнули Шейду.

- Держитесь крепче! – Крикнул им Фазан и, захлопнув дверь, дьявольски захохотал.

В салоне джипа, отделенном от водителя железной стенкой с маленьким окошком, горела тусклая лампочка, на полу шелестел всякий мусор, а вдоль бортов обнаружились железные ящики, на которые и расселись наши пленники. Кроме Гуляша естественно, он так и остался лежать на полу вместе с прочим хламом.

- Что все это значит? – Спросил Сашка у Шейды.

Та виновато вздохнула и сказала:

- Это Джон Свалкин нас слил; не успела я вас спрятать… Простите, мальчики…

- А тут разве есть куда спрятаться? – Спросил Вася-Лопушок.

- Конечно есть, – ответила Шейда, – нам надо было в Помоище уходить; эти туда не любят соваться, послали бы пиплов попроще, а симпл-пипл без понтов, с ними всегда договориться можно.

- А эти, кто они? – поинтересовался Сашка.

- Фазан и Мутный – адъютанты Фисоя Гнулебина.

- Ну и куда нас теперь? – Апатично спросил Вася-Лопушок.

- К Фисою, на Автосвалку. То есть в Гаражи…

- Ну и хорошо. – Вдруг сказал Сашка и, встретив непонимающие взгляды друзей, легко пояснил, – Тут ведь как; чем хуже – тем лучше…

Договорить он не успел, так как машина завелась, и продолжать беседу стало невозможно. Невозможно стало и сидеть, когда джип поехал. Нельзя же, в самом деле, за что-то удержаться скованными за спиной руками, когда трясет и подбрасывает с невероятной силой. Да и не за что тут было держаться, поэтому пленники попадали на пол и стали кататься по нему, давя друг друга. В процессе тряски с морды Гуляша свалилась бутылка и он стал неистово ругаться. Ругался же он так пошло и гнусно, что Сашка пожалел об отсутствии возможности напялить эту бутылку ему обратно.

Ехали не так уж и долго, однако и этого хватило, чтобы потерять на некоторое время интерес к окружающему и способность к умозаключениям. Поэтому когда пленники оказались в скудно освещенном гараже, Сашка так и не смог припомнить, как их сюда вели и когда освободили от наручников.

Гараж был пуст, если не считать железных верстаков со всяким хламом, расположенных вдоль стен, да смотровой ямы посередине, в которой поблескивала вода. Пленники расселись рядом вдоль стены противоположной входу и стали мерзнуть, потихоньку приходя в себя. Первой подала голос Шейда.

- Если Фисой Гнулебин считает себя как бы императором всея пиплы, – сказала она, – то, конечно же, он не заинтересован в оттоке подданных, а это значит, что вы представляете для него определенную опасность. И раз он приказал доставить вас к себе, то это значит, что он верит будто вы можете открыть дорогу отсюда… А может даже и знает как.

- Вряд ли. – Задумчиво сказал Сашка. – Вряд ли он что-то знает, скорее всего, перестраховывается… и вряд ли мы что-то можем…

- Можете! – Страстно сказала Шейда. – Можете,  только пока еще сами не знаете этого!

- А что толку? – Тоскливо сказал Вася-Лопушок, – Вот кинут нас в речку, как ее, Воблеа; и все дела.

- Кстати, Сашка, – торопливо заговорила Шейда, чтобы не дать мрачному минору завладеть их сознанием, – Кстати, а что ты хотел сказать, да не успел… Ну перед тем как поехали?

- Я? А-а… Я хотел сказать… – Сашка задумался.

- Ну? – поторопила его Шейда.

- Ну, что ну… – сказал Сашка, – вот намедни Джон Свалкин говорил, что на солнце можно жить, только будучи частью солнца…

- Ну? – Это Вася и Шейда сказали хором.

- Так ведь и к Свалке это относится! Среди дерьма можно жить комфортно только дерьму. Отсюда следует, что если нам здесь плохо, что если нас тут гнобят и гонят; значит, мы не совсем дерьмо. И не знаю как вас, а меня это радует. Вот!

- Действительно, – прошептала Шейда, – в самом деле… только непонятно, почему мы тогда здесь? Раз мы не совсем дерьмо…

- И я не понимаю! – С вызовом сказал Гуляш.

- Я не понимаю, почему нельзя притвориться дерьмом, чтобы без помех поискать выход.

- Так ведь нельзя притвориться, – вздохнул Сашка, – можно только по-настоящему стать.

- Ну и … – сказал Гуляш, но уже не так уверенно.

- Нет, не пусть! – Резко возразил Сашка, – во-первых, этот процесс труднообратимый, а во вторых, найдя выход в мир нормальных людей и выйдя туда в дерьмовом виде, будешь превращать в дерьмо все, что окажется рядом с тобой – вещи, дела и слова.  Потому что нормальный мир, это еще не Солнце! Так-то вот.

Наступила тишина. Сашка сидел и тужил от чугунной непререкаемости своих последних слов, даже плакать захотелось. На ресницах повис белесый туман. Сашка сморгнул несколько раз, но туман не исчез, а только чуть отдалился и стал мерцать, словно табачный дым в свете зажигалки.

- Ты опять здесь? – Зло сказала Шейда. – А ну вали отсюда!

- Шейда, перестань, – миролюбиво сказал Сашка, – это, наверное, ко мне, да?

- Именно к тебе, любезный. – Сказал голос Немо. – Не к кому больше, единственный достойный человек среди всего этого сброда…

Шейда сердито засопела, но промолчала.

- Что-нибудь еще? – Спросил Сашка, пристально вглядываясь в еле приметное, переливающееся мерцание.

- Да, – сказал Немо, извини, но может, отойдем в сторонку?

Сашка встал и подошел к воротам.

- Хороший ты человек, – доверительным шепотом сказал Немо, приструившийся следом. – А твои друзья; как они, ничего?

Сашка утвердительно кивнул.

-А Шейда злая, – огорченно сказал Немо, – совершенно не представляю себе, что она будет делать, когда вернется в свой мир, откуда ее выкинули.

- А она вернется? – С надеждой спросил Сашка.

- Конечно, – ответил Немо, – все возвращаются. Рано или поздно, так или иначе. Плохо то, что некоторых выкидывают обратно… Но я, впрочем, не об этом…

- А о чем же?

Немо некоторое время молчал, и у Сашки создалось впечатление, что он, прежде чем продолжить, заговорщески оглядывается по сторонам. Хотя на самом деле, оглядываться было, считай что нечему.

- Я тут, вишь ли, немного подумал, – заговорил Немо, – и пришел к выводу, что все это очень грустно. Я имею ввиду твои последние слова о дураках, и дураках вдвойне. Тогда ведь получается, что и советовать никому ничего нельзя, а как же тогда помогать людям?

- Делом. – Кратко ответил Сашка.

- А Слово тогда зачем? – Живо спросил Немо.

- А Слово человеку для того, чтобы собирать людей для доброго Дела.

- Хм, – сказал Немо, – это тоже следует обдумать. Разреши откланяться.

Когда Сашка вернулся к своим друзьям, то Шейда ревниво спросила.

- Чего тебе наплел этот старый зануда?

Ответить Сашка не успел, потому что за воротами Гаража послышался шум шагов и голоса. Дверь со скрежетом распахнулась, и в проеме возник Фазан, весь облепленный пластырем; даже одно очко пересекла узенькая полоска. Рядом с ним встал Мутный со сложенными руками на животе и улыбкой дауна в бороде.

- Выходите, – сказал Фазан, – Фисой видеть вас хочет.

И отойдя от двери в сторону, предупредил:

- Только без глупостей.

Глупости нашим друзьям делать уже и не хотелось, ведь ясно же, что этот мир сильнее. Оставалось смириться и идти вслед за Мутным, который, то и дело оглядываясь, вел их по каким-то железным коридорам, кирпичным тоннелям и решетчатым эстакадам. Фазан замыкал процессию. Наконец поднявшись по гулкой лестнице на второй этаж бетонного гаража, они вышли через стальную пуленепробиваемую дверь в обширное помещение. Пленники огляделись. Бетонный полированный пол, стальные стены, впрочем, вместо одной, сплошное окно, за которым виделся широкий балкон с перилами из арматуры. В углу стоял письменный стол, на котором лежал мотоциклетный шлем с огромными коровьими рогами.

Грохнула незаметная потайная дверь, и в помещение вошел человек.

- Так, так, – сказал вошедший и, приблизившись к пленникам, выстроившимся вдоль стены, стал бесцеремонно разглядывать Сашку.

Сашка ответил ему тем же, хотя при свете единственной тусклой лампчонки с сиротским абажуром из газеты, сделать это было весьма затруднительно. Единственное, что Сашка разглядел, как следует это то, что вошедший одет точно также; выцветшие джинсы, кожаный куртофан, востроносые ботинки на высоких каблуках и с пряжками. Но вот по поводу лица, похож или не похож, сказать что-то было трудно; не в том был Сашка возрасте, чтобы считать в зеркале свои морщины, да и не красна девица, чтобы пялиться туда ежеминутно. Вот волосы да – такие же русые, только у Сашки они свисали немытыми прядями до плеч, а у его визави они были собраны на затылке в косичку. И тоже немытые.

- Океюшки. – Сказал Фисой Гнулебин.

Он поднял вверх правую руку, на растопыренные пальцы которой была надета аптечная резинка.

- Фазан. – Позвал он.

Фазан тут же подлетел, схватил резинку и, подскочив к Сашке, устроил ему на голове такую же косичку.

Фисой достал из кармана беспросветные очки:

- Мутный.

Мутный хотел, было их напялить на Сашку, но тот отвел его руку и отступил на шаг.

- Не надо! – Твердо сказал Сашка.

- Ёлы-палы? – Удивился Мутный.

- Не нуждаюсь. – Пояснил Сашка.

- Дык… – развел руками Мутный, повернувшись к Фисою.

- Напрасно, напрасно. – Сказал тот. – Впрочем, ладно. Как хочешь.

Он жестом подозвал обоих своих адъютантов и пригласил их полюбоваться на Сашку. Потом, очень довольный, молвил:

- Ну как, похож?

- Ды-ик! – Согласился Мутный, а Фазан покивал головой.

Фисой потер руки и сказал:

- Ну что, преступнички, провалился государственный переворот?

- Какой еще переворот, – сказал изумленный Сашка, – что вы нам тут шьете? Мы бедные музыканты.

Фисой посмеялся.

- Ну-ну, – сказал он, а я бы на вашем месте не запирался. Это же так очевидно…

Его адъютанты синхронно закивали.

- Вот и рассказали бы, – продолжил Фисой, – какая у вас политическая программка, какие реформы предполагались, то, се… Обсудили бы вместе…

- Да что хоть вы говорите, – в сердцах сказал Сашка, – говорят вам: музыканты мы, ходим, песенки поем!

- Хорошо, хорошо, – сказал огорченный Фисой, – не хотите признаваться, это ваше право. А зря.

- Пусть споет. – Подал голос Фазан.

- А и, правда. – Согласился Фисой. – Спой нам, господин музыкант, а мы послушаем.

Сашка оглянулся на своих спутников, которые стояли в ряд у бетонной стены, подмигнул им и, поворотившись к Фисою, насмешливо спросил:

- Это что, такая, значит, новая форма ангажемента?

- Чего-чего? – угрожающе спросил Фазан и, сделав шаг вперед, начал засучать рукава.

- Фазан, назад! – Грозно рыкнул Фисой и к Сашке ласково, – ты пой, давай, а не понты разводи.

Сашка прокашлялся и запел экмелическим речитативом:

То ли ветром, то ли плеткой,

То ли, словом злобным гнало.

По судьбе-беде, дороге

Прямо пропасти навстречу

И сокровища земные

Подбирал что под ногами

Тяжело, ох тяжело мне

Сшили саван без карманов

Налегке пойти хочу я

Да не гнуться боле ноги

Мне бы сесть на бережочке

Да поплакать втихомолку.

Да поплакать втихомолку

Чтоб не слышали другие

Чтоб не видели другие

От соблазна не смутились.

Мне бы лечь на бережочке

И заснуть под шелест ветра

Мне б заснуть на бережочке

И мой рай во сне увидеть

Ой, рай мой раю,

Ой, рай мой раю…

- Да-а… – сказал Фисой Гнулебин, едва Сашка закончил песню, и эхо ее угасло под сводами гаража.

- А скажи-ка ты мне, милейший, – вежливо продолжил он, – где ты таких странных песен наслушался, да кому уже успел их напеть?

Сашка удивленно молчал, глядя, как Фисой Гнулебин расхаживает по своему кабинету, заложив руки за спину.

- Впрочем, неважно. Всех выловим. – Задумчиво говорил он. – Но это ж надо же, а ведь я не хотел тебя губить! Я думал использовать тебя как двойника, пускай видят пиплы, что правитель у них еще и песни поет. Но не такие же! Такие песни пиплам хавать ни в коем случае нельзя! Эта разрушительная идеология… Да и рая никакого нету!

- Да что хоть тут разрушать? – Не выдержал Сашка. – На Свалке-то? Тут и так все порушено!

- Ну не скажи, – живо откликнулся Фисой, – У нас есть промышленность всякая, и социальные программы, и культура своя есть… кстати, ты песенку «Слеганёк» не знаешь?.. Спел бы…

Сашка помотал головой и сказал:

- Отстой не пою.

- … Отсто-ой. – Оскорбился Гнулебин. – Что ты понимаешь в панк-культуре!.. Есть у нас и культура и исскуство, а также пиво. Все есть, что бы тебе ни говорили всякие там… – он выразительно посмотрел на Шейду и закончил. – Отщепенцы.

- Сам такой! – огрызнулась Шейда.

Фисой не обратил на этот выпад никакого внимания и заговорил снова:

- Все у нас есть и все исполнено смысла, до тех пор, пока не появляется эта глупая надежда… Пиплы перестают трудиться во благо общества и меня, начинают задумываться, в носе ковырять, а надо ли? а зачем все? И невозможно становиться объяснить такому, что за гранью нет ничего. Ни-че-го! Ты понимаешь, о чем я?

- Понимаю, – сказал Сашка, – а как же Собор?

- А Воблеа реальней и ближе. – Быстро парировал Фисой.

- Что, Воблеа? – Не понял Сашка.

- А что Собор? – Ответил вопросом на вопрос Фисой.

Сашка некоторое время непонимающе глядел на него, потом сказал:

- Вы совершенно напрасно пытаетесь меня сбить с толку, оспаривая очевидные вещи.

Фисой остановился и строго так на него посмотрел.

- Вот за это ты и поплатишься! – сказал он.

- Да за что?! – Тут же испугался Сашка. – За то, что кроме вашей долбаной Свалки есть другие миры?

- И за это тоже, – сказал Фисой, – а официально будет объявлено: за потрясение основ. – Помолчал и добавил: – А Свалка наша не долбанная. Понял?

Изумленный Сашка молчал, а Фисой пройдя к окну, за которым слышался шум собравшейся толпы, и, прижавшись к стеклу лицом, стал что-то выглядывать в заоконной тьме.

- Любезнейший, – вдруг услышал Сашка свистящий шепот, – это опять я. Тут у меня вот какой еще вопрос вскочил; значит если помогать людям надо только делом, а для дела совершенно очевидно надобно тело, то как быть мне? То есть, как мне людям-то помогать? Тела-то нетути…

- Да зачем тебе это? – Тихо сказал Сашка, вертя головой в поисках мерцания.

- Как это зачем? – Удивился Немо, – Я же вижу, вам помощь нужна, а как помочь не знаю.

- Вот и я не знаю… – бормотнул Сашка.

- …У нас нынче праздник, – сказал Фисой, продолжая пялиться в окно, – и ожидается обращение правителя к пиплам. После будут всяческие развлечения и зрелища, так что казнь твоя отлично войдет в программу…

- Какая казнь? – Пролепетал Сашка.

- Мы тебя кинем в Воблеа. – Сообщил Фисой. – Помостик для этого, как я вижу, почти готов.

Он оторвался от окна и повернулся к пленникам:

- Твоих друзей, я типа, помилую; капелька милосердия мне не повредит, но проявлять терпимость к потрясателям основ, есть преступление против государства, на что я пойти никак не могу. Так что…

- Не имеете права! – Пискнул Сашка совсем не мужественно.

Фисой Гнулебин развел руками, как бы, извиняясь:

- Как это не имею права? Имею.

Он вдруг захохотал.

- Да ты не бойся, – давясь смехом, сказал он, – чего тебе здесь, с твоими-то идеалами? Только мучаться, да других с панталыку сбивать. Правда, Мутный?

- Дык! – Подтвердил Мутный и тоже заржал.

А Фазан, улыбаясь, поведал:

- В том году один, когда его бросали в реку, даже спасибо сказал, уж такой ученый был; все на Луну в эндоскоп смотрел!

- Это на вас в эндоскоп смотреть надо! – в сердцах выкрикнул Сашка, – Гонококки несчастные!

Смех оборвался.

- Ну, ты… – сказал Фазан, засучивая рукава, однако Фисой снова остановил его.

- Ладно, – сказал он, подняв вверх указательный палец, – и за оскорбление должностных лиц при исполнении.

Тут снаружи донесся рев огромной толпы.

- О! – Воскликнул Фисой. – Пиплы собрались, пора начинать.

И, повернувшись к своим адъютантам, приказал:

- А ну-ка, микрофоны проверьте, быстренько!

Фазан и Мутный бросились в потайную дверь, откуда, вероятно, был выход и на балкон.

Через пару минут донеслось многократное усиленное:

- Ра-сра-сра-сра…

Потом послышалась какая-то возня и над Свалкой раскатилось торжествующее:

- О-оп-паньки!!!

- Ва-ау!!! – Взвыла толпа панков собравшаяся перед резиденцией Фисоя Гнулебина, на главной площади Гаражей.

Сам президент Свалки, повернувшись к своим пленникам, сделал приглашающий жест рукой в сторону двери ведущей на балкон и сказал:

- Итак, прошу. Бежать не советую – хуже будет. Охрана у меня из байкеров. Разорвут-с.

Когда все они вышли на балкон, то стало ясно, что по здешним понятиям уже поздний вечер – Собор Праведных Душ был еле виден, и лишь одна Луна освещала Свалку. Да и Луна ли это была? Какой-то стремный блин зловещего цвета, в котором физиономии собравшихся панков тоже напоминали дурно испеченные блины – черты лиц есть, а самих лиц нету. И все к тому же в беспросветных очках.

- Хай, пиплы! – Рявкнул Фисой в микрофон и некоторое время слушал приветственные возгласы, очень довольный.

- Хаудуюденьки булы! Мои дорогие рокеры, хакеры, факеры, квакеры и клоакеры! – Начал он свое приветственное слово.

- Го-го-го! – Ответила толпа. – И тебе туда же!

- Вы представить себе не можете, – продолжал Фисой наслаждаясь восторгами толпы, – как я рад видеть ваши гнусные рыла…

- Вау! Можем, можем! – Завопили панки. – Такая же фигня!

- Разрешите мне поздравить вас с праздником Великого Кайфа и пожелать вам как следует повеселиться!

- Фисой! – послышался громкий рык из-под балкона. – Прикажи, чтоб чувихи сегодня всем давали!

Толпа заржала и зареготала. Фисой перегнулся через перила, чтобы получше разглядеть кричавшего.

- Это что тут у нас за сексуальный революционер выискался! – громогласно спросил он. – А-а, это ты, Долли, зачем же тебе чувихи? Чуваков уже мало?

Раздался гогот, визг, вой, улюлюканье совсем уж немыслимые. Показалось даже, что балкон затрясся, готовый рухнуть, а вот что стекла задребезжали, это уже не показалось. Где-то затопали и заорали нечеловеческими голосами: «Поддай слеганёчку, поддай слеганьку!»

Сашка повернулся к Шейде и вполголоса прошептал:

- Пандемониум.

-  Что? – Спросила она.

Было видно, что Шейда здорово напугана размахом происходящего. Очевидно, что, живя у себя в тихой общаге она ни разу не была на празднике Великого Кайфа и редко посещала Гаражи.

- «…Там где двое соберутся во имя Мое, там Я буду между ними…» – процитировал Сашка и от себя продолжил, – следуя же диалектике можно предположить, что где соберутся Бога незнающие – там будет бес. Вот как здесь и сейчас.

Шейда слабо улыбнулась, так ничего и не поняв.

- Ты, главное, не бойся, – сказал Сашка, желая ее подбодрить, – словчим чего-нибудь.

- Любезнейший, – снова услышал Сашка голос Немо, – я в совершенном отчаянии…

- Что такое? – спросил Сашка.

- Я пришел к выводу, что ничем кроме совета я вам помочь не могу. Но мне не хочется быть дураком вдвойне… и совет мой некорректный!

- Дурак втройне, кто не даст нужного совета в нужную минуту. – Сказал Сашка.

- Но это неправильный совет! – В голосе Немо послышалось неподдельное горе.

- Разберемся.

- Нет! Нет, я не могу! – Воскликнул Немо удаляясь.

Фисой Гнулебин продолжал орать в микрофон, размахивая руками:

- … Так что, пиплы вы мои дорогие, гуляйте на здоровье! Объявляется праздничная халява! Угощайтесь, за все плачу я, то есть – никто! Ха-ха! Еще раз с праздничком! Желаю вам словить сегодня вечный Кайф! Вау! Пока!!!

Свора панков обрадовано заблеяла и рванулась, было на поиски халявного пива, но тут Мутный что-то шепнул на ухо Фисою и тот быстро вернувшись к микрофону, снова заорал:

- Пиплы, тпру! Чуть не забыл!

Пиплы остановились и заинтересованно прислушались.

- Вот, – страдальческим голосом сказал Фисой, выкинув руку в сторону пленников, которых адъютанты вытолкнули из тени на свет Луны и мотоциклетных фар, – Вот стоят они, нарушители спокойствия нашей родной, милой Свалки! Эти стрднжерз виновны в огромном количестве преступлений, главное из которых вот; пользуясь внешним сходством, – Фисой ткнул пальцем в Сашку, – эти заговорщики хотели подменить меня… Меня! – Рыдающе выкрикнул он. – И моим именем и авторитетом лишить вас, пиплы вы мои дорогие, всех удовольствий и праздников. А также пива. Это, видите ли, искажает природу человека!

Толпа негодующе взревела, а из под балкона послышался восхищенный пьяный выкрик:

- Как ты классно, Фисой, излагаешь! Только не понятно ни хрена!..

- Остальные их преступления я перечислять не буду, – продолжил Фисой, – потому что у меня нет на это желания, а у вас времени. Обвинительное заключение Мутный сейчас набросает, а завтра мы его опубликуем в секретном меморандуме. Но приговорчик нужен уже сейчас. Так что давайте, проведем по этому вопросу референдум, да побыстрее, а то выпить охота, сил нет!

- В реку их! В Воблеа! На тот свет! – Закричали панки, – А мы полюбуемся!

Фисой пару минут слушал, потом сказал:

- Понял. Но какие вы все-таки жестокие, май пипл. Давайте сделаем так: эту – он показал на Шейду – на цепь и кондуктором в трамвай; этих – указательный перст переместился на Васю с Гуляшом – прописать и в Помоище, а этого, так уж и быть кинем в реку! И прямо сейчас, так что не расходитесь.

Панки самым шумным образом выразили свое согласие и пленники под конвоем Фазана и Мутного вернулись в кабинет Фисоя Гнулебина. Сам предводитель панков вошел следом и, потирая руки, спросил:

- Ну-с, вы довольны?

- А как же, – сказал Сашка с неприсущим ему доселе сарказмом, – а как жа, особенно я!

- А я и не тебя спрашиваю. – Сказал Фисой и повторил, повернувшись к адъютантам, – Довольны?

- Дык. – Заулыбался Мутный.

- Тогда вперед, позаботьтесь насчет оцепления, проследите, чтобы не мешал никто, ну и там… сами знаете.

Адъютанты кивнули и выскочили вон. Снаружи донеслось:

- А ну отдайся! Ослобони проход! Отдайся, кому сказано?

- Дык, опаньки!

- Ты на кого батон крошишь? В Воблеа захотел?

- Ёлы-палы?

Фазан встал перед Сашкой и глумливо спросил:

- Что, пощады просить будешь?

Сашка так на него посмотре-ел, затем молча показал ему растопыренную правую ладонь и стал поочередно загибать на ней пальцы, начиная с большого. Когда получился кукиш, он сунул его в морду Фисою, отчего тот отшатнулся.

- Ну ты, блин, – сказал он покраснев от злости, – что за аргументы в благородном споре?

За спиной у Сашки вдруг вскрикнула Шейда:

- Так вот что это значит!

Сашка опустил фигу и повернулся к ней. Шейда глядела на него отчаянными глазами.

- Вот что это значит, – шептала она, – «покажут первому, как четверо держать пятого…»

Сашка удивленно посмотрел на свою руку, все еще сложенную кукишем. «Ну да, – подумал он, – четыре пальца держат пятый».

- Ну и что? – спросил он вслух.

- Это никакая не дорога! – Крикнула Шейда и залилась горькими слезами. – Вы обманщики!

Тут гнусно захохотал Фисой Гнулебин, чего-то понявший, заскулил Гуляш, перебирая лапами на одном месте, а Вася-Лопушок кинулся успокаивать Шейду.

- Ты перестань, – бормотал он, – мы не обманщики, Сашка еще чего-нибудь придумает, вот увидишь!

Тут снова откуда-то приструился Немо и тихо произнес:

- Прошу прощения, любезнейший, но это опять я…

- Очень вовремя. – Процедил Сашка сквозь зубы.

- Еще раз прошу прощения, – сказал Немо, – но эта твоя Шейда, дура набитая и ничего боле…

Тут мерцающее облачко окутало Сашкину голову и горячечный шепот Немо, зазвучал прямо в ухе:

- Отшельник Кассатий не был таким дураком, чтобы сообщать подлым панкам сведения, составляющие важную тайну, не государственную даже, а мироздания. Он заметил, что Воблеа успокаивается после того, как туда кого-нибудь кинут, и в течение двух-трех часов через нее можно переправиться, хоть вплавь. Но ему надо было это проверить, и он бросился в Воблеа сам, открыв этим, путь двоим своим ученикам.

- Это и есть твой совет? – Тихо спросил Сашка.

- Да. – Горько ответил Немо и еще горше добавил: – совершенно не представляю себе, как он может вам помочь. Разве что пожертвовать кем-нибудь? А?

- Придумаем что-нибудь, – Сказал Сашка.

- Придумай, дорогой, – вздохнул Немо, – придумай, а то, вишь ли, у меня и думать-то нечем.

Он немного померцал и встревожено поинтересовался:

- Я надеюсь, что ты не позволишь безропотно бросить тебя в реку, чтобы спасти эту дуру?..

Сашка оглянулся на всхлипывающую Шейду и сказал:

- Не позволю. Но и обмануть ее себе тоже не позволю.

Немо недоверчиво хмыкнул.

- Ну, я пошел, – сказал он, – если что, я неподалеку…

- Стой-ка, – спохватился Сашка, а как вышло, что об этом никто не знает?

- А что такого, – сказал Немо, – большинству вишь ли это не нужно; им и так хорошо. А тем, кому это надо, настолько ненаблюдательны, что я прям не знаю…

- Так, так. – сказал Сашка задумчиво. Ла-адно.

- С кем ты это балакаешь? – Спросил его Фисой. – Тихо сам с собою?..

Сашка посмотрел на него и грустно сказал:

- Не пойму, зачем тебе вся эта комедия? Не угодны – так выгнал бы куда-нибудь за пределы, а не губил

- У нас пределы вот: Обрыв и Воблеа. Только на Обрыв не закинешь, а в реку – милости просим.

- … Все равно, – сказал Сашка, – ну что ты с этого будешь иметь?

- Спокойствие и порядок в государстве. – Ответил Фисой. – Стабильность. То есть завтра будет так хреново, как и сегодня. Понял?

- Что ж тут непонятного? Только вот это разве спокойствие?

Сашка махнул рукой в сторону окна, из-за которого доносился рев обдолбанной толпы.

- Представляю, какой здесь будет «порядок» через несколько часов.

- Что ты понимаешь в спокойствии и порядке! – Зло сказал Фисой Гнулебин.

- Да уж представь себе, – сказал Сашка, – что-то понимаю. И это совсем не то, что ты себе думаешь!

- Ну так объясни, – насмешливо сказал Фисой, – или покажи дорогу.

Фисой снова гадко захихикал

- Ну покажи, покажи! А мы посмотрим!

Сашка помолчал, размышляя, потом сказал:

- А зачем мне ее показывать, если она сама откроется; каждому в свое время и каждому своя. Потому что люди сюда приходят на срок, для осознания и покаяния и лишь только он исполняется, они уходят. Одни уходят незаметно, уход же других становится легендой в назидание остальным. И не дергайся ты, нет тут никакой угрозы для твоей любимой стабильности, ибо на смену раскаянным придут другие подлые. Но не это главное… – Сашка сделал шаг вперед и поднял руку, – Это обычная практика преступления и наказания и относится она к людям, которые грешили более по нужде, чем по убеждениям. Но для таких как ты, преступающих вечно и наказание будет вечным! – Пророческий Сашкин голос стал гневным, и указательный палец его воткнулся в грудь Фисою. – Поэтому: когда другие будут приходить и уходить, твоя Дорога не откроется никогда!..

- Больно надо. – смущенно сказал Фисой и сняв беспросветные очки стал протирать их, неловко усмехаясь.

Из-за потайной двери послышались быстрые шаги по лестнице, и голос Фазана радостно возвестил:

- Готово шеф!

Адъютанты ввалились в кабинет и, растерянно остановились на пороге, разглядывая двух Фисоев, один из которых обличал другого.

Тут неожиданно Гуляш оттолкнул Сашку в сторону, прыгнул на Фисоя и, обхватив его передними лапами за шею, а задними за талию, завыл:

-Са-ашка-а-а! Санила-а, прости нас, таких сяких, немазаных! Прощай и прикажи долго жи-и-ть!!!

Адъютанты очнулись, подскочили к Фисою, аккуратно отцепили Гуляша и отшвырнули его вон.

- Мы тебя не забудем! – Скулил Гуляш уже в углу, досланный туда молодецким пенделем.

- Прощай, Сашка-а! – Фальшиво заныли Вася с Шейдой, тоже оценившие ситуацию.

Обомлевший Фисой от изумления потерял дар речи, когда Фазан и Мутный, подхватив его под руки, повлекли к выходу. Попробовав рыпнуться, он был повален на пол деловитой оплеухой и за руки за ноги вытащен за дверь. Сперва было слышно, как он головой считает ступеньки, потом все стихло.

- Ничего себе. – Сказала Шейда. – Здорово!

Вася-Лопушок быстро огляделся по сторонам.

- Валим отсюда скорее! – Сказал он. – Пока не разобрались.

Тут снаружи донесся истошный вопль, у Фисоя прорезался голос и Сашка, презрев Васин совет валить, бросился на балкон. Остальным пришлось последовать за ним. Над главной площадью Гаражей почему-то висела тишина. Пиплы безмолвствовали.

По проходу, устроенному в толпе полицейскими нарядами, которые, взявшись  за руки, теснили панков в разные стороны, Фазан и Мутный тащили своего шефа, раскорячив его словно лягуху. Фисой бился в их руках, нечленораздельно кричал и плакал, вот т-такими слезами, совсем недостойно. Пиплы продолжали безмолствовать.

Вдруг Сашка понял, что, конечно же, они видят не Фисоя, своего, Гнулебина, а его, Сашку и тут же, каким-то таинственным, необъяснимым, но вполне отчетливым внутренним взором, увидел он в толпе подлых панков недавних своих слушателей; Беду, с остановившимися слезами в огромных испуганных глазах, весельчаков и балагуров Кучера с Барином, только не веселых, как давеча, а понурившихся будто старые пони, плачущее Чувырло, переодетое для маскировки в симпл-пипл, унылого Дядю Стёбу, согнувшегося словно старый гвоздь со сплющенной шляпкой… Видел их Сашка всех сразу, хоть и были они в разных концах толпы, видел и понимал, что объединяет их сейчас одно чувство, вернее смесь чувств: жалости, недоумения, брезгливости, презрения, наконец. И они были правы – человек, певший им такие прекрасные песни о Надежде, обязан вести себя перед лицом смерти более достойно. Мужественно. А тут…

Мысль о презрении к нему, о том, что он в их глазах потерял лицо и, тем самым ввел в еще больший соблазн, ожгла Сашку, как удар хлыста. Он еще успел подумать о том, что через несколько минут все разъяснится, но мысль о нескольких минутах позора была просто невыносима…

- Сашка, не делай этого! – Простонал где-то Немо. – Я не прощу себе!..

Но тот не внял голосу разума, вскинул руки вверх и закричал:

- Э-эй! Стойте!

Все оборотили свои взгляды на балкон, и по толпе пронесся негромкий ропот, тут же стихший. Фазан и Мутный остановились и, подобострастно глядя на Сашку, стали ожидать новых указаний.

- Вы кого схватили, болваны? – Крикнул им Сашка, – Вы шефа своего схватили!

Фазан и Мутный от неожиданности выронили свою ношу и, раскрыв от удивления рты, стали пялиться то на балкон, то на человека, копошившегося у их ног.

- Ой, шеф! – Трусливо заулыбался Фазан, когда заплаканный Фисой поднялся на ноги.

- Это вы-и? – Успел еще спросить он и тут же пал поверженный наземь хар-рошим апперкотом с правой.

- Опаньки! – прокомментировал падение коллеги Мутный и рухнул сам.

Фисой стал пинать своих адъютантов, приводя в чувство.

- Идиоты! Подонки! Бастарды! Ботаны гуммозные! – приговаривал он, шмыгая носом. Ни о какой потере лица ему и не думалось. – А ну подъем! Вон он на балконе! Догнать, схватить, скрутить!

- Не надо! – крикнул Сашка. – Я иду…

Он медленно спустился по гулкой лестнице и твердо зашагал сквозь строй. Пиплы продолжали безмолвствовать. Подойдя к Фисою, рядом с которым возились в грязи и мусоре нокаутированные адъютанты, Сашка остановился и спросил:

- Имею ли я право на последнее желание?

Фисой пожал плечами и сказал:

- Почему нет? Йес ытыз!

- Хорошо. Пусть кто хочет, идет за мной.

Сашка прошел сквозь него и двинулся дальше по загаженному пляжу к черной реке, в которую уходил с берега ржавый понтон сделанный из железных бочек устланный сгнившими досками.

Сашка шел медленно и, не оборачиваясь, зная, что за ним идут его друзья. Идут испуганно, прижавшись, друг к другу и каждый шаг дается им с огромным трудом, но они идут все равно; верующие и неверующие, боящиеся любить открыто, только-только обретшие свою надежду… они шли сквозь настороженное народное молчание, сквозь ожидание: пусть свершится чудо, сколько ж можно ж без чуда, пусть не будет так как было прежде…

Где-то сзади хорохорился Фисой.

- Давайте, давайте, – бухтел он, – валите! Нам больше достанется!..

Сашка подошел к понтону и остановился. Дождавшись, когда подойдут остальные, он улыбнулся и сказал:

- Вот и всё. Давайте прощаться.

Зареванная Шейда бухнулась перед ним на колени и, обхватив Сашкины ноги застыла. Сашка вздохнул, провел ей ладонью по растрепанным волосам и, мягко высвободившись, взошел на понтон.

- Немо, ты где? – Крикнул он.

- Здесь я. – Откликнулось приведение.

- Объяснишь Ваське, что надо делать… После того как…

- Вот этого я и боялся, – заныл Немо, – единственный достойный человек… неужели нельзя по-другому?

Сашка не ответил.

- Ладно, – сдался Немо, – где твой Васька?

- Не надо мне ничего объяснять, – сказал Вася-Лопушок, подходя к Сашке, – я и так все понял. Он посмотрел в глаза своему старшему другу и робко спросил: – Может лучше я?

Сашка не успел ответить; распихав понурившихся панков, на понтон вылез Мутный и, запыхаясь, сказал:

- Дык, елы-палы, может лучше я?

Все засмеялись, восхищенные грамотно построенной фразой. Мутный обернулся и пояснил:

- Надоело быть у Фисоя на побегушках. Уж лучше в реку. Дык что, я в легкую – опаньки и елы-палы…

- Сашка спросил его:

- А ты Песню слышишь?

Мутный огорченно помотал головой.

- А ты? – Обратился Сашка к Васе.

- Нет, не слышу. А что за Песня?

Сашка не ответил, он уже плохо слышал окружающих, весь находясь во власти странной Песни, состоящей всего из нескольких слов и незатейливого мотива, исполняемой где-то в небесах ангельским хором. Он повернулся и уверенно зашагал по скрипучему понтону. Подойдя к самому краю, Сашка помедлил пару секунд, потом осторожно встал на темную воду, и не спеша, двинулся в белую муть тумана разлившегося над черной рекой…

Однако с берега все увиделось совсем не так. С берега увиделся опустевший вдруг понтон и черная в осколках Луны река, так и оставшаяся неподвижной. И еще увиделось непонятное такое сияние, случившиеся в этом месте, впрочем, совсем незаметное через беспросветные очки…

На берегу великой реки сидел Сашка и, держа на коленях гусли, что-то бездумно наигрывал. Была светлая июньская ночь, а точнее та ее часть, когда ночные уже отпели, а утренние еще не проснулись. Подобием этой великой реки плыла над миром тишина, такая же непостижимая. В ней растворялись все звуки присущие этому часу, но не навсегда, при желании и соответствующем умении можно было извлечь на поверхность снова и снова, тихое сопение Васи-Лопушка, крепко спящего в теплой траве, храп безмятежного Гуляша, тягучие и сладкие, словно мед, звуки гуслей, неторопливое бормотание волн на непонятном языке о чем то, скорее всего несущественном.

Шейда и ее странные друзья давно уже ушли из Сашкиного сознания и, можно было бы лечь отдохнуть, однако он продолжал сидеть, положив для себя обязательно дождаться первого луча солнца. Но солнце свою цену знало очень хорошо, отчего и не торопилось. А Сашка и не расстраивался, ждать было не менее приятно, чем греться в лучах свершившегося. Ожидание тоже дается не зря. По сути дела это промежуток между тем, что было и тем, что будет, и он должен быть заполнен чем-то более серьезным, чем суетливая ходьба из угла в угол и частое поглядывание на часы. Сашка в ожидании своем думал. О чем? Да о многом. К примеру, о воде. О воде в любом ее виде, в реки ли, в дожде, в роднике, она всегда остается одной и той же – чистой, прозрачной, с неуловимым вкусом. Живой. Несмотря на то, что формула ее знакома каждому, в ней есть нечто непознанное – таинственное и благодатное, то, что ускользает от понимания и при любом, самом точном химическом анализе, остается за пределами человеческих знаний о мире…

Сашка вспоминал, как когда-то давно, он торопился на встречу с незнакомыми друзьями. Трудна и далека была эта дорога: через раскаленные города, неуловимых от дрожащего воздуха очертаний, через сгнившие болота, утыканные деревами без коры и листьев, через ослепшие от соленого пота пустыни… И все дорогу Сашка гордился покоренными трудностями, думал, что перенесенные страдания будут адекватны радости от встречи, и втайне мечтал: сперва о том, как они выпьют холодного вина, а потом будут петь и разговаривать о главном, затем он мечтал просто о вине или пиве без разговоров и песен, а после Сашка мечтал только об одном глотке чистой воды. И выйдя, наконец, на поляну, где собрались его незнакомые друзья, он встал на колени перед родником и пил, пил, пил, и все никак не мог насытиться. Слыша вокруг такие долгожданные песни и разговоры о том самом, что когда-то казалось главным, Сашка ясно понял истинную их цену, которая была совершенно несопоставима с ценой воды бьющей ключом из-под земли просто так, задаром. И так всегда, большинство слов и деяний человеческих теряют всякий смысл и цену, когда вырастает цена простой воды… А еще Сашка в ожидании своем думал о том Бытие, что дает воде эту живую и благодатную силу, и через нее сообщает всему сущему знание о Себе…

Наконец взошло солнце. Едва оно осветило берег, на котором отдыхали наши странники, как проснулся Гуляш. Несколько времени он зевал, тупо пялясь на разбудившее его светило, потом стал яростно чесаться. Приведя себя, таким образом, в соответствие начавшемуся утру, он потрогал лапой Васю-Лопушка за плечо. Когда тот замычал и, повернувшись на спину, открыл глаза, Гуляш громко крикнул ему в самое ухо:

- Дети, в школу собирайтесь, шантеклер пропел давно!

Вася-Лопушок подскочил и стал оглядываться, тараща безумные глаза, в которых таяли осколки недавнего сна.

- А? Что? Какой шантеклер? – Забормотал он.

- Утро уже. – Приветливо сказал Сашка, грызя травинку.

- А-а, спасибо маэстро.

Вася подошел к реке и, встав на карачки, сунул голову в воду, вынырнув же оттуда, он стал фыркать и тереть глаза.

- Сашка, – позвал он плескаясь и, булькая, – тут мне сегодня такой сон страшный приснился…

- Я знаю, – отозвался Сашка.

- Чего ты знаешь? Сон, говорю, страшный приснился! Будто потерял я свою дудку и никак найти не могу.

- Ерунда это все, – сказал Сашка, – самый страшный сон это тот, что наяву.

- Как это?

- Да так. А чтоб дудка не терялась, не разбрасывай вещи, где попало. – Сказал Сашка, пиная Васин мешок, барахло из которого валялось в радиусе пяти метров.

- Это точно, – подтвердил Гуляш, садясь рядом с Сашкой, – я же ему давеча говорил: взял, попользовался, положь на место.

- Молчи, молчи, – бормотал Вася-Лопушок, собирая барахло в сумку, – ты еще меня учить будешь.

- Слушай, Сашка, – сказал Гуляш, – ты может, расскажешь, наконец, что у тебя за спецзадание?

- Зачем тебе? – сказал Сашка. – Мы и так его уже выполняем.

- Мы?

- Ну.

- Ну и как, успешно? – Спросил пес, ставши сразу подтянутым и солидным

- Так себе. – Вздохнул Сашка.

А над рекой медленно поднималось солнце. Яркое-яркое, оно наполняло мир радостью, подобной только что написанной песне, которую хочется петь, петь и петь, чтобы разделить эту радость с каждым встречным.

- Всё, – сказал Сашка вставая. – Вперед! Нас ждут великие дела!

- Это хорошо. – Произнес Гуляш и, когда на него посмотрели, пояснил, – за великие дела платят тебе, а за великий кайф платишь сам и дорого…

- Хорошо излагает собака! – Весело сказал Сашка Васе, – Учись!

- Ага! – Согласился Вася-Лопушок, – Только давай сперва научи меня той Песне…

- Какой?

- Ну вот, что последнюю ты пел:… э-э… не помню…

- Ладно, – сказал Сашка, – научу.

Он закинул на плечо чехол с гуслями и вдруг увидел на песке пляжа несколько одноразовых стаканчиков. С яростью, удивившей его самого, он стал затаптывать их в податливую землю.

- Ты чего это? – Осторожно спросил Вася-Лопушок.

- Так начинается Свалка! – Пыхтя, сказал Сашка, – а эту историю мы уже слышали…

Глава шестая.

Ни одно великое дело не делается без

отказа от другого великого дела.

Каретный Шура.

Листопад еще не начинался, а лето, по Сашкиным расчетам уже давно закончилось. Впрочем, прошедшее лето и не было удушливо-жарким, чтоб составить контраст прохладной осени, однако не было оно и дождливо-холодным, так что наши странствующие музыканты могли ночевать, где придется и как придется, что они и делали, едва заслышав крик птицы Ёказдыбарой. Вот как сейчас. Кстати, для Сашки окружающий мiръ был уже давно не нов; много уже Сашка знал о законах его и обитателях, поэтому пустых вопросов больше не задавал и, как только услышал Ёказдыбароя, то бросил под ноги чехол с гуслями с плеч рюкзак с пожитками и съестными припасами, купленными в каком-то подозрительном ларьке на Пристани, прельстившем странников дешевизной своих товаров. Стремление к дешевым продуктам многим уже стоило здоровья, но никого еще ничему не научило, да и что поделать ежели средства не позволяют? Но наши-то странники в этот раз могли бы и не жаться, ибо ехали они с ярмарки в Нижнем, где благодаря своей натужной трезвости и незамысловатому репертуару были нарасхват среди купцов и широко гуляющих помещиков. Так что деньги у музыкантов были немалые, отовариться же в дешевом ларьке заставила их привычка к сиротским обедам и скупость (точнее жадность) Гуляша, благоприобретенная им еще в щенячьем возрасте, когда каждую кость приходилось прятать от конкурентов.

Сошли путешественники с бурлахода, на котором ехали из Нижнего, в шестом часу пополудни, пока отоварились, то, се, пока брели нога за ногу по дороге, ведущей в Китеж, настал вечер. Они, конечно, могли бы и успеть дойти до какой-нибудь окраинной харчевни, если бы немного поторопились, да только лень было им торопиться. Да и незачем. Просто им понравился вид города, когда они проплывали мимо, вот и решили побывать в нем, полюбоваться вблизи на поразившие их церкви и дворцы. Правда, полугрузовой бурлаход, на котором они плыли, в порту Китежа не остановился, он проследовал далее до товарной станции, а уж оттуда пехом до города с десяток верст. Можно было конечно преодолеть их на попутной телеге, но опять же – платить…

Итак, Сашка стащил с плеч рюкзак и сев в траву начал выкладывать съестные припасы. Вася-Лопушок пристроился рядом и, достав из сумки ножик, стал нарезать колбасу и хлеб. Гуляш же, бросив свой котелок-барабан, принялся таскать хворост для ночного костерка, впрочем, не удаляясь слишком далеко и не утруждая себя слишком толстыми сучьями. Он даже напевать начал:

… Ой, ты палуба – палуба

ты меня раскачай

ты меня моя палуба

разогни об причал…

Сашка достал спички и попросил:

- Гуляш, заткнись, пожалуйста!

- Да-да, – подхватил Вася-Лопушок, – мне эта песня еще на бурлаходе во как надоела.

- Простите, мужики, – откликнулся Гуляш, – привязалась окаянная мелодия.

Все засмеялись. Эту песню, капитан бурлахода заказывал раз по десять на дню, а дней было целая неделя. Так что если путешествие продлилось хотя бы на день дольше, то на корабле случился бы бунт и, на девятый день судно бы шло под пиратским флагом грабить прогулочные пароходы и, очень жестоко новоиспеченные пираты обращались бы с теми кораблями, с борта которых слышалась подобная музыка. Ну, а наши странники, тем временем повторяли бы подвиг Садко.

Разведя костер, странники вяло пожевали бутерброды и, запив их бутылочным квасом, некоторое время икали лежа вокруг огня.

- Рановато еще спать. – Сказал Вася-Лопушок и предложил: – Давайте порепетируем, что ли.

Гуляш с готовностью запел:

… Пора по пиву, по пиву,

по пиву пора…

Сашка нашарил котелок и запустил им в неугомонного пса, ибо эта песня чуть не свела их с ума еще на ярмарке в Нижнем. Раздался гул, свидетельствующий о хорошем попадании.

- Мужики, я же пошутил! – Заныл Гуляш.

- Шутки у тебя… – с отвращением сказал Сашка и, севши прямо, подтянул к себе гусли.

- Чего ты, Васек, хотел репетировать? – спросил он, возя по струнам пальцем.

- Я тут песенку новую придумал, – смущенно сказал Вася-Лопушок, – давно уже, все случая спеть не было.

- А-а, ну давай, давай! – Сашка перестал терзать струны и обратился в слух.

Вася-Лопушок прокашлялся и тихо запел:

Костерок мой догорел, догорел,

А сердечко не согрел, не согрел.

Я дровишек наберу, наберу,

Да костерчик разведу, разведу.

Раз не греешь, посвети, посвети,

Не видать в лесу дороги-пути,

А посветишь, побреду, побреду,

И жар Птицу может быть, я найду.

Сашка, как и положено хорошему музыканту, с первого куплета запомнил симпатичный мотивчик и стал, также тихонько, подыгрывать Васе на гуслях.

А моя Жар Птица в клетке сидит,

На меня она печально глядит,

Поломаю я замок золотой,

И возьму ее с собою домой

На полянку мы придем к шалашу,

Погостить ее, чуток попрошу,

А жар Птица и не птица, гляди,

А девица лет семнадцати.

Гуляш подтянул к себе барабан и начал тихонько подстукивать незатейливый ритм.

Губки алые и в руку коса,

Гибкий стан, да голубые глаза,

На меня она с улыбкой глядит

Да такие мне слова говорит:

- Обманул меня разбойник лесной,

Захотел, чтоб ему стала женой,

А за то, что ты меня выручил,

Поклонюсь тебе до самой земли.

Разыгралось трио, и полилась песенка, как ручей:

В котелок налью воды ключевой,

Заварю из трав напиток хмельной.

Буду с девицею пить-пировать,

Буду деву обнимать-целовать.

Над поляной вьется сизый дымок,

Песню тихую поет ветерок.

Костерок мой догорел, догорел.

Поцелуй девицы сердце согрел.

А когда наступит утро-заря,

Улетишь ты за леса, за поля,

Улетишь туда, где берег морской,

Пальмы, солнце и песок золотой.

Ну а я опять останусь один,

Лишь печаль-тоска гнездится в груди,

Лишь помятый котелок, котелок,

Да погасший костерок…

…да погасший костерок…

… Вася-Лопушок отложил в сторону дудку, на которой сыграл концовку песни и скромно потупился в ожидании похвал.

- Здорово, Васька! – воскликнул Гуляш и выбил на барабане тушь. – Ну вот здорово и все тут! Это будет хит сезона, а то и трех сезонов!

Сашка же с похвалами не торопился. Он продолжал мурлыкать под нос понравившуюся мелодию, подыгрывая себе на гуслях. Вася-Лопушок терпеливо ждал.

- Ну что тут сказать?.. – промолвил, наконец, Сашка. – Неплохо, неплохо…

- Но… – подсказал Вася-Лопушок.

- Что но? – не понял Сашка, – Я говорю: вполне, вполне…

- Только… – снова подсказал Вася-Лопушок.

Сашка засмеялся:

- Да что хоть ты, – сказал он, – думаешь, опять критиковать начну?

Вася-Лопушок пожал плечами.

- Не буду, – успокоил его Сашка. – Здоровская песенка. Действительно хит. Очень, очень жизненно…

Сашка помолчал.

- … А ведь это и есть судьба барда, – заговорил он снова, – короткие встречи, быстрые расставания и долгая, долгая грусть… Ты, Васька, сам, наверное, не зная того, уцепил самое главное; как там у тебя: … а я опять останусь один, лишь тоска гнездится в груди. – Сашка повесил голову и загрустил. – Счастливый и благополучный не напишет никогда такой хорошей песни…

- Это почему же? – удивился Вася-Лопушок. – Я разве несчастный?

- Это ты у меня спрашиваешь? – Сашка поднял голову и посмотрел на друга.

Вася снова пожал плечами и удивился еще раз.

- Ты хочешь сказать, – продолжил Сашка, – что такое настроение ты не переживал?

- Ну, в некотором смысле, переживал, – ответил Вася-Лопушок, – и встречу переживал и разлуку, но не до такой же степени, чтоб всю жизнь грустить.

- А ты всей жизни-то еще и не прожил, что ж ты зарекаешься?

- Ну все равно, – не согласился Вася-Лопушок, – все равно, из-за одной девки, всю жизнь  убиваться – слуга покорный! Я ведь эту песню придумал, так сказать, в традиции: грустная – значит разлука навсегда, веселая – стало быть, встреча на всю жизнь. И потом, какая разница было это у меня или не было? Раз хорошая песня получилась, а это ты сам сказал, то, значит, переживал по-настоящему, а это значит, что и было по-настоящему. Правда?

- Правда, – согласился Сашка и еще раз подтвердил: – Хорошая песенка!

Вася-Лопушок кинул в почти погасший костерок охапку хвороста, отчего тот, ярко вспыхнув, высветил вещи, разбросанные вокруг, и Гуляша на той стороне лупающего глазами.

- А ты чего молчишь? – спросил его Сашка.

- А что я скажу? – живо откликнулся пес, – разве что, поэт должен любить: либо сразу всех женщин, либо только одну.

- Либо не одной. – серьезно продолжил Сашка и далее глумливо: – Только вот, что ты подразумеваешь под словом «любить»?

Гуляш собрался, было ответить, и открыл уже пасть, но Вася-Лопушок торопливо его перебил:

- Это что же, Сашка, получается? Это ж получается, что только несчастная любовь и есть судьба поэта?

- Конечно. – согласился Сашка. – А как же?

- Но почему?! – изумился Вася-Лопушок. – И зачем?

Сашка почесал затылок:

- Не знаю, – сказал он, тоже, вдруг, удивившись, – хотя можно предположить, что если придумывание хороших песенок требует отдачи без остатка, то и женщина требует для себя все и даже сверх. Помните, я вам про старуху и корыто рассказывал?..

Вася-Лопушок и Гуляш покивали.

- … Ну вот, и тут то же самое. Конечно, женщина никогда так вслух не скажет: мол, или я, или стихи, она даже и не думает так, но поступки женщины всегда красноречивее ее самой. Так что, Васек, если соберешься жениться, то знай, что выбор будет труден весьма.

- Ну нет! – возмутился Вася-Лопушок. – Тут, Сашка, ты того, загнул! Все-таки женщины разные есть…

- Женщины, Васька, одинаковы. – лениво возразил Сашка. – Разные они могут быть по облику, по социальному положению и по образу действий. В главном же – одинаковы. Даже, я бы сказал, утомительно одинаковы. И если ты этого до сих пор не понял, то в дальнейшей жизни тебе придется нелегко.

- Но как же так? – продолжал недоумевать Вася-Лопушок, – ведь не будешь ты возражать, что любовь к женщине и есть движущая сила поэта?

- Буду, – откликнулся Сашка. – Любовь к женщине движущая сила не поэта, а стихоплета. Движущая сила поэта – любовь к людям.

- Вон даже как! – пробормотал Вася-Лопушок и задумался.

- Вот и я говорю, – подал голос Гуляш, – это я еще щенком был: жил тогда у одних на цепи, и вот придет хозяин домой пьянющий, да злой и давай выспрашивать: кто в его отсутствие к его бабе ходит. Потом как двинет сапогом в бок, и движешься, движешься, и сразу понимаешь, как сильно он ее любит. Затем баба добавит и снова…

Друзья с недоумением посмотрели на пса, и тот смолк.

- А что ты, собственно, возмущаешься, – обратился Сашка к своему другу, – ты, что опять жениться надумал?

- Да нет, – подскочил Вася-Лопушок, – Хотя-а…

- Да ла-адно! – развеселился вдруг Сашка. – То-то ты на ярмарке все за танцовщицами из Луна-парка бегал!

- А сам-то! – тоже засмеялся Вася-Лопушок.

- А чего я? – пожал плечами Сашка. – Я однолюб. – грустно добавил он.

Тут Вася заявил, что себя таковым он назвать не может, а Гуляш сказал, что если дело касается колбасы, то однолюбом быть невозможно. Друзья попеняли псу за приземленность мыслей и разговорились о перспективах: в частности – стоит ли приглашать в свой ансамбль пилончель, и какие еще области не охвачены их творчеством. Тут требовалась подсказка человека, знающего, поэтому сообща друзья решили: так как от сэра Бонифация вестей до сих пор не поступало, то вот они сходят в Китеж, полюбуются на местные достопримечательности и двинут на Лукоморье к Маяку. Гуляш пообещал показать короткую дорогу. К этому заявление Вася с Сашкой отнеслись несколько настороженно, но вслух высказывать свои сомнения не стали. Далее все начали зевать и тереть глаза. Наконец Гуляш, хрустнув челюстями, предложил:

- Мужики, а давайте на сон грядущий споем новую  песенку, для закрепления, значит, материала.

Мужики охотно согласились и, зевнув по последнему разу, взяли на изготовку свои инструменты.

И снова зазвучала над лесом тихая песня, и снова примолкли ночные птахи, и ветер заслушался, остановивши свой неудержимый полет, и звезды вдруг превратились из ярких точек в колючие шарики, будто пытались сморгнуть слезы и никак не могли этого сделать… и тихо-тихо догорал костерок, исходя белым дымом, вплетающимся нарядными лентами в чутко застывшие кроны деревьев…

Осень хоть и незрелая, а все же дала о себе знать утренней прохладой и зябким туманом. Кому в бок, кому в поясницу. Гуляш, непроизвольно взлягивая, бегал по дороге взад-вперед и приговаривал:

- Не-ет, ребятки! Так больше нельзя. Так можно и энурез заработать.

Ребятки хмуро озирались и, пытаясь размяться, делали некое подобие зарядки, отвратительно скрипя и щелкая разными своими частями. Время от времени они поглядывали на недалекую кромку леса, откуда должно было показаться солнце. Солнце же, почувствовав в себе нужду людей хороших, не стало жеманиться и прятаться за облаками, а поднялось разом и тут же начало греть, правда, довольно вяло. По осеннему. Но и этого нашим странникам хватило, чтобы ожить. Скоренько съевши по бутерброду с таком они почувствовали в себе прилив сил, не таких конечно, чтоб горы воротить, а в самый раз, чтоб идти по дороге, навстречу утренней заре и судьбе. Собрав разбросанные вещи и залив угли остатками кваса, они неспешно двинулись в путь. Через пару сотен метров, за поворотом, обнаружилось на обочине маленькое озерцо, почти что лужа. Тут наши странники сделали небольшую остановку, чтобы умыться и вообще привести свою внешность в божий вид. Умывшись же и причесавшись, они ощутили себя как заново родившимися и смогли, наконец, развлечь себя разговорами, соответствующими утру. Впрочем, все их утренние разговоры сводились к пересказу снов и их толкованию. Впрочем, же и снилось им, как правило, одна и та же чепуха: Сашке – мутная вода; Васе-Лопушку – провалившиеся концерты; Гуляшу – неловко сказать что, поэтому ничего нового на этот раз высказано не было, так, размяли языки.

Тем временем начался Новый Китеж. Сперва хорошей, мощеной булыжником дорогой, по сторонам которой стояли однотипные дома, двух и трехэтажные, с палисадниками и детскими площадками во дворах, потом, через пару кварталов, начались пятиэтажные хоромы, после красивый ажурный мост через овраг, за оврагом полоса лесопарка с оборудованными местами для отдыха и, наконец, Старый Китеж, так поразивший своим видом наших путешественников накануне. Точнее, самого Китежа они пока не увидели, кроме разве что нескольких разноцветных куполов с золотыми крестами, да высоченного шпиля Морского музея. Увидели пока странники высокую крепостную стену с огромными приветливо распахнутыми воротами, в проеме которых протянулся, оживленный людьми и повозками, широкий проспект, имеющий в перспективе сверкающий фонтан с золотыми статуями. Поверх стены и ворот тянулась двускатная крыша из оранжевой черепицы, поддерживаемая витыми столбиками, блестящими от свежего лака. Мимо столбиков то и дело пробегали трусцой какие-то пенсионного вида люди одетые спортивно, но без претензий на олимпийские рекорды. В основании крепостной стены было положены огромные валуны, скрепленные цементом и заботливо выкрашенные известкой, как, впрочем, и сама стена, сложенная из кирпича. Ворота, те вообще были произведением искусства, кому интересно, то в Питере в Исаакиевском Соборе почти такие же. Странники остановились у ворот и стали рассматривать литые, бронзовые картинки, стараясь угадать, какой сюжет положен в основу каждой из них; Гуляш в это время мыкался под ногами и страдал от невозможности поучаствовать в обсуждении. Вдруг он, как-то несолидно пискнул, словно ему наступили на лапу, и сдавленным голосом вякнул:

- Ребя, шухер!

Затем резво схоронился за воротиной.

Любопытство, в большинстве случаев, качество отрицательное и доставляющее своим обладателям массу хлопот. Вспомним «любопытную Варвару», которой «на базаре нос оторвали» (не совсем складно, зато поучительно). Ну, в самом деле, если предупреждают тебя о чем-то, то надо сперва меры принять, а уж потом и проявлять свою любознательность. Так ведь нет!

Заозирались наши странники и, тут же поняв в чем дело, дернулись прятаться, а уж поздно было – к воротам подходил хороший знакомый – купец Бергамотов, от которого они еле-еле отвязались на ярмарке. Уж больно возлюбил Матвей Лукич их творчество, и оттого хлебосольство его не знало границ, а так как наши друзья, после известных событий, сделались малопьющими, то купеческий чертогон был им в тягость весьма. Однако, памятуя об ответственности за прирученных, а, также пестуя в душах своих неверно понятый профессионализм, пели наши музыканты любимые песни оптового торговца быстрозамороженными фруктами, не имея мужества послать своего невольного мучителя в известные места. Случай тогда помог им смыться с ярмарки и этот же случай-подлец свел их с ним снова.

- Ба, ба, ба! – радостно закричал Бергамотов, улыбаясь до ушей и раздвинув бороду веником. – Ба! Ежики колючие! Кого я вижу!

Он хлопнул в ладоши, потом шлепнул себя по крутым окорокам и, раскинув руки, как для объятия всей Вселенной, двинулся на наших друзей.

- Вот вы где, мои дорогие! – продолжал орать Матвей Лукич, – А я, ежики колючие, как вы уехали, такую тоску обрел, ну думаю: трындец, да провались оно все! Оставил приказчика и домой рванул! А вы уж тут!

Друзья затравленно переглянулись. Тут из-за воротины появился Гуляш смекнувший, что попались и деваться некуда.

- Здравствуйте, Матвей Лукич. – Вежливо поздоровался он с купцом.

- Здравствуй, здравствуй, хвост блохастый! – Весело откликнулся Матвей Лукич и, обняв музыкантов за плечи, доверительно предложил, вовсю сияя своими цыганскими глазами: – Ну, что? ежики колючие, ко мне?

Вася с Сашкой синхронно закатили глаза, а Гуляш рискнул отбояриться:

- Матвей Лукич, ей-ей некогда! Дела срочные!

- Брось, брось, – добродушно отмахнулся купец, – мосол говяжий, вот и все твои дела!

Сашка, наконец, опомнился. Горько вздохнул и сказал тусклым голосом:

- Здравствуй, дружище. Какое прекрасное утро, не правда ли?

А более трепетный Вася-Лопушок вдруг упал на широкую грудь Матвея Лукича и, уткнувшись в усыпанную табачным пеплом жилетку, горько заплакал. Впрочем, рыдания его более напоминали с трудом сдерживаемую рвоту, чем плач. Знаете, наверное, такое бывает, когда выпьешь водки, да не тем горлом.

Матвей Лукич посерьезнел и легонько похлопал Васю-Лопушка по спине.

- Ну ладно, ладно, – сказал он, – перестань. Сейчас пойдем уже. Вернее поедем, вон лихач стоит…

И, поворотясь к проспекту, заорал:

- Эй, извозчик! Такси, свободен?

- Свободен, барин! – откликнулся извозчик, приподнимаясь на козлах и взмахивая кнутом. – Свободен, только что с царского выезда.

- А нам слонам, по х-хоботам! – прокряхтел Матвей Лукич, взбираясь к нему на козлы.

- А вы чего? – крикнул он друзьям. – Лезьте в коляску!

Музыканты покорно забрались в открытое ландо на дутых шинах и уселись на заднем сиденье. Гуляш прыгнул им в ноги, и коляска покатила.

- В Переулочки, шеф! – провозгласил Матвей Лукич, – Торговая, девять.

- Понял, барин. – Кивнул извозчик. – так что пять экю всего.

- Во, ежики колючие,! Дорого!

- Так овес-то нынче…

Матвей Лукич повернулся к музыкантам:

- Сейчас, сейчас! – заговорил он, лучась радостью и подмигивая. – Сейчас, ежики колючие, с дочей вас познакомлю…

- С дочей? – заинтересовался Вася-Лопушок, утирая нос.

- А то! – хохотнул Матвей Лукич, снова подмигнул и, отвернувшись, стал о чем-то оживленно спорить с извозчиком.

- Ну вот, попались, – сварливо произнес Гуляш, – а все, вы; Китеж посмотрим, Китеж посмотрим! Вот и посмотрели.

Друзья вздохнули, и Сашка заговорил:

- Вот чего я никак понять не могу; я ведь там, у себя на заводе токарем работал, честно скажу: нелюбимая работа. Грязная, тяжелая, постылая но,  работал и никогда меня не тошнило от нее так, как теперь тошнит от любимого, непыльного, нашего с вами дела. От нашей с вами музыки.

- Может все дело в разнообразии? – предположил Гуляш, – Там ты каждый день все разное точил, а тут мы изо дня в день поем одно и то же.

- Нет, – возразил Сашка, – ну какое там разнообразие – берешь кривое и плющенное, делаешь прямое и круглое. Вот и все, если не вдаваться в тонкости.

- Все очень просто, – сказал вдруг Вася-Лопушок. Он от недавних слез, как бы это сказать, просветлел, что ли и говорил теперь хоть и тихо, но уверенно. – Все очень просто: что ты, Сашка, делал там, было все хоть и нежеланное, но нужное и не было никаких других вариантов, здесь же, то, что мы поем, не только нежеланное, ни и не нужное нам, а то, что нам желанно и нужно, рядышком, только не востребовано другими. И от этого такая тоска… такая тоска, что я прям, не знаю…

Вася-Лопушок снова всхлипнул.

- Постой, постой, – забормотал Сашка, – а ведь верно. То, что мы хотим петь, никто слушать не хочет, а то, что не хотим мы, идет на ура…

- Ну я ж и говорю… – вставил Вася-Лопушок.

- Но кто нам мешает исполнять свои любимые песни? – спросил у неизвестно кого Сашка.

- А кушать? – подал голос Гуляш. – Сам же говорил: кто платит деньги, тот и заказывает музыку.

- Это я давно говорил, а то что давно уже не считается. – сказал Сашка.

- Ну-ну.

- Нет, это я в том смысле, что тогда была совершенно другая ситуация. Мы же теперь не бедствуем, не голодаем, так зачем нам теперь-то продаваться? Пусть не слушают все, но неужто не найдется один, для которого наши песни будут также дороги, как и нам.

- Найдется. – Сказал Вася. – Только у него в кармане будет вошь на аркане.

- А в кошелечке – блоха на цепочке! – весело подхватил Гуляш.

- Ну и пусть. – Сказал Сашка и пригорюнился.

Он-то, помимо соображений коньюктурности, держал в голове  и свое спецзадание, которое отчего-то никак не хотело сочетаться с востребованностью их репертуара. Почему-то все время выходило, что или одно, или другое. Собственно последней фразой Гуляша заканчивались все их разговоры на подобную тему.

После недолгого молчания заговорил Вася-Лопушок:

- Не знаю, как ты, а я так не смогу: петь и видеть: как редеет толпа слушателей.

- А как ты хочешь? – спросил Сашка.

- Я хочу петь, и чтобы мой тихий голос гремел, как пророческий колокол, чтобы людей, меня слушающих, становилось все больше и больше, чтобы они  падали на колени и плакали, рвали рубахи на груди и волосы на, этой, как ее … голове и восклицали: «Как же гнусно мы живем!»

- Короче, ты хочешь стать Великим Бардом. – утвердил Сашка. – Но… посмотри вокруг, так ли уж гнусно живут здесь люди?

В это время они ехали по одной из окраинных улиц, зеленой, чистой, праздничной. Именно праздничной, а не наряженной разукрашенной.

- Китеж один, а мiръ велик. – Сказал Вася-Лопушок, бросив безучастный взгляд на пролетающую улицу.

- Все правильно, – задумчиво сказал Сашка, – я ведь и не спорю, мне тоже о таком же мечтается, я ведь, ты сам знаешь, всегда хотел быть странствующим музыкантом, только вот любимые или нелюбимые песни тут не при чем. Нужны они нам или народу, тоже не тот вопрос, над которым стоит ломать голову. Все это чепуха, Великим Бардом так не станешь.

- А как надо? – Живо поинтересовался Вася-Лопушок.

- Трудно сказать. – Сашка пожал плечами. – Жертвенность нужна.

На лице Васи-Лопушка выражение живого интереса угасло и сменилось недоверием.

- Жертвенность, – протянул он. – Жить без жены, впроголодь, без крыши над головой… так что ли?

- Да не знаю я, Васька. – сказал Сашка. – Если б я знал…

Друзья замолчали снова.

С облучка доносилось:

- …Ты мне, ежики колючие, просто мозги паришь. Ну вот скажи: у кого ты овес берешь?

- У кого надо, у того и беру.

- Врешь, врешь! На первой базе ты овес покупаешь!

- Ну и на первой тоже, тебе-то что?

Тут заговорил Гуляш:

- Вы, мужики, как всегда все усложняете, а потом плачетесь, что разобраться не можете. Проще надо…

Друзья поглядели на него с интересом, и пес продолжил:

- …Надо так: попели, денежек заработали, поехали куда-нибудь отдохнуть. Отдохнули, прожились-проголодались, пошли снова попели. Нельзя же, в самом деле, постоянно… так и правда крыша съедет. И потом, я ж тоже понимаю – тошно, но можно ж терпеть, а если тебе, Васька, невмоготу, попроси Лукича тазик поставить, это на пирах дело обычное. Вот к примеру…

Сашка не дал Гуляшу привести примера и перебил его совершенно некорректно:

- Вот чего я тоже понять не могу, так это есть ли у тебя, Гуляш, бессмертная душа? И как бы это проверить?

Гуляш отчего-то струсил и, убравшись под сиденье, осторожно заметил:

- А что. Я же в правду.

- Нет, ребята, – встрепенулся Вася-Лопушок. – Великим Бардом мне не стать, обыкновенного лабуха из меня тоже не получается, так что…

- Васька, да ты чего! – Гуляш даже вылез из-под лавки, – Ты вчера такую замечательную песенку придумал. Хит!

- Нет. – Твердо сказал Вася-Лопушок. – Сашка тут правильно сказал: не в песнях дело, хороших или плохих, а в другом чем-то, в том, чем мы не обладали изначально. А что хит, так ну и что? Мы ведь и поем только хиты, пройдет время и от этого «Костерка» тоже тошнить будет… Всё! Вчера я еще сомневался, а нынче, почти что решил: найду себе невесту, или даже чего ее искать – женюсь вон на Бергамотовой дочке, дудку выкину и пойду к тестю в приказчики; яблоки на снегу раскладывать.

Матвей Лукич заслышав любимое словосочетание, обернулся и громогласно пропел:

Гя-яблоки на снегу,

Гя-блоки на снегу…

Подмигнул содрогнувшимся приятелям и отвернулся.

- Короче в группе – творческий кризис. – Подвел итог Сашка.

- Не кризис, – решил уточнить Гуляш, – а этот, как его, слово позабыл…

- Будем считать, что это была минута слабости. – улыбнулся Сашка.

- Да не-ет… – промямлил Вася-лопушок, – я уже это давно… Наверное.

Тут раздалось мощное «Тпру-у» и коляска стала.

- Так что приехали. – Сказал кучер и, завершая разговор, длившийся всю дорогу на облучке, добавил, – Надоел ты мне, барин, так что и денег твоих не надо.

- Брось, брось, – сказал Матвей Лукич, тяжко спрыгивая на землю и доставая из широких своих штанин бумажник, размером с совковую лопату. – Я не жадный, вот и ребята подтвердят, я просто справедливость люблю.

- Так-то оно так… – сказал кучер, с почтением принимая красненькую. – Спасибо, барин, а все ж таки дорог овес.

Матвей Лукич радостно заржал, хлопнул себя по бедру, кучера по плечу, лошади подмигнул и, повернувшись к друзьям-музыкантам, поведал:

- А вот и мои скромные хоромы!

То, что хоромы скромные, это было скромно сказано. Царские были хоромы. Хотя на самом деле это были купеческие, то возникал вопрос: каковы же тогда настоящие царские? Трехэтажный домина из мрамора, с непременными над окнами лепными масками, тонированные стекла в венецианских окнах, колонны у фасада, два льва из камня, в натуральную величину и в точности как живые, резные из дуба двери, у которых стоял лакей в бронежилете и с ружьем на плече; ну все выдавало, что не чужд хозяину заморский шик на широкую ногу. А то и, по русскому обычаю, на две широкие ноги.

Дверь особняка отворилась, и на крыльцо вышел розовый пес. Лицо лакея исказило подобострастной улыбкой.

- Это мой! – похвастался Матвей Лукич, очевидно имея в виду пса. – Полное имя его – Мудагаскар, а уж как его кратко звать, я вам и не скажу, потому что неприлично. А то вон моя доча… услышит еще.

На крыльце появилось барышня, одетая в пестрое с фестончиками платье, с ядовито-желтым бантом в рыжих волосах, в розовых гольфах и тупоносых туфлях на низком каблуке. Несмотря на сей аляповатый наряд, барышня была оч-чень очаровательна: милый ротик, вздернутый носик, густые бровки, длинные, как у годовалой телки, ресницы и зеленые-зеленые глаза, в которых, как показалось, была заключена вся бесконечность.

- Доброе утро, Куфелдочка! – пропел Матвей Лукич, сладко щурясь, – Вот, познакомься – это мои друзья-музыканты: Сашок, Васек и этот… как его…

- Чевой-та? – Густым басом спросила доча и вся очаровательность ее пропала, а также объяснилась та самая бесконечность, заключенная в ее глазах. Оглядев наших друзей с головы до ног косым взглядом, пошла себе Куфелда Матвеевна вдоль по улице, посвистывая на розового пса.

- Ничего, ничего… – сказал Вася-Лопушок, глядя им вслед.

- Ну. – Согласился Сашка. – Хороший пес, лабрадор называется.

Вася-Лопушок с недоумением уставился на друга:

- Я, собственно, имел ввиду барышню. – Сказал он.

Сашка в ответ только улыбнулся, что должно было обозначать то, что он и так прекрасно всё понял, просто это была такая шутка.

- Ты как хочешь, Васька, а я обиделся, – заговорил Гуляш, – подумаешь лабрадор! А я вот тоже на лабрадора похож, особенно под хвостом. Вот посмотрите…

Вася-Лопушок хотел, было дать пинка наглому псу, но тот ловко увернулся и, забежав за купца, беседующего с лакеем-охранником, посетовал:

- Друг называется, я ж тебя поддержать хотел!

Тут Матвей Лукич повернулся к музыкантам и сказал, делая знак охраннику, чтобы тот открыл дверь:

- А чего это мы тут-то стоим? Прошу!

Лакей отчего-то побледнел, затем вытянулся в струнку и бросился исполнять приказание. Пройдя через зеркальные вертящиеся двери в огромный холл, компания была встречена тишиной. Матвей Лукич энергично потер руки и  радостно спросил:

- Вот гады, спят, что ли все? – Коротко ржанул и добавил, – Сейчас разбудим.

Друзья коротко вздохнули и стали подниматься вслед за купцом по широкой мраморной лестнице, покрытой дорогим ковром, впрочем, порядочно истоптанным. Пройдя через анфиладу комнат: курительной, картежной, танцевальной и прочих, о назначении которых трудно было даже догадаться, оказались наши друзья в обеденном зале. Над столами, составленными покоем, среди коровьих и кабаньих морд, развешанных по стенам, плавал густыми слоями сизый табачный дым. За столами же сидели домашние и их приближенные и чинно закусывали, обсуждая всякие семейные и коммерческие дела. Но лишь только хлопнула входная дверь, и гулящие узрели хозяина дома с музыкантами, как тут же все смолкло и в наступившей тишине кто-то ахнул. Провожаемый отчаянными взглядами Матвей Лукич прошествовал во главу стола, сел, махнул, кем-то услужливо поднесенный стакан перцовой, и, положив перед собой на стол лопатник, сказал:

- Ну, ежики колючие, споем!

Тут несколько молодых людей, весьма жуликоватого вида, очевидно приказчиков, непонятно откуда и как возникших за спиной у купца, быстренько переглянулись и один из них, почтительно поклонившись, что-то сказал на ухо Матвей Лукичу. Очевидно услышанное очень заинтересовало последнего, он быстро встал и, ничего не говоря, вышел за приказчиком в соседнюю комнату. Тогда другой приказчик подошел к музыкантам и, протягивая им пачку денег, сказал:

- Вы уж извините, братаны, но лучше валите отсюда поскорее, хозяин, видишь ли, вторую неделю чертит, и нам всем уже надоело.

Вася-Лопушок обеими руками оттолкнул деньги и, пятясь, воскликнул:

- Не надо, не надо, у нас свои есть! Уходим мы уже, уходим.

- Да, да! Давайте не мешкайте, – приговаривал приказчик, катясь вслед за музыкантами по лестнице. – Вам бы вообще из Китежа сегодня свалить надо! – крикнул он.

- Это почему? – спросил Сашка, выскакивая на улицу.

- Так вы ж не местные… – непонятно пояснил приказчик, и больше ничего он пояснить не успел, потому что друзья уже были за поворотом.

- А деньги, все-таки, надо было взять. – Сказал Гуляш, устремляясь в какой-то переулок и прибавляя ходу.

- Не надо. – Сказал Вася-Лопушок, поспешая за ним. – Я б еще и свои отдал, правда, Сашка?

- Правда, – подтвердил, пыхтя, Сашка.

После двадцатиминутного лихорадочного блуждания по ностальгически красивым, но очень уж запутанным, закоулкам и переулкам Старого Китежа выскочили наши путешественники на Соборную Площадь. На ней, помимо большого и красивого православного храма, стоял дворец поистине царский, посередине площади бил фонтан и неподалеку возвышался памятник. Пока Сашка с Васей озирались по сторонам, Гуляш быстренько сбегал к нему и, вернувшись, сообщил, что это памятник какой-то Хавронье.

- Наверное, деве Февронье? – решил уточнить Сашка.

Гуляш смутился:

- Ну да,.. я ж и говорю…

Друзья сели на лавочку под тенистыми липами, окаймлявшими по всему периметру площадь, чтобы отдышаться и как следует оглядеться. Вот везде в Китеже красиво, а здесь, перед царским дворцом, и подавно, но как-то уж слишком чисто, стерильно. Последнее обстоятельство могло бы создать у путников комплекс неполноценности, благодаря пыльным брюкам и нечищеным ботинкам, но к счастью эту идиллическую благообразность площади несколько портили рекламные тумбы, внося в наблюдаемый пейзаж, чаемый диссонанс и утверждая этим самым простейшее правило: «Нет в мире совершенства!»

- Ну так что же, ты, дружище Вася, к Куфелде Матвеевне не посватался? – после недолгого молчания спросил Сашка.

- Ась? – рассеяно отозвался Вася-Лопушок, отвлекаясь от ближайшей рекламной тумбы, на которой скалил зубы довольный Матвей Лукич. «Мы вставляем радость по всему Китежу!» гласила надпись под его изображением.

- Я говорю, что ты, наверное, раздумал жениться. – Сказал Сашка. – Или еще нет?

- А-а… да пока не знаю, просто я сейчас представил себе, как все ночи напролет пою Куфелде «Костерок», а днем Лукичу эту самую… чтоб ей!

- Ну и..?

- Ну и поищу другую невесту! – задорно ответил Вася-Лопушок и почему-то весело засмеялся.

- Ну давай, ищи. – Сказал Сашка и, откинувшись на лавочку, предложил: – Кстати, у местного царя Никиты есть две дочки.

- А я знаю, – оживился Вася-Лопушок, – Старшую звать Клозетта, а младшую – Вандалина.

- Имена-то какие, – сыронизировал Сашка, ехидно улыбаясь.

- Да. – Согласился простодушный Вася-Лопушок. – Красивые имена и сами они ничего.

- А ты-то, откуда знаешь? Что ли видал?

- Нет, не видал, рассказывал тут один…

- А что он еще рассказывал? – лениво поинтересовался Сашка, оглядываясь на Гуляша.

- Да так, – вздохнул Вася-Лопушок, – всякое…

- Ну что, тогда идем свататься? – Сашка приставил ко лбу ладонь козырьком и стал пристально разглядывать царский дворец, красовавшийся как раз напротив. – Хочешь, скажу под каким окном надо встать и петь серенады. – Спросил он и, не дождавшись ответа, продолжил: – Вот там, на втором этаже, где занавески из развеселого ситчика, живет Клозетта, а этажом выше, где геранька на подоконнике, томиться без перспектив на приличное замужество Вандалина.

- Не-ет… – протянул Вася-Лопушок и снова вздохнул.

- Что нет? – живо спросил Сашка. – Наоборот?

- Я говорю: свататься не пойдем. Ну их, совсем.

- А что так? Это все же не купеческие, а царские дочи, к ним в придачу полцарства полагается.

Вася-Лопушок помотал головой и грустно сказал:

- Все равно; уж больно они, того, воспитанные.

- Как это?

- Да вот так: на одном званом обеде Клозетта упала в обморок, когда гостивший у них с официальным визитом правитель Соединенного Королевства  Амбэрмот Толкинутый громко икнул после бокала шампанского…

- Вот это да! – Восхитился Сашка. – Вот это культура!

- … А Вандалина, – продолжал Вася, нашаривая в кармане носовой платок, – А Вандалина на том же обеде горько расплакалась, когда датский посланник столовой ложкой (О, ужас!) стал десерт кушать. И вот теперь, Сашка, ты представь, что  я при них сморкнусь, да не в платок, а в угол, по привычке. Их бедняжек и не откачать будет.

- Это точно. – Согласился Сашка.

Вася приставил к носу платок и протрубил первые пять тактов «Егерского марша»

- Да. – Сказал Сашка, с уважением глядя на друга, – Жалко, все-таки полцарства на дороге не валяются.

- А мне и не нужно полцарства, – сказал Вася-Лопушок, запихивая свой сопливчик обратно в карман.

- Зря. – Уверенно сказал Сашка, – я бы не отказался, потому что ежели страдать, так хоть за что-то.

- Да почему страдать-то? – удивился Вася;

- Да потому что – плавали знаем. – Ответил Сашка, – с женами одно страдание.

Вася-Лопушок хмыкнул и говорить ничего не стал, однако по нему было видно, что он не поверил.

- А мне наплевать, что ты не веришь, – вызывающе сказал Сашка, – женишься, так по-другому запоешь.

- Это как же я запою? – ехидно спросил Вася-Лопушок.

- А вот так, – ответил Сашка, доставая из чехла свои гусли. Но как Вася запоет после женитьбы, показать не успел, так как за их спинами произошла какая-то возня, и раздался страдальческий крик:

- Ты! Гад! Что ж ты наделал?! Ты ж мои сосиски сожрал!

Друзья разом обернулись и узрели такую картину: стоит дядька, обывательского вида, и изумленно пялится в пустую кошелку, держа ее в обеих руках, а неподалеку сидит Гуляш и, страшно выпучив глаза, давится толстой сосиской, очевидно последней. Торопливо глотнув Гуляш выплюнул кусок веревочки и, предусмотрительно отсев подальше от дядьки, резонно изрек:

- Отец, ты сам посуди; вот идешь ты, весь такой, сосиски из сумки до самой земли, а тут я…

Дядька взвыл:

- Животное! Ворюга несчастный! Проглот несытый!

- Неправда, – возразил Гуляш спокойно и с достоинством, – неправда. Я сыт. Просто я не мог пропустить такой случай.

- Вот я тебе сейчас покажу случай, – тоже спокойно сказал дядька, запихивая кошелку в карман брюк, – кто твой хозяин, паскуда?

Вася-Лопушок и Сашка разом отвернулись и стали внимательно изучать рекламу пива «Мочаково». Всё нормально, такое дело не впервой, тут самое главное не вмешиваться и все обойдется.

И обошлось. Сзади раздался дробный топот, очень быстро стихший вдали, так что когда друзья осмелились снова посмотреть назад, то увидели лишь пыль в конце переулка и медленно падающие желтые листья, взметенные вихрем лихой погони.

Оба перевели дух и весело засмеялись.

- А на чем мы остановились? – спросил Вася-Лопушок, продолжая улыбаться.

- Не помню. – Легко сказал Сашка, – Да и фиг с ним!

- Нет, не фиг… А, я вспомнил!

- Ну?

- Ты мне вот что ответь, – Вася посерьезнел, – отчего ты не хочешь, чтобы я женился? Ты, конечно, извини, но ты все-таки из другого мира и, рано или поздно, вернешься к себе, так вот с кем же я-то останусь?

Сашка вздохнул и ответил, правда, не совсем понятно:

- Миры у нас разные, а вот песня одна…

Вася-Лопушок вроде бы понял и тоже вздохнул.

- … И никто ее за нас не споет, – печально продолжил Сашка, – потому что есть такое мнение, что не мы эту песню выбрали, а она нас…

После недолгого молчания заговорил Вася-Лопушок:

- Вот сейчас вспомнил… ведь это мне не первый раз такие мысли о сватовстве-женитьбе в голову приходят. Так вот однажды был я в гостях у Соловья-Разбойника, кстати, никакой он не соловей, просто зовут его так. Мерзавец, скажу тебе, первостатейный. Короче – тот еще гусь. Впрочем, не о нем речь, а о его жене… Елена. Красавица, умница, добрая, внимательная…  Так чутко она мои песни слушала, что хотелось петь не переставая. И ты веришь, Сашка, я влюбился. И когда Соловей, по своему обыкновению нажрался пьян, упал мордой в холодец, я сказал своей Елене. Да, да, я уже в мыслях стал называть ее своей… Я сказал ей: «Милая Елена, бросай ты этого обалдуя, и пойдем со мной! Ты же несчастна с ним, а я сделаю все, чтобы ты была счастливой всегда!”» И ты знаешь, что она мне ответила?..

Сашка подумал и предположил,

- Она тебе сказала, что ты не знаешь, что требуется женщине для счастья…

- Не-ет, – Вася-Лопушок слабо улыбнулся, – она сказала дословно так: «Тебя, Васенька, Бог любит. А моего, как ты говоришь обалдуя, никто, кроме меня. Так что зачем я тебе? Я Соловью моему Сергеичу нужней…»

- Ну, а что ты сказал? – с интересом спросил Сашка.

- А я ничего не сказал, просто поклонился и ушел. Правда, недалеко, до первого кабака. Там я тоже нажрался пьян и все такое, а вот утром мы с Гуляшом познакомились…

- Да-а, неплохо она тебя отшила. – Сказал Сашка. – И ведь как верно-то. Талант это Дар Божий (талантливый ты, Васька, талантливый, не сомневайся), а подарки делаются самым любимым, не правда ли?

- Не знаю, – вздохнул Вася-Лопушок, – если б это знать наверняка, тогда да… а так, сомневаюсь я иногда…

- Ты не в том сомневаешься, – горячо заговорил Сашка, – Любовь Бога не должна быть безответной, а Любить Бога, это значит любить все его творения: людей, животных, каждую травинку – то есть весь-весь мiръ – Всю Вселенную, и к этому мы все еще должны прийти, но можно и не так; можно любить одного человека, вот как твоя Елена, потому что любой человек, как образ Божий соизмерим со Вселенной. Это может только тебе Соловей увиделся подлецом, но ведь помнишь я говорил, что не надо искать в людях то, за что стоит их ненавидеть. Это просто, надо искать то, за что их надо любить! Вот Елена твоя действительно умница, это поняла, а ты дурак, что до сих пор не понял…

- Чего не понял? – спросил Вася-Лопушок, слегка изумленный горячностью Сашкиной речи.

- Что весь мiръ надо любить, если хочешь стать великим музыкантом.

- А если не хочешь? – спросил Вася-Лопушок.

- Так разберись сперва, что ты хочешь, а что не хочешь! – рассердился Сашка.

Вася отвернулся в сторону и пробормотал:

- Вот и помоги разобраться, а не ори на меня.

Сашка тоже отвернулся и буркнул:

- А я что делаю.

«И действительно что я делаю? – продолжал он думать сам в себе, – ведь у нас есть одинаковые слова, много слов, а понятия о них разные… Вот я сказал ему надо любить весь мiръ, но как? Что вообще это такое – Любовь? Надо, наверное, сперва разъяснить Ваське, что это чувство неоднозначное, оно может быть низменным – эротическим, или возвышенно – духовным, есть огромное количество переходных оттенков, но слово-то одно! Вот люди и думают, что любовь тоже одна – что к жене, что к Богу. Да ладно люди, поэты разницы не видят, а это уже плохо, потому что доверяют люди поэтам…»

- Васьк! – позвал Сашка друга и повернулся.

Повернувшись же, обомлел, между ними сидел некий господин. Сидел он прямо, выставив вперед козлиную бородку и, опершись обеими руками на диковинного вида трость, украшенную замысловатой резьбой. Одет же незнакомец был в старинного кроя фрак, на лацкане которого нелепо сверкал значок МГУ. На голове господин имел черный цилиндр, на горле галстук-бабочку, а узкие в бежевую полоску брючата были заправлены в остроносые сапоги, вошедшие в последнее время в моду среди мещанского сословия.

Некоторое время друзья удивленно его разглядывали, потом хором прошептали:

- Здравствуйте…

Но вышло все равно тихо, однако господин услышал, он встал, повернулся к друзьям, слегка поклонился и сказал:

- Урюпа Мочкин, великий Вивисектор. Сами можете не представляться, я уже знаю, кто вы и как вас зовут.

- Однако… – только и сказал Вася-Лопушок, а Сашка мысленно выругался.

- Вы должны меня извинить, – продолжил Урюпа, садясь обратно, – я уже давно вас слушаю и предмет вашей ученой беседы настолько интересен, что я позволил себе эту маленькую бестактность.

Он замолчал и стал по очереди рассматривать наших друзей, словно решая в уме, готовы ли они к продолжению или еще нет. Кстати, надо отметить одну странность его лица, заключавшуюся в неком несоответствием формы и содержания. В двух словах – это было лицо Кощея, играющего роль Деда Мороза. Правда, это не насторожило наших странников, мало ли всяких лиц и масок на белом свете.

- Так вот, по поводу вашей беседы, снова заговорил Урюпа Мочкин, любовно поправляя свой университетский значок, – по поводу вашей беседы скажу только, что все это полная ерунда!

Друзья растерянно замигали, а Урюпа, хитро улыбнувшись, торжествующе продолжил:

- Пу-олная ерунда! Или, как сейчас выражаются в научных кругах, совершенный отстой!

Тут Урюпа повернулся к Сашке и закончил:

- Особенно это касается ваших последних слов, сэ-эр.

- Это почему же? – агрессивно спросил Сашка, весь, внутренне напрягшись, оттого что в вежливой речи Урюпы почуялась ему скрытая насмешка, а безобразно растянутое словечко «сэр» ассоциировалось у него почему-то с вызовом на дуэль.

Вася же Лопушок хоть и несогласный доселе с Сашкой тоже вдруг ощутил протест, правда, несколько иного рода и ревниво поинтересовался у Урюпы:

- Это, каких же слов?

- Да тех самых, – ответил Урюпа, вольно откидываясь на спинку скамьи, – тех, что если хочешь стать великим музыкантом, то надо любить весь миръ.

- А что ж тут не так? – угрюмо вопросил Сашка.

- Ну, во-первых: любить весь мiръ надо каждому человеку, чтоб спастись. Во-вторых: вы тут все не совсем ясно представляете себе, что такое Любовь вообще, совершенно очевидно, что для мира нужна особенная Любовь, о которой у вас нет и понятия…

Тут Урюпа прервался и весело глянул на Сашку, отчего тот слегка покраснел, но не оттого, что застыдился, а потому что разозлился.

- Ну, допустим. – Буркнул он.

Урюпа хихикнул и продолжил:

- … Кроме того, помимо Любви есть еще и Надъжда и Въра, понятия также трансцендентальные, связанные с Любовью и между собой таинственными узами. Эти понятия или, если хотите, явления, при всей своей непознаваемости обычными человеческими методами, имеют некие характеристики, позволяющие определить их место в жизни людей. То есть у Въры, Надъжды и Любви есть количество и качество. Иными словами: любить можно сильно и не очень, попадью или, хи-хи, свиной хрящ, опять же, верить можно в Бога или, хе-хе, в уринотерапию, и надеяться тоже можно на что угодно, хоть на авось. Доступно? Хи-хи-хи!

Друзья согласно кивнули. Надо отметить, что теперь слушали они Урюпу хоть и внимательно, но настороженно и неприязненно, потому при всей вежливости последнего было в нем самом или его манерах, что-то неприятное, то ли, какой-то неузнаваемый акцент, еле уловимый, то ли, это подхихикивание, совсем неуместное: когда речь идет о таких серьезных предметах.

- Так вот, я продолжаю, – снова заговорил Урюпа, убедившись в том, что ему никто не собирается возражать. – Из-за того, что люди в природе своей весьма несовершенны, то выбирают в объекты своей Любви, Въры и Надъжды, черт, хи-хи, знает что,  кто по глупости, кто по незнанию, кто по ошибке. Впрочем, ошибка получается почти всегда и, надо сказать, ошибка фатальная. Итак, давайте определимся, что есть главная задача, я бы сказал, – сверхзадача великого музыканта, а также поэта, художника и вообще любого творческого человека. Исходя из вышесказанного, можно предположить, что сверхзадача творца состоит в том, чтобы уберечь людей от ошибок, то есть от неправильного выбора. Другими словами, помочь людям полюбить весь мiръ, чтобы стать подобным Богу, который сам есть Любовь… Вы согласны? Хи-хи!

Вася-Лопушок заворожено кивнул, а Сашка сказал:

- Но ведь и я, почти то же самое говорил.

Урюпа посмотрел на него и, мерзко хихикнув, возразил:

- Почти, да не то же самое. Я могу повторить, о чем вы говорили, но это непринципиально, ибо, главная речь у вас шла о том, как стать великим музыкантом, я же считаю, что, не определившись с вопросом зачем, не имеет никакого смысла вопрос как. И вы, Александр: правы лишь в одном, Любовь плотская, поселившись в творческом человеке, вступает в конфликт с Любовью духовной и непоправимо калечит сознание поэта…

Урюпа повернулся к Васе-Лопушку и спросил:

- Ведь вы: сударь, поэт?

- Поэт, – ответствовал Вася.

- Ну и как вы себя чувствовали, после того, как расстались со своей Еленой Прекрасной? Только честно, положа руку на сердце.

- Хреново я себя чувствовал, – вздохнул Вася-Лопушок. – Только мне кажется, что это совсем не из той оперы.

- Из той! – радостно вскрикнул Урюпа Мочкин. – Из той самой, уверяю вас! Именно разлука помогает понять цену чувств и прочего.

Он замолчал и стал что-то обдумывать, негромко похихикивая себе под нос.

Друзья переглянулись, и Сашка спросил:

- Ну и что теперь из этого следует?

- Что из этого следует? – переспросил Урюпа и, сморщив лоб гармошкой, почесал плешивый затылок, – видите ли, судари мои, отсюда следует ответ на вопрос, как стать Великим Музыкантом или, если хотите, Великим Бардом… но это очень долго объяснять, – тут голос его стал высокомерным, – люди целую жизнь кладут на то чтобы хоть чуть-чуть приблизиться к ответу, не то чтобы ответить полностью. Но я вам помогу и скажу – при помощи вивисекции…

Тут Урюпа замолчал и стал снова внимательно разглядывать наших странников. По очереди, особенно пристально он вглядывался в их глаза.

Забегая вперед, можно сказать, что в этом случае подвела друзей недостаточная эрудиция и глупое, почти детские нежелание в этом признаться. Ведь хотели и тот и другой спросить у своего нечаянного собеседника, а что же это такое – вивисекция? Но не спросили, ни тот и ни другой; Сашке это показалось унизительным, подобно тому, как попросить у малознакомого и неприятного человека взаймы на что-то недостойное, например, на бутылку, Вася же Лопушок просто подумал так: раз Сашка знает, то и пусть. К несчастью, в этот момент с ними не оказалось Гуляша, которому не показалось бы зазорным (как и многое прочее) задать вполне естественный вопрос, поэтому Вася-Лопушок решил, что вивисекция это группа каких-то музыкальных инструментов по типу: брассекшн (brassection) – секция духовых, или драмсекшн (dramsection) – ударные. Сашка же подумал, что это, как-то связано с селекцией и немного удивился, какое отношение к великой музыке имеет этот козлобородый «Мичурин»*.

- Итак, вивисекция. – Повторил Урюпа  Мочкин. – И я, как Великий Вивисектор могу вам помочь. Обратите внимание – только я.

Он немного помолчал, потом похихикал и глумливо спросил:

- Ну что, судари мои, не расхотелось еще вкусить величия на этом достойном, не всякого человека, музыкальном и поэтическом поприще?

Вася-Лопушок быстро вскочил.

- Нет. – Сказал он. – То есть, да! Только извините, милостивый государь, нам с другом нужно посоветоваться.

- А посоветуйтесь, – сказал Урюпа, – я подожду.

Вася-Лопушок взял Сашку за рукав и отвел в сторонку:

- Слушай, Сашка, – заговорил он, – можно ли ему доверять, а?

Сашка изобразил на своем лице удивление.

- А ты что, – спросил он друга, – снова решил стать Великим Бардом? А как же женитьба?

- Да ладно тебе, – отмахнулся Вася, – ты можешь просто сказать: да или нет?

- Странный он. – задумчиво сказал Сашка.

- Не то слово, – подтвердил Вася-Лопушок, – просто Хихистофель какой-то!

Сашка засмеялся:

- Как? Как ты сказал?

- Хихистофель, – Вася несмело улыбнулся, – а что?

- Да так, – ответил Сашка похахатывая, – Здорово! Сам придумал?

- Сам. Ну так что?

И Сашка еще минуту назад думавший послать этого Великого Вивисектора с его заманчивым предложением подальше, вдруг разом переменил свое мнение, словно это веселое прозвище переместило Урюпу из разряда опасных злодеев в разряд злодеев же, но неопасных, и он беспечно сказал:

- А давай. И я тоже, за компанию.

* Вам-то надеюсь не надо объяснять, что такое вивисекция?

Они вернулись к Урюпе.

- А вот еще вопрос, – сказал Вася-Лопушок. – Нам тут сегодня намекнули, что раз мы не местные, то нам надо побыстрее убираться отсюда, так вот не разъясните ли?

- А вы действительно не местные? – спросил Урюпа.

Друзья кивнули.

- Да. – сказал Урюпа. – Вам надо сегодня уходить, но мы успеем, а если успеем, то уходить вам будет уже не надо.

- Мы согласны. – решительно сказал Сашка. – Только сперва вопрос: а, сколько это будет стоить?

- Да нисколько! – воскликнул Урюпа, поднимаясь со скамейки.

И снова друзья пропустили очередной звоночек. Даже не звоночек, а гром среди ясного неба, ведь всему миру известна эта поговорка о бесплатных угощениях в устройствах для ловли мышей. Кроме того, Сашка решил, что его спецзадание выполнять пристойнее в качестве Великого Барда.

Путешественники подхватили свои манатки, а также котелок-барабан, каковой по идее должен был всегда носить Гуляш, но по странному стечению обстоятельств делал он это весьма редко, вот и сейчас…

Вася-Лопушок заозирался.

- Простите, почтенный, – сказал он, – тут у нас товарищ один должен подойти, отлучился, знаете по делам…

- Ничего, – сказал Урюпа, – подойдет когда, спросит, тут меня все знают. Да мы и недалеко, вон мой дом.

Великий Вивисектор указал рукой на одно из зданий за бульваром, до которого, точно, было недалеко. Здание ничем не отличалось от остальных, кроме разве что, у входной двери не было колокольчика.

Друзья огляделись в поисках людей, могущих сообщить Гуляшу, куда они направились, однако никого не увидели, площадь еще пятнадцать минут назад оживленная была теперь пуста.

Маленькая процессия под предводительством Урюпы – Великого Вивисектора, пересекла бульвар и вошла в указанный дом под номером «44/4» через дверь, отомкнутую Урюпой диковинным узорным ключом. Миновав обычный холл с широкой лестницей, они вошли в боковой коридор, в конце которого слабо светилась стеклянная дверь. Войдя в нее, оказались странники в большом двусветном зале, уставленном по периметру шкафами, подобными школьным для учебных пособий. В середине зала стоял стол, накрытый розовой медицинской клеенкой, а у дальней стены находился пульт со светящимися кнопочками, подмигивающими лампочками и таинственными циферблатами. То, что подобное помещение называется анатомический театр, наши друзья узнали гораздо позднее, в чем, собственно, нет ничего удивительного. Увы, никогда нужные сведения не бывают своевременны.

- Вот, – сказал довольный Урюпа, – садитесь сюда. – И показал на два кресла, довольно таки зловещего вида стоявшие у стены в промежутке между шкафами. Что заставило наших друзей, безропотно и не задавая, вполне естественных в этой, не совсем внятной ситуации, вопросов, усесться в эти кресла, было непонятно и в первую очередь им самим. Уже потом простодушный Вася-Лопушок, улыбаясь, говорил, что это, мол, на них затмение нашло, Сашка же начинал плести какую-то псевдофилософскую ахинею, что-то о дорогах, каковые надо проходить до конца, а также, мол, всякий результат это тоже опыт, ну и тому подобную чепуху. Однако в данный момент они сели и, переглянувшись, синхронно пожали плечами.

- Так, – сказал Урюпа, подходя к пульту, – ноги вместе, руки на подлокотники, голову прямо.

Он оглянулся на своих послушных кроликов и, убедившись, что его приказание выполнено, нажал какую-то кнопку на пульте. Тотчас в креслах что-то жжужануло и электрические зажимы крепко ухватили наших друзей за руки-ноги, а заодно и за дурные головы.

Вася-Лопушок ойкнул и стал дергаться, а Сашка нервно крикнул:

- Эй-эй! Это еще зачем?

Урюпа удивился:

- Как это зачем? Конечно для иммобилизации. – Он посмотрел на наших друзей, довольно потер руки и посоветовал: – Вы лучше не дергайтесь, больно не будет…

Друзья перестали мычать и рваться, а Урюпа договорил:

- … больно будет потом!

И они задергались снова с утроенной силой.

Урюпа еще посмотрел на эти конвульсии, затем отвернулся и, подошед к крайнему шкафу, стал доставать из него какие-то блестящие коробки и складывать их на маленький стеклянный столик на колесиках.

- Итак, в продолжение затронутой нами темы, я расскажу вам кое-что еще, – торжественно заговорил он, гремя чем-то железным и стеклянным, – слушайте же притчу о человеке, который восхотел стать Великим Музыкантом…

Хоть и говорил Урюпа стоя к пациентам спиной и, не отвлекаясь от своих приготовлений, голос его звучал громко и ровно, даже эффектно благодаря реверберации вызванной, очевидно, объемом помещения.

… Итак, не во саду-огороде, а в Китежград-городе жил-был один ничем не примечательный юноша. Звали его, предположим, Полуэкт. Как и большинство молодых людей своего времени, он имел жену, двоих детей, тещу с тестем, родителей, дом, дачу. Машины, правда, у него не было, зато была душа, томившаяся чем-то неясным. Это, кстати, тоже было обычно для молодых людей того времени. Имеется в виду не отсутствие личного автотранспорта, а душевное томление. Только Полуэкт, в отличие от своих сверстников, не глушил это свое томление развратом, не заливал его водкой и не пытался уморить его чтением журнала «Огонек» и детективными романами. Скажем проще, он не пользовался теми методами забвения, которые были приняты в среде молодых людей того времени, он вообще никакими методами не пользовался; просто жил, слушал свое томление, пытаясь его разгадать, и ждал. И вот он, наконец, дождался.

Однажды в Китежград приехал Великий Маэстро, скрипач-виртуоз, и Полуэкт нечаянно попавший на один его концерт, вдруг, с первой же ноты, понял, что причина томления это жажда музыки и не простой музыки, а той что подчиняет себе людей, возжигает в них очистительный огонь, делает их лучше и добрее. Полуэкт захотел стать хозяином этой музыки, стать таким же, как этот Маэстро – одним взмахом своего волшебного смычка заставляющий его и остальных людей плакать или смеяться.

И вот когда концерт закончился и Маэстро, сорвав бурю аплодисментов, удалился за кулисы, Полуэкт, прорвав ряды охранников, администраторов и прочих прихлебателей, ворвался в гримуборную, где отдыхал после выступления музыкант. Маэстро сперва подумал, что это глупый мальчик, коллекционирующий автографы и любитель фотографироваться со знаменитостями, но он ошибся. Полуэкт упал на колени и вскричал: «Великий Маэстро, вы гений! Я хочу стать вашим учеником».  «Хорошо, – сказал Маэстро, – только я сейчас уезжаю из вашего города, так что и тебе придется ехать со мной в бесконечные гастроли. По пути я буду рассказывать тебе о философии творчества, мы будем разучивать гаммы и сольфеджио, мы будем репетировать все свободное время и, никогда теперь у тебя не будет свободного времени для чего-то иного…»    «Как!? – воскликнул наивный Полуэкт, – уехать отсюда?! Но ведь здесь у меня семья, дети, теща, в конце концов…» Полуэкт этого не ожидал. Он просто думал, что Маэстро откроет ему какой-то секрет или скажет волшебное слово, а тут…  Тут он посмотрел в глаза Мастеру и увидел в них невыносимое одиночество. Маэстро грустно улыбнулся и сказал: « «Милый мальчик» ну зачем тебе этот «темный ужас начинателя игры»? Возвращайся-ка ты лучше домой, к жене и детям, постарайся забыть эти «царственные звуки». »   «Я не смогу…» – тихо прошептал огорченный Полуэкт. Мастер ничего не сказал, только положил ему на голову руку, как бы благословляя…

… И вот тем вечером возвращаясь, домой смятенный Полуэкт заблудился в своем родном, до боли в глазах знакомом, городе и, пытаясь отыскать известные места, попал на какой-то загадочный Перекресток. Пока Полуэкт озирался в надежде увидеть хоть какой-нибудь ориентир, часы на угловой башне стали отбивать полночь. Едва первый удар коснулся слуха Полуэкта, как рядом с ним возник некто в черном и вкрадчиво спросил: «Что ты хочешь?»   «Я хочу стать Великим Музыкантом!» – сказал Полуэкт.  «Что ж, можно устроить, – сказал некто, – но за это ты мне отдашь свою бессмертную душу.»   «Но зачем тебе моя душа?» – удивленно спросил Полуэкт. «Ну, во-первых: это не твое дело, – сказал некто. – Во-вторых: ничего в этом мире нельзя делать бесплатно, ибо не ценят люди того, что достается им на халяву. В третьих же: нет у тебя больше ничего, что меня бы могло заинтересовать.»   «Нет, – отказался Полуэкт, – я так не хочу.»   Тут часы ударили двенадцатый раз и некто в черном пропал, а вместе с ним  пропал и этот загадочный Перекресток.

… Полуэкт огляделся и увидел, что стоит он на знакомой площади перед православным храмом. Он зашел туда и, опустившись перед алтарем на колени, стал молиться: «Господи, помоги мне сделаться Великим Музыкантом.»   Так долго молился он, и снизошел Господь до него. Только не сверкал Господь синими молниями и не громыхал громом небесным, просто пришло Полуэкту тихое откровение, ибо только так разговаривает Господь с чадами своими. Понял вдруг Полуэкт, что не его избрал Господь на поприще Великого Музыканта, что уже дал ему Господь все, что хотел дать. Еще понял Полуэкт, что нельзя просить у Господа лишнее, а тем паче для самого себя…  Опечалился Полуэкт, потому что ему еще только предстояло смириться с этим откровением и, уронив слезу, он вышел из храма…

… На паперти его поджидал некто в сером и, едва Полуэкт приблизился, он заговорил: «Бедный, счастливый Полуэкт, я все знаю что ты хочешь, но увы ты хочешь почти невозможного…»   «Почти?» – с неясной надеждой спросил Полуэкт.   «Да, – сказал некто в сером, – Великий Маэстро мог бы сделать из тебя Великого Музыканта, но тогда лишил бы тебя дома и семьи, если б ты согласился «Враг рода человеческого» сделал бы тебя Великим Музыкантом, но погубил бы твою бессмертную душу, опять же если б ты согласился. А так же Господь мог бы сделать тебя Великим Музыкантом, ибо «Богу возможно все, человеку же ничто.», но Он не станет этого делать, даже если ты согласишься, потому что Великими Музыкантами становятся те, кому Господь не дал последнего и самого главного, и чтобы выполнить твою просьбу Ему пришлось бы лишить тебя последнего и главного. Но не забирает Бог свои Дары обратно, ибо сердце Его полно жалости…»  Некто в сером сунул руку за пазуху и продолжил: «Поэтому только я сделаю тебя Великим Музыкантом, ибо ничто не помешает мне лишить тебя последнего!..»

В этот момент Урюпа Мочкин оказался перед нашими друзьями. На стеклянном столике, который он катил впереди себя, оказались разложены всякие хирургические инструменты, в руках же он держал вверх острием огромный злобно блестящий скальпель. Урюпа широко улыбался, обнажив длинные лошадиные зубы, голос же его продолжал звучать, не теряя торжественности, и жутко реверберируя:

… Некто в сером выхватил из складок плаща острый кинжал и вознес его над головой: «Я отсеку от тебя Любовь, и омрачится сердце твое печалью, ибо, когда захочешь ты возлюбить, то не сможешь этого сделать, ничто не прилепится к душе твоей…  Я отсеку от тебя Въру, и возрастет печаль твоя, ибо, захочешь идти по водам, но не удержит вода неверующего… Я отсеку от тебя Надъжду, и еще возвеличится печаль твоя, ибо, трудно спастись душе не имеющей Надъжды…   Но во стократ умножится твоя печаль, когда увидишь ты, что люди имеющие Любовь творят кумиров и множат идолов, когда увидишь ты, что люди имеющие Въру плюют через левое плечо, стучат по дереву упавшей вилкой и толкуют друг другу глупые сны, когда узнаешь, что люди имеющие Надъжду призывали надеяться на счастливое будущее, да сами же и оплошали…  И никогда отныне не заживут эти раны и не утихнет в них боль…  И будешь ты горько плакать от этой боли, невидимыми мiру слезами,  и заплачет твоя скрипка оттого, что невыносимое отчаяние нашепчет ей новые песни о потерянном, но главном и услышавшие тебя люди будут вспоминать о своей забытой Любви и изломанной Въре, падать на колени и плакать вместе с тобой, потом они будут радостно смеяться, вспомнив о Надъжде на бесконечное милосердие, но смеяться они будут без тебя… ибо, даже самые радостные твои песни будут написаны от безнадежного одиночества…  А теперь ответь мне: ты все еще хочешь стать Великим Музыкантом?.».

- Не-е-ет! – в один голос закричали Вася-Лопушок и Сашка, дико извиваясь в этих палаческих креслах.

- Нет? – удивился Урюпа Мочкин, подходя ближе, – Странно, а вот Полуэкт согласился.

Он чем-то позвенел на своем столике и, взяв в другую руку, устрашающего вида торсионный пинцет, сказал обычным голосом:

- Ну, все равно. Как говорится: первое слово дороже второго. Начнем.

- А-а-а-а-а!.. – заорали дурными голосами наши друзья так, что Урюпа поморщился.

- Ну хватит, – сказал он, – я приступаю…

Но приступить он не успел, вдруг, как в старом добром боевике, входная дверь словно бы взорвалась и, распадаясь на мелкие части, полетела вперед, внутрь помещения. В туче стеклянных осколков и обломков переплета летел, перебирая лапами, жутко оскаленный Гуляш. Едва грянувшись на пол, он пр-рыгнул и, всеми зубами и лапами, вцепился в самое лицо Урюпы. В пустой дверной проем ворвался громкий собачий лай, порядочно отставший от самого Гуляша. Урюпа поронял свои инструменты и стал быстро-быстро пятится, почти бежать. Только далеко он, как вы понимаете, убежать не смог, вдарился спиной об стенку и стал валиться на пол. Пытаясь сохранить равновесие, он схватился за какой-то рубильник, торчащий над пультом, и выключил его. Тотчас электрические захваты на вивисекторских креслах распались и, освободившиеся, Вася-Лопушок и Сашка, подскочивши, ринулись к лежащему ничком Урюпе.

- Гуляш, фу! – крикнул Сашка, таща за хвост яростно рычащего пса.

Тот недовольно оглянулся, но послушно отошел от поверженного и уселся, готовый принимать похвалы.

- Он вас что, кастрировать хотел? – невинно спросил Гуляш, безуспешно пытаясь успокоить торчащую дыбом шерсть на загривке.

Сашка нервно хохотнул и ответил

- Хуже, дружище. Гораздо хуже!

А Вася-Лопушок подхватил пса на руки и закричал радостно подпрыгивая:

- Гуляшик, родной, ты же нас спас, понимаешь?! Спас ты нас!

- От чего он вас спас, идиоты, – подал голос Урюпа Мочкин, закрывая на всякий случай свою голову руками, – что ли от величия и славы?

- Молчи, сволочь, – замахнулся на него Сашка. – Живодер!

Было слышно, как Урюпа ухмыльнулся, а что, мол, тут такого, ведь вивисекция, по-простому и есть сволочное живодерство.

Вася-Лопушок опустил Гуляша на пол и спросил:

- Как хоть ты нас отыскал?

- Да орали вы, на весь Китеж. – ответил пес

- А-а, – протянул Вася, – а я думал по запаху.

Гуляш деловито обнюхал Васины штаны и сказал:

- Впрочем, теперь и по запаху можно.

Вася неловко засмеялся, а Гуляш вдруг спохватился:

- Ребя, кстати, нам ведь валить отсюда надо…

Друзья хором спросили:

- А что такое?

- Не могу объяснить, – сказал Гуляш, – пошли на улицу, сами увидите.

- Что тут объяснять, – снова подал голос Урюпа, – уходит Китеж, а вас с собою он не возьмет.

- Больно надо, – сказал Вася-Лопушок.

- Как хотите, только ведь он в воду уходит, то есть тонет…

Путешественники, не продолжая далее никчемных разговоров, подхватили свои манатки и устремились к выходу.

- Ну, мы, Сашка, попали, правда? – бросил на ходу Вася-Лопушок, которому не терпелось обсудить это необычное приключение.

- Точно, – согласился Сашка, – еще бы чуть-чуть…

Однако едва начавшееся обсуждение  тут же и закончилось, ибо, только выскочив на крыльцо, они поняли до какой степени они «попали»: город, в натуре, тонул, то есть не то чтобы тонул, а… впрочем, стало понятно, почему Гуляш сказал: «трудно объяснить». Объяснить, действительно, было трудно: вода и правда прибывала, и довольно быстро, но водой она была только для наших друзей, остальные горожане ее вроде бы и не замечали. Неспешно прогуливались по площади обыватели, совершенно не обращая внимания на то обстоятельство, что гуляют они по горло в воде. Неподалеку, то и дело из воды вылетал абсолютно сухой мяч и падал обратно без шлепанья и брызг – очевидно, там резвились ребятишки. А в одном месте, где находилось летнее кафе с пивом, из под наполовину затопленных разноцветных тентов поднимались совсем неуместные табачные дымки.

- Что это? – шепотом спросил Вася-Лопушок, нервно переступая ногами, на Урюпинском крыльце воды было по колено.

- По науке это глюки, – откликнулся Сашка.

- А по-простому? – спросил Гуляш, хлюпая где-то сзади.

Сашка оглянулся на него, пес изо всех сил тянул морду вверх, будучи в воде уже по шейку. Сашка взял его за шиворот и, отряхнувши от воды, усадил Васе на загривок, потом сказал:

- А по-простому это башню клинит.

- Ничего не понимаю… – тоскливо сказал Вася-Лопушок, – … башню… глюки… какие-то,  делать-то нам что? – почти крикнул он, – Утопнем ведь!

- Что делать, что делать, – вдруг радостно передразнил его Сашка, – Гуляшу рога приделать, да за козла продать! Вон же лодка плывет!

- Точно! – заорал Гуляш и стал стучать лапой Васе по голове: – Не туда смотришь, вон она, вон она… – и Сашке, – А за козла ответишь!..

Вся компания с радостными воплями и, вздымая фонтаны брызг, кинулась наперерез небольшой лодчонке, невесть откуда здесь взявшаяся, и спокойно плывшей по бывшему бульвару, средь полузатопленных лип.

Только разве что, чудом не перевернув сие спасительное средство, друзья, один за другим, вползли на борт и, после нескольких минут возни, веселого переругивания и взаимных отдавливаний рук, ног, лап и прочего, разобрались по банкам: Гуляш на корме, Вася-Лопушок на носу, Сашка же посередине на веслах, каковые тут же и обнаружились в полной исправности. Когда, наконец, почуяв себя в относительной безопасности, решили оглядеться по сторонам, то обнаружили, что Китежа уже нет, не считая двух трех верхушек самых высоких деревьев, да острого шпиля Морского музея. Через некоторое время исчезли и эти доказательства того, что город Китеж все-таки существовал на самом деле, а не приснился им в удивительном сне. Правда, на поверхности воды можно было еще разглядеть его, непонятно откуда берущееся, отражение, но скоро и оно пропало в беспокойной ряби, да в белом тумане, сгустившемся неожиданно быстро. Сашка умело греб в ритме медленного (не сказать похоронного) марша, но движения почти не ощущалось ввиду отсутствия каких либо ориентиров. Тогда Вася-Лопушок сложил ладони рупором и принялся кричать:

- Э-ге-гей! Лю-уди, ау! Помогитё!..

Сашка некоторое время слушал эти быстрогаснущие крики и сказал:

- Васька, хватит орать, помирай молча.

Вася-Лопушок испуганно повернулся к другу и съехал на дно лодки.

- Что еще? Почему это – помирай? – спросил он.

- Да это поговорка такая была, у моих друзей водолазов. – спокойно ответил Сашка улыбаясь.

- А что это значит? – спросил с кормы Гуляш.

- Это значит, что паника, то есть суета и вопли, на воде, а паче того под водой, в девяноста восьми процентах случаев ведет к гибели.

Вася-Лопушок съежился, обхватил себя руками и стал дрожать.

- Холодно. – Через некоторое время пожаловался он.

- Моряки не мерзнут, – поведал Сашка, снова улыбаясь, – моряки синеют.

- Мы ж не моряки, – отстучал зубами Вася, – мы ж музыканты…

- Бродяги мы, – весело сокрушился Сашка, – а не музыканты. Вели-икие!..

- Вона, вона! – вдруг закричал Гуляш, – Вижу!

- Чего вона, жопа ты Соломона, – спросил Сашка, бросив весла и напряженно вглядываясь в ту сторону, куда указывал лапой Гуляш.

- Видел, видел! Чего-то черное! – возбужденно говорил пес, подпрыгивая на корме.

- Ну, поплыли туда, – равнодушно сказал Вася-Лопушок, – Какая разница…

- Не поплыли, а пошли, – поправил его Сашка, разворачивая лодку. – Щепки плавают.

- Ну, пошли… – согласился Вася, – Только побыстрей.

Вскоре, в самом деле, в гуще тумана стало проглядываться нечто; вроде бы какое-то сооружение. Когда стало понятно, что это небольшой плавучий причал с несколькими яхтами, то тут же увиделась и береговая линия. На крутом берегу, метрах в десяти над уровнем воды, находилось двухэтажное здание, сложенное из огромных, грубых кирпичей, к которому вела каменная лестница от самого причала и оканчивающаяся у высокого крыльца. Над крыльцом имела место вывеска гласящая, что это гостиница «У Белого Яра».

Друзья высадились на причал и, бережно привязав спасшую их лодку к свободному кнехту, двинулись вверх по лестнице к открытым дверям гостиницы. Заглянувши в холл, они увидели огромного улыбчивого мужчину в поварском колпаке, майке-тельняшке и мясницком кожаном фартуке. Мужчина о чем-то беседовал с полной женщиной в кастелянском халате. Увидев наших путников, мужчина улыбнулся еще шире, почти что засмеялся и воскликнул, обращаясь к женщине:

- А вот давай об этом спросим первых попавшихся странников, которых я уже вижу на пороге нашего доброго заведения!

Женщина обернулась и недовольно зыркнула из-под выщипанных бровей на вошедших.

- А в чем дело? – осторожно спросил Сашка, ставя чехол с гуслями у ног.

- О! это целый рассказ, – воскликнул мужчина и стал охотно объяснять: – Когда я был маленький, то постоянно делал из тетрадных листов бумажные кораблики и пускал их в ручей, протекавший рядом со школой. От этого обстоятельства учебные тетради мои были намного тоньше, чем требовалось, а в дневнике записей о прогулах и двоек с колами было больше чем просто в изобилии…

Когда же я стал юношей, то стал делать лодочки и кораблики не из бумаги или из сосновой коры, а из досочек и фанерок, вот,  примерно, такие… – мужчина указал под потолок, где рядом с роскошной люстрой покачивался подвешенный на нитках ладный фрегатик, величиной с детский локоток, – и некоторые я по-прежнему отпускал в ручей, а некоторые дарил своим сверстникам-друзьям, которые входя в пору деятельной молодости старались приобщиться к серьезным занятиям и считали, что я занимаюсь просто глупостями…

И вот я стал совсем большим, давно уже женился, имею собственное дело, то есть вот эту самую гостиницу, но как и прежде строю лодочки и яхты, по прежнему отпускаю их в свободное плавание… Вот теперь и скажите, права ли моя жена называя меня глупым дурачком, тратящим время и деньги на совершенную ерунду?

- Так значит, это была ваша лодка? – воскликнул Вася-Лопушок, показывая большим пальцем себе за спину – на причал.

- А то чья же! – сказал довольный хозяин.

Женщина что-то буркнула и поспешно ушла.

- Это моя жена, – весело сообщил мужчина, – не обращайте внимания, она хорошая женщина, но… – он поглядел ей вслед и, разведя руками, закончил: – но всего лишь женщина…

После доброго, сытного ужина с горячим вином, наши странники поднялись в отведенный для них номер с видом на озеро Белояр и стали укладываться спать. Объевшийся Гуляш просто рухнул на коврик положенный между кроватями и захрапел, Вася-Лопушок тоже не долго ворочался под теплым ватным одеялом, Сашка же, разобрав постель, ложиться не спешил; все сидел за столом у окна и, пялясь на огонек свечи: думал, думал, думал… Когда ночь стала близиться к утру, проснулся  Вася и, севши в кровати, спросил хриплым ото сна голосом:

- Ты чего не спишь?

- Ты понимаешь, Васька, – медленно заговорил Сашка, – вот сижу я и все пытаюсь определить, чего же мне сейчас хочется больше всего… и знаешь, оказывается мне сейчас хочется очень многого, но все эти вещи объединяет лишь одно: все это, на данный момент, просто недостижимо, – мне хочется домой, мне хочется мороженного, мне хочется сыграть на бильярде, прокатиться на виндсерфере. Мне хочется побывать на Луне, в конце концов! Однако у меня сейчас есть одна лишь возможность хорошенько выспаться, но вот как раз спать-то мне и не хочется. И вот из этого, какой следует вывод, очень горький и неприятный: неужели это правда, что для того чтобы узнать истинную цену Любви, Въры и Надъжды надо лишиться их самих…

Вася-Лопушок невпопад покивал головой и, ничего не сказав, рухнул на подушку. Сашка вздохнул и тоже стал укладываться спать. Через некоторое время, уже находясь в беспокойной полудреме, он вдруг услышал ясный Васин голос:

- Все это ерунда, если хочешь знать. Надо просто сочинять свои песенки и петь их, вот точно так, как наш хозяин гостиницы делает лодки и яхты. А Урюпа, твой Мочкин – Великий Вивисектор, просто сволочь бессердечная!

Через пару минут до Сашки донесся Васин храп, свидетельствующий о том, что сам Вася снова находится по ту сторону реальности. Сашка улыбнулся: «Наверное, прав Васька» – совсем-совсем вяло подумал он, а еще он успел, также вяло, подумать: «Пусть…» и окончательно провалился в сон. Очередное приключение подошло к концу…

А в это время над Белоярским озером всходило солнце, и скользила по отражению загадочного Китежа, ничуть его не беспокоя, новая светлая лодочка, и вилась над ней легким туманцем непозванная, неприрученная, ненаписанная еще песенка о самом Главном, что есть на свете…

Слушать альбом целиком

Странные, это не значит пыльным мешком из-за угла ударенные. Странные, это значит страннические, странствующие вместе с их исполнителями… Хотелось когда-то странствовать и петь под древние гусли такие вот песни, но слаб видать в коленках оказался.

Звукорежиссер – А.Шумилов

Слушать альбом целиком

Старые записи нестареющих песен, ибо вопросы в них вечные, а вечность не стареет. Стареем  мы сами в ожидании ответа, но никто, кажется, не собирается нам отвечать. Так проходит жизнь, и в этом бесполезном ожидании, забываются сами вопросы. Так вот – я просто чтоб напомнить)

Звукорежиссер – А.Шумилов

В песне “Ярославна” мне помогали – Дима Семенов-Васильевский тож и Е.Зайцев.

Слушать альбом целиком

… Панки в городе!..

Истерический выкрик по радио, далее

щелканье метронома.

Наш ведущий и вездесущий музыкальный критик, и тележурналист Артемий Троцкий, в одной своей программе (Признаки жизни, кажется), показал клип, скандальной, на все времена, панк группы «Секс Пистолз», предпослав ему такие, полные горькой иронии: слова: «Это, мой самый любимый клип». Горечь его иронии стала понятна мне гораздо позднее, поначалу же показалось удивительным такое, не слишком внятное обстоятельство: как это Артемий Троцкий, человек, несомненно, широко образованный и с хорошим вкусом мог восхититься подобной бездарной подделкой, какой, по мнению многих, и был этот клип? Собственно и клипом-то, в современном понятии, это назвать было бы трудно; так, неумелый репортаж с места происшествия… На сцене вихлялся обдолбанный Джонни Роттен и, под мутный и нестройный рев подъездных гитар, совсем не музыкально орал в зал, что-то неприличное. Оскорбительное что-то. В зале, хорошо и богато одетые леди & джентльмены восторженно махали руками, изо всех сил приветствуя «певца». Незнание английского языка нисколько мне не мешало; создавалось стойкое впечатление, что бедный Джонька кричит им: «Вы суки, суки!», а они ему: «Классно, давай еще!»  Он им: «Вы бляди! Блядины дети и мужики ваши козлы, вонючие и похотливые!» А они: «Правда, правда! Бляди мы, кто ж еще-то?! Давай, Джонька! Жги, Джонька»!  Тут он выхватывает пистолет и начинает неистово палить в зал. Люди падают сраженные наповал, кровища течет, а оставшиеся продолжают бесноваться и тащиться от происходящего, до тех пор, пока не валится последний…  Да-а, такой вот коротенький, замечательный клип, к сожалению, неизвестный (я даже не помню его названия) в среде долбаной околомузыкальной элиты.

После недолгого раздумья о мерзости запустения на месте нашей с вами родной культуры понял я, ту горькую иронию, скривившую губы Артемия Троцкого, который, несмотря на свой перманентный бодун и демократические судороги остался человеком, думающим и тонко чувствующем трагедию мирового шоу-бизнеса. По сути, это отчаянье Фауста, помните у Пушкина: «…что там белеет? Говори. Корабль испанский, трехмачтовый, пристать в Голландию готовый. На нем мерзавцев сотни три, две обезьяны, бочки злата, да груз богатый шоколада, да модная болезнь, она недавно вам подарена. Все утопить…»  То есть расстрелять. Как Джонни Роттен.

В этом клипе, как в капле воды отразилась вся трагедия панк-культуры и культуры вообще. Первый аспект этой трагедии виден ясно: всех не пере

стреляешь, о втором же поговорим подробнее. Для начала расставим по местам часть терминов. Скажем, под культурой будем иметь в виду ту ее часть, которая из народа, через народ и для народа, то есть поп-культура или по иному – попса. Это совершенно нормальное явление, другое дело, что у нас на данный момент создалась явно аномальная ситуация, когда «из народа» придавлено, «через народ» – сомнительно, а «для народа» берется незнамо, где и насаждается самым решительным образом. Это и есть предпосылка для возникновения такого явления, как субкультура панков. Точнее будет сказать – контркультура, ибо панки подчиненными себя не считают. Их культура, это культура против.

Другую часть культуры, богемную, которая создается непонятно, кем и незнамо для кого, рассматривать не будем, в силу ее незначительности и отсутствия реального влияния на судьбы народов. Также заметим, что, говоря об официальной поп-культуре будем понимать ее, как культуру светскую, ибо религиозная составляющая культуры любого народа состоит как-то на особицу, служа неким маяком для заблудших творческих душ.

Далее, что же такое панк? В переводе это слово заключает в себе целый круг негативных понятий: шпана, подонок, отбросы, плесень…  Безделушка, если адекватно. Однако, с формальной точки зрения, ни одно явление нельзя описать одним словом; всегда что-то ускользнет и, как мне кажется, панк это не просто дурно воспитанный хулиган, выкрикивающий в кинотеатре во время сеанса душещипательного фильма всякие неприличные комментарии. Панк это, в первую очередь, патологическая чувствительность ко всякого рода лжи и ненависть к романтизму во всех его видах, который, если отвлечься от деталей, та же есть ложь. А хулиганские выкрики это такой, по-детски наивный, способ защититься от непрошеных чувств и ненужных слез.

Тем не менее, традиционное толкование образа панка базируется, в частности, на внешнем виде самих панков, не в изобилии, но все-таки иногда встречающихся на наших улицах. Эти их возмутительные ирокезы, этот их наглый взгляд, непонятным образом сочетающийся с затюканным видом, вызывают в лучшем случае иронию, в худшем же – активную агрессию. А вот вы не задумывались, сколько надо иметь гражданской смелости, чтобы выйти в таком виде на улицу, на всеобщее обозрение? Вот у нас, у мещан, такой смелости нет и в помине. Слабенькое ее подобие появляется лишь тогда, когда нам начинает мерещиться, что правительство снова своими неправедными действиями пытается залезть в наш карман. Тогда да, выходим на улицы, митингуем, слова всякие говорим, каковые были бы смелыми, если бы в отдалении стояли не вялые менты, а зверски оскаленные спецназовцы, которым и приказа стрелять не надо, и без приказа молотнут всех оборзевших, одними прикладами… А вот бедные панки, на такой рожон лезут каждый раз, когда им приходится появляться на поверхности нашего с вами скучного бытия. Не знаю как вас, а меня поражает подобная внутренняя честность; ведь можно и своим притвориться, и ирокез похабный под шапочкой спрятать, но нет; настоящие панки на это не идут. И надо полагать, что эта их убежденность, или, если хотите, упёртость, имеет под собой более прочный фундамент, чем наивное стремление выпендриться. Могучая и странная сила заключена в их отвратности и безобразности, какое-то притягательное обаяние; антишарм, заставляющий обывателя ощутить, наравне с брезгливостью, непонятный, душевный дискомфорт и вспомнить о своем заскорузлом комплексе неполноценности. Мне самому довелось наблюдать сворку чумазых панков, спокойно жрущих из помойки, было очевидно, что не так уж они и голодны, но им явно доставляло наслаждение, ощущать на себе обостренное внимание обывателей и видеть их, сведенные брезгливыми гримасами, лица. Панки ругались во все стороны матом и показывали окружающим оскорбительные жесты. Дело было на одном известном бардовском фестивале, был я мучительно трезв к тому же измучен слащавыми трелями ненавистных гитар, и вот при виде этой картины спокойно пасущихся панков, мелькнула в душе моей искра понимания; я уже вторые сутки пребывал в состоянии непреодолимой тошноты и только неверно понятые нормы приличия не позволяли мне заблевать все эту тусовку с ног до головы. Хотелось удалиться от блеска заслюнявленных гитар, и помойка показалась вдруг самым подходящим для этого местом. А что такого? Мне и раньше уже доводилось неоднократно выпивать на помойке, в те еще достославные времена, когда за распитие спиртных напитков в общественном месте: будь то сквер, дворик, подъезд или кладбище (помойка в перечень общественных мест не входила), можно было угодить в линейный отдел. Где запросто оформляли достойный штраф, со всеми вытекающими оттуда последствиями; начиная с лишения премиальных, кончая принудительным лечением в ЛТП. Правда закусывать из помойки мне тогда не приходилось, хотя та закуска, которую мы брали в магазинах, была точным подобием той, что лежала в мусорном баке (Кстати, это говорит не о том, что в магазинах продавалось дерьмо, а о том, что богато мы жили).

И вот уловив эту искру понимания, задал я себе простой вопрос: а в чем же есть мое отличие и превосходство, которое заставляет меня глядеть на панков несколько свысока? Вопрос на данный момент риторический и его вправе задать себе любой, но уж задав, постарайтесь ответить на него по возможности честно. На каком таком мощном идейном фундаменте распускается пышным цветом подобный мерзоцвет?

Стиль панков в музыке, в обывательском понимании, формально обрисовывается теми  же «Секс Пистолз» с Джрнии Роттеном во главе (Роттен переводится как гнилой, подгнивший). Ненастроенные дубовые гитары, не отстроенный дрянной усилитель, хрипящие от перегрузки колонки, невнятное пение, словно во рту у певца торчит не пережеванный хот-дог, словом музыкой это назвать можно только при наличии сильного воображения, граничащего с извращенным. Добавим сюда вызывающий внешний вид и непристойное поведение на сцене. И получится тот самый образ, который автоматически возникает в мозгу у многих, когда слышится словосочетание: «панк-рок-группа». Думается просто – ребята хулиганят, как беспризорные пэтэушники, не умея ни играть, ни петь.

Художники-Панки, – это всевозможные примитивисты, абстракционисты, супрематисты и прочие каля-маля, то есть в основе их творчества лежит, казалось бы, то же самое неумение. Вот что примечательно: супрематиста Малевича с его “Черным квадратом” знают все, а Малевича живописца не знает никто. То же можно сказать и о других. Правда никто их, как мне думается, панками еще не назвал, так же как не называют панками таких писателей как Алешковский, Юз, Аксенов, Лимонов, Сорокин, но, несмотря на то, что эти потрясатели основ писать таки умеют, другая составляющая панка – неприличие и натурализм в их творчестве присутствует в полной мере.

Таким образом, у подавляющего большинства сложилось мнение, что панки это, либо бездарность, либо вульгарное хулиганство. А ведь это не совсем точно. Что касается панков художников и литераторов, то достаточно очевидно, что практически у всех их либо академическое образование, либо несомненный дар, что же касается панка в музыке, то тут требуется уточнение. Оставим пока в стороне все разнообразие направлений и модификаций панк-рока, отодвинем в угол рассуждения о том, что русский панк не аутентичен западному, все это пока не принципиально. На мой взгляд, гораздо важней то обстоятельство, что неумение петь и играть не есть основная черта панка, среди известных и именитых панков есть и выходцы из престижных консерваторий. Скорее, основной чертой панка стоит считать не неумение играть хорошо, а нежелание играть хорошо. (Это же относится и к панкам из других областей искусства.) Хотя неумение тоже не возбраняется. Так что с одной стороны Джонни Роттен, по сомнительному свидетельству М. Стуруа, едва знакомый с нотами, с другой имеющий музыкальное образование. У нас с одной стороны Свинья (Андрей Панов, группа «Автоматические удовлетворители») не умеющий играть вообще, с другой Егор (Игорь Летов «Гр.Об.»), который, цитирую: «…Постоянно находящийся в поиске, музыкально эрудированный…» И все панки. Правда. Надо сказать, что музыкальное образование вещь относительная; в частности, в той же Англии музыка детям преподается не в пример нашим урокам пения. Там изучают и ноты, и сольфеджио, и в церковных хорах поют особо отличившиеся. Именно поэтому я назвал свидетельство М. Стуруа сомнительным; раз Джонни Роттен учился в колледже, то уж, какие никакие знания по музыкальной грамоте у него должны были быть. Другое дело, что насильственное внедрение культурных навыков зачастую приводит к результатам почти противоположным, поэтому неудивительно, что появление такой группы как «Секс Пистолз» случилось именно в Англии.

Теперь, для чистоты явления, следует отметить группы, называющих себя панками, которые помимо неумения обращаться с музыкальными инструментами не имеют твердой внутренней платформы, позволяющей сказать свое понятное слово и, которые просто примазались к модному, на их взгляд течению, решив по простоте своей душевной, что играть панк – это так легко и к тому же не затратно: ни материально, ни морально. В Дальнейшем они, либо научаются играть и меняют стиль, либо сходят на нет из-за отсутствия главной идеи, о которой будем говорить ниже. А ведь главная идея это основной движитель творческого человека и эта главная идея у «Секс Пистолз» все-таки была, как была она у панков от живописи или от литературы.

Итак, нежелание многих панков играть и петь правильно не есть причина, а всего лишь следствие. Причина же этому следствию: протест, бунт, агрессивное отрицание и непринятие официальной идеологии, официальной культуры и буржуазной морали, которая, увы, уже успела свить теплое гнездышко в сердцах, бывших советских людей.

Бунт. Хулиганство, помноженное на цинизм и пофигизм, который и есть нигилизм (nihilism – ничего), то бишь, ничего святого. И откуда же все это берется? Трудно сказать. А только взбунтоваться молодежи есть от чего. Вся буржуазная мораль соткана из противоречий и взаимоисключающих друг друга принципов, каждый из которых может быть и верен в каком-то отдельном случае, но не может быть платформой для неокрепшего сознания, ибо не учитывает всего многообразия жизни. В платформу молодежи, очень навязчиво, предлагается целый комплекс, не просто разноречивых понятий, а понятий, большинство из которых не выдерживает даже малейшего столкновения с реальностью. Ну и как тут быть молодому человеку? Хочется жить, но как? Идеалы есть, а дорог к ним нет, христианская ценности есть, а людей свято их исповедующих не видно. Конечно, есть великие писатели и великие книги, но ведь это все надо еще прочитать и осмыслить, а любить-то когда? Да и долгий это путь. С тем, что это единственный путь, молодой человек мириться, конечно, не хочет; а как же, у него полно сил и дури сделать все по-новому и по быстрому. Тут уж юношеский максимализм проявляется во всей своей дремучей красе: не надо нам ваших жеванных пережеванных истин, мы сами. Вот и усы у нас есть!

Оттолкнув от себя все, что наработало человечество за века и тысячелетия, бунтарь (читай панк) оказывается в совершенной пустоте. Все: язык, мораль, нормы поведения, верования, ему приходится изобретать заново; это само по себе трудно невероятно, но тут еще задача осложнена тем, что нельзя ни в коем случае повториться, следуя проторенным путями лживого мира респектабельных буржуа. Так и строится контркультура; в поругание прелестному зданию официоза. Вот нам говорят: не надо изобретать велосипед, а вы попробуйте хоть раз, чтобы понять свою несостоятельность и осознать величие подвига тех, кто идет на такое. Это ж, какую надо иметь наглость и дерзновение, чтобы противопоставить себя векам творческой мысли одаренных людей. К этому можно относиться по разному, но то, что это впечатляет, факт.

Если откинуть прочь всю формальную панковскую (читай бунтарскую) шелуху, вот вроде ирокезов, помоек, мата и прочих непристойностей и оставить единственное рациональное зерно, – бунт, то выявится, по крайней мере, две тенденции определяющие пути развития панк-культуры. Первая – это пресловутый Джонни  Роттен со своей разрушительной энергетикой, своей озабоченностью социальными проблемами и со своей генитальной символикой. Подобный радикальный панк есть только надводная часть айсберга, а потому самая видная и, что важней, самая слышная часть. Сам Джонни давно канул в историю, но плюхнулся он здорово, и брызги летят до сих пор. Сейчас никто о нем ничего толком не знает и не потому что из этих брызг трудно составить образ, хоть сколько-нибудь похожий на человека, а скорее всего по тому, что среда профессиональных музыкантов питает к нему и, провозглашенному им, стилю не совсем законное отвращение. Впрочем, на чем базируется это отвращение непонятно, неясно другое: неужели не нашлось ни одного человека попытавшегося понять причины возникновения подобного радикального панка? А ведь не нашлось. Конечно же, есть и книги (много хороших книг) и интернет, где можно раскопать любую информацию, но это все не то; книги и интернет существуют для того, чтобы спихивать туда все, что не нужно и, поэтому, гораздо важней то, что живые люди помнят о человеке. Оказалось, что живые не помнят ни хера. Все, практически, музыканты, которых я спрашивал, говорили в один голос примерно одно и те же: «Что? Секс Пистолз? Да были такие… Что? Панк? Но это же бесперспективно…»   И все.

Это пренебрежение становится более понятным, если несколько уточнить адресат секспистолзских посланий. То есть «зафаканный истэблишмент» должен был слышать: «Ну что, суки, видите, что с нами делает ваша долбаная мораль?»   Что же на самом деле консервативная элита слышала и отчего она тащилась как хуй, простите, по стекловате, когда выставлялась напоказ трагедия Нэнси и Сида, непонятно, ну и плевать на них, ибо другой адресат гораздо более интересен. Это, собственно, те самые профессиональные музыканты, так гордо презирающие бедного Джоньку. По сути дела, едва знакомый с нотами Джонни Прогнивший никакой не музыкант, он никто иной, как слушатель, потребитель, которого вконец задолбали сопли и слюни типа: «…Ты миня любишь, я тибя люблю…»  или  «О мэйджик вумен, май мэйджик вумэн!..»  Вы можете о чем-нибудь другом? Нас уже тошнит от вашей музыки! Орали «Секс Пистолз» со сцены дроча несчастные гитары и дружно блевали в аэропорту Хитроу у билетных касс. Рекламный трюк. Но как символично. Увы, профессионалы этого крика не услышали. Таким образом «Секс Пистолз» принесли себя в жертву на алтарь контркультуры, над которым вьется дымок наркотического дурмана, пытаясь спасти общество от безыдейной пошлятины, которой его закормили буржуазные идеологи. Именно спасти, обрушив на это общество, еще более пошлую пошлятину. Как жалко, что жертва была вотще, и ушедший из группы Джонни горько сказал на прощание: «Эта идея себя не оправдала и исчерпана полностью».

Новый взрыв радикального панк-рока пришелся на начало девяностых и связывается с именем Курта Кобэйна, лидером группы «Нирвана». В общем-то, тот же эпатажный вызов зажравшемуся обществу, только на новом идейном и техническом уровне. Жертва была еще страшней: Курт Кобэйн умер от передозировки.… И опять зря.

Резюмируя данный период, отметим, что подобная тенденция развития радикального панк-рока заключает в себе бунт разрушительный: вульгарное стебалово, издевку, снижение сюжета до уровня гениталий, но ничего другого, конструктивного Джонни Роттен и его последователи дать обществу не могли, потому что подобный бунт, знаете ли, по природе своей неконструктивен.

Однако бунт может быть и созидательным. Этакий тихий, интеллигентный протест. Вдумчивый. Но это уже другая тенденция; неявная, скрытая и зело обширная, как и положено быть подводной части айсберга. Когда бунтарь, срыгнув, впитанную ранее ложь буржуйской морали, оказывается в вакууме, то он, волей-неволей стремится заполнить его новым содержанием. Надо сказать, что такой либеральный панк очень редко реализуется в химически чистом виде, как правило, здесь элемент радикализма неизбежен, как первотолчек что ли, где-то больше, где-то меньше.

Теперь, чтобы понять, насколько велика эта подводная часть айсберга: совершим краткое погружение в то, что мы называем историей.

Стиль панк, массовое сознание ошибочно связывает, именно и только с «Секс Писотолз»; считается, что панк – это новое, современное слово растленной буржуазной культуры, хотя, как мы видим, это не так. Это, если и слово, то слово против и совсем-совсем не новое. Если попристальней всмотреться в бурное прошлое человечества, то и там можно разглядеть подобных возмутителей спокойствия; таких же разрушителей лживой морали. К примеру: Диоген, онанирующий в своей бочке и печалящийся только о том, что нельзя также легко удовлетворять голод и жажду, есть никто иной, как архаичный панк. Есть правда и еще архаичней. Существуют, толи древнеиндийские, толи древнеяпонские писания,  в которых какой-то бог… э-э… ну, скажем, Полуэкт, создал воду из своих соплей, землю из дерьма, а людей из блеванины (Так и слышится Джонни Роттен). Впрочем, за истинность этих, рассказав ручаться, не берусь, однако, как видим, бунт налицо. Бунт спонтанного неприличия, против регламентированной пристойности. И, что касается Диогена – бунт созидательный, ибо, так возникла и формировалась киническая философия, которая, чтоб ей, жива до сих пор и носит название цинизма (А ведь цинизм и есть один из основных элементов радикального панка).

Если обратится к нашей истории, то в Древней Руси первыми панками надо считать скоморохов. Тут налицо и ерничество и всякие неприличности, а так же, как причина всему этому, бунт против официальной христианско-православной идеологии. Я, как человек, хоть поминально, но верующий, не могу считать и не считаю православную церковь насквозь лживой, однако из-за того, что не всегда был христианином (был и в моей жизни период славного язычества), понимая на чем, основывался этот скомороший бунт. Причины все те же – батюшка на джипе, благославляющий бандитскую тусовку. Так же теперь понимаю и причины, по которым «скомороший  бунт» подавлялся самым нецивилизованными методами, но методов этих одобрить не могу. В сущности, тогда погиб целый пласт народной культуры, от недостатка которой мы так сейчас страдаем, вынужденные искать замену в иных землях.

Скоморохи, это явление, о котором мы практически ничего не знаем. Даже этимология этого слова неизвестна до сих пор. Сведения же о них редки и разрознены; скупые упоминания в летописях, в устных преданиях, случайные фрески, чудом, сохранившиеся инструменты и, ни одного имени, что характерно. Словно поработали Иоанновы кромешники, е еще славней современные опричники. Кому-то очень надо, чтобы народ Русский перестал называть себя великим народом.

Первый российский панк, с мировым именем и мировой известностью, это, конечно же, Петр, сука, Первый. В той, его эпохе, названной великой, основанной движущей силой был бунт и хулиганская сущность царя-преобразователя. Руша одно, не им построенное, он тут же начинал строить свое; тупое и бездарное, его издевательства над православной церковью изумляют даже историков-атеистов, а уж его ассамблеи, то есть попойки, плавно переходящие в оргии и наоборот.…  Эх, да что там. Конопляный дымок современной панк-тусовки перед ними, чепуха, да и только.

Вообще, с царем-преобразователем нам не повезло. Родиться бы Петру, суке, Первому в наше время, да податься бы в рок, да вздрачнуть бы осточертевшую попсу, цены бы ему не было. А так, прорубить окно вместо двери, тоже мне достижение. Ну, это только панк может.

Мое отношение к реформам Петра, суки, Первого определяется, в первую очередь тем, что царю незачем быть панком; иначе, что положено быку, не положено Юпитеру. Во вторую очередь тем, что даже как панк, Петр, сука, Первый был вторичен; то есть, все его понты, хоть и возникли, как протест против сурового кремлевского чина, но формально, были по рабски содраны с «просвещенного запада», где протестантский бунт цвел уже вовсю буйным цветом. К слову о приоритете; даже славу первого российского панка, царь-бунтарь бессовестно украл у протопопа Аввакума, точно так, как его долбанный ботик украл звание «дедушки российского флота», у фрегата «Орел». У протопопа Аввакума нет мировой известности, но зато это был самый настоящий панк-самородок. Панк в натуре. Идеолог раскольнического движения, он оставил после себя обширное литературное наследие.  Язык его жив, чист, светел и не всегда приличен, как и положено бунтарю. Раскол, собственно и был бунтом, и не из-за «аза» в Символе Веры, и не из-за того, сколькими перстами креститься, предмет спора был гораздо глубже: в частности – возможно ли Царствие Небесное на земле. Взбунтовались, раскольники отодвинулись в свои скиты и принялись строить там свой, на их взгляд, более правильный Мир.

Интересное отличие наших раскольников от раскольников западноевропейских состоит в том, что наши бунтари взбунтовались оттого, что Никоновская реформа стремясь упорядочить церковный устав, солидно облегчила служебный чин, западно же европейские раскольники бунтовали как раз против строгости обрядов. Все их движения шли под лозунгами, почти, революционными, так что западных бунтарей тоже можно назвать панками. Забавная деталь: лозунги западноевропейских раскольников были не просто, почти революционные, а скорее совсем социалистические. Там помимо прочих новых догматов, обязательно провозглашались; общность имущества, средств производства и, в конце, как бы между прочим, общность женщин. Создается впечатление, что главами этих новых религиозных движений были просто, озабоченный в сексуальном плане, чуваки. Вот мне бабы не дают, так значит сделаем чтоб они были общие, глядишь чуток и мне достанется…  Так ли думали эти панки неизвестно, но другого впечатления не складывается когда знакомишься с историей западных ересей. И, как хотите, но хиппи, предтечи современных Панков, в этом вопросе гораздо честней: зачем устраивать раскол чреватый дележкой и поножовщиной, когда можно сделать сексуальную революцию. Ну, они, там, на западе, все на это дело слишком сдвинуты. Мы конечно тоже, но не до такой же степени.

Список бунтарей (читай Панков) можно продолжить до бесконечности, если перейти с движений снова на личности. Это и Барков, и Пушкин, и Гоголь, и, конечно же, воплощенный, мятежный дух изгнания – Лермонтов. Бунтари Лев Толстой и Достоевский: если первого отлучили от церкви за его мудрования на грани ереси, то второго за свой бунт и под виселицей стоял, а уж каторгу оттянул по полной программе. Все революционные поэты и художники, естественно, тоже бунтари. И те, кто приветствовал революцию, такие как Катаев, Олеша, Есенин, Хлебников, Маяковский, Бурлюк и те кто не был ей рад: Бунин, Блок, Гумилев. Даже Булгаков недолюбливавший «колебателей мировых струн» не был конформистом, несмотря на свой консерватизм и монорхизм. Его великий роман, который никто, кроме меня, так и не понял, самый, что ни наесть бунт обреченного Мастера, не пущенного в Рай за грехи и отвергнутого адом за указанный многим и многим спасительный путь…

Зарубежные бунтари тоже неисчислимы – это и Сервантес, описавший натурального панка с тазиком на голове, вместо ирокеза; это и Джон Гриффитс, по простому Джек Лондон, бродяга, чьим примером до сих пор воодушевляются бичи всего мира; это и О’ Генри, написавший свой первый рассказ в тюряге. Эдгар Алан По, алкоголик и подонок, окончивший жизнь вполне по-русски – под забором – это тоже несомненный бунтарь.

Если обратиться к миру музыки, то бунтарей-созидателей выйдет ничуть не меньше. Бах – это бунт равномерно-темперированного строя против незамкнутого. Штраус, писавший развратную музыку, каковой считался в те времена обыкновенный вальс – бунтовал против ханжества тогдашних блюстителей нравственности. Никколо Паганини, по свидетельству современников драчун и дуэлянт – своей виртуозной игрой ставил раком целые залы, ничем не хуже чем Джонни Ротттен…

Я так полагаю, что основная мысль погружения в историю уже достаточно ясна; суть ее заключается, собственно, в том, что любого творческого человека, прошлого, настоящего и будущего можно назвать панком, если в его творческой концессии заключен протест. А иначе, надо сказать, и не бывает; конформизм по природе своей бесплоден, ибо, только конфликт есть хлеб великой поэзии*, а уж где бунт, там и конфликт в полной мере. А вот правомерно ли называть бунт панком и всякий ли бунт обязательно панк, определенно сказать нельзя. Тут все, скорее всего, зависит от вкуса; на мой взгляд, а почему бы и нет? Бери шире, не промахнешься. К тому ж предложенная интерпретация ничуть не хуже любой другой. Есть некая идентичность внутренних устремлений, каковая и позволяет мне поставить в один ряд панка в лохмотьях, нагло жрущего из помойки и, предположим, Макаревича, бывшего во времена оны рупором поколения. Кстати о Макаревиче. В конце семидесятых, на концертах «Машины времени» песню «Кого ты хотел удивить» Макаревич стал лицемерно посвящать панкам**. Песня шла на ура, несмотря на то, что никто из нас тогда не видел ни разу живого панка и не слышал  «Секс Пистолз», родоначальницы радикального панк-рока. Мои тогдашние знания о панке, это статья М. Стуруа и слухи, большей частью неприличные. Лицемерие лидера «Машины времени» заключается в том, что и сам он о панке знал ничуть не больше своих слушателей. Однако лицемерие лицемерием, но песню Макаревич написал о себе и песню пророческую. Он сам и был тем панкам-бунтарем, потрясшему тьму, сперва ходившим как запущенный сад, теперь же сбривший почти все наголо. Просто в те, далекие годы, ненужных были для бунта радикальные средства, вполне хватало приличных, честных стихов и хорошей чистой музыки. Взяв в руки гитару, ты обретал конфликт с властью, и конфликт серьезный; не всякий мог устоять в нем, что частенько и происходило. Однако худшее было еще впереди.

Показательна история возникновения в начале восьмидесятых первой советской панк-группы «Автоматические удовлетворители», из которой не вышло ровным счетом ничего, ибо, время радикальному панку в Союзе еще не пришло. Андрей Панов ( погоняло Свин) взяв на вооружение Роттенновский нигилизм так и не смог сказать что-то новое, потому что был вторичен от начала и до конца. Даже самое название группы это изящная калька с «Секс Пистолз». А конфликт в стране был, борьба шла не на жизнь, а на смерть и панковские радикальные заморочки оказались, не просто ни ко времени, а лишними и вредными, ибо, вертухаи-чиновники не умели различать стили и направления рока, так что нигилизм радикалов был дл них лишним козырем, которым можно было пристукнуть всю рок-тусовку тех лет. Панковский радикализм оказался востребованным только в начале девяностых, когда многие бунтари, прогнув под себя неустойчивый мир, превратились в респектабельных буржуа.

* Поэзия это не только рифмованные строки, это все, что рисует Мир Неизреченного, доступными нам средствами: символами и образами,

** Об этом пишет А.Троцкий в книге «Рок в Союзе:  60-е, 70-6, 80-е» Но я и сам слышал.

А вот этот как раз и есть та самая великая трагедия великой панк-культуры; то есть, когда панк (бунтарь) объявляя себя контркультурой, таковой становится лишь иногда и на краткий миг. Трагедия всех вышепере

численных панков созидательной формации (а также многих других неупомянутых) в том, что они бывшие панки. Официальная мораль, регламентирующая несуществующие в человеке чувства и качества, образует ложный культ романтизма, включая в него все новое созданное бунтарями-созидателями, лишает бунт остроты и, как следствие, силы. Мир, услышав что-то новое, лишь на мгновение вздрагивает и, быстро успокоившись, продолжает хрюкать, то есть; «пипл хавает», а паровой каток официальной культуры, другими словами – попсы, мощно и неотвратимо накатывается на несчастных одиночек, поимевших смелость встать в полный рост, чтобы сделаться мишенью. Накатывает, чтобы сделать их своими, чтобы растворить их в своем всеядном естестве. Чтобы не высовывались. Включая в себя все их творчество, попса делает его беззубым и гомеопатическими дозами выдает народу. А русский народ не верит в гомеопатию, иначе не пил бы водку стаканами, потому она ему и не помогает, ибо, спасает человека лишь то, во что он верит.

Печальна судьба многих бунтарей: Есенин, Гумилев, Маяковский – ненормальным образом ушедшие из жизни; Бунин, Галич – умершие на чужбине от тоски; более современные нам – Ерофеев (Венедикт), Высоцкий, Рубцов, Башлачев, Хой…  Скорбный путь от Садко до Бродского утыкан крестами, к кому не обратишься всюду: умер от вина, убит на дуэли, расстрелян, повесилась, спился, спился, спился, убит… А ныне здравствующие, которые по меткому выражение Высоцкого «как-то проскочили», ничуть не легче: поют, пишут, рисуют, страдая от собственного конформизма и ничего не могут поделать, потому что паровой каток попсы устроен таким образом, что снаружи взорвать его невозможно, а, оказавшись внутри, ты лишаешься силы. Судьба многих из них еще не написана до конца, таких как Земфира или Трофим; они ворвались в неприступную, казалось бы, крепость и, вывешивая свой флаг, еще не осознали того, что это не победа, а поражение. Думая, что победили, они еще не заметили, что плавно вписались в ненавистный формат. Ничего не изменилось, а бунта уже нет. А все потому, что любой бунт даже самый праведный, обречен изначально. Это закон и ничего тут не поделаешь. Причин, его формирующих, очень много и одна из них это то, что бунтари-панки предлагают людям вместо нового содержания, только новые формы и прежняя буржуйская ложь уступает место новой лжи, ибо, она не вне человеков, а в них самих, точнее: в их несоответствии провозглашаемым нормам. Да и как может быть иначе, если мы стремясь узнать новое забываем о том, что нужно верить, если мы истово веруя с презрением отметаем все знания накопленные человечеством за всю свою историю, объявляя их соблазном… И понимания происходящего, как гармоничного взаимодействия этих двух ипостасей. Знания и Веры не случается никогда.  И тогда бунт; не обязательно кровавый, но всегда бессмысленный.

Но неумение понимать не есть главная причина обреченности любого бунта. Есть и опричь.

Иногда бунт, выдыхаясь, сходит сам собой на нет, и бессильный покидает сцену, так ничего не изменив и не  доказав. Пример тому – бедный Джонька Лайдон, Роттен тож. Иногда по панку прокатывается паровой каток официоза и, эта трагедия, неосознанная еще многими, происходит гораздо чаще, потому что радикализм это последующий жесть отчаяния, на который способен далеко не всякий. А иногда бунт пресекается свыше самым решительным образом. О вмешательстве провиденциальных сил можно только гадать, но… спроста ли оглох Бетховен, или сошел с ума Ницше?.. Не вем. Но видится мне, почему-то, именно в этом основная причина обреченности панка. Ведь прародитель бунта есть падший херувим Денница, он же Люцифер, являющийся по совместительству Врагом рода человеческого и Князем тьмы, то есть лжи. И вот совратив достойного на бунт, нашептав тому всего лишь: «И ты тоже Творец!»  Он выставляет одинокого и беззащитного против Бога. Исход же предрешен изначально, то есть с момента падения самого хозяина всякой лжи. Результат – все более разрастающаяся попса и все более глубокое погружение в этот нерусский тупик называемый мировой культурой. И отчаянье вновь приходивших гораздо острее чувствующих фальшь нашего, взрослого мира, и их же вдумчивый либерализм, рождают новый бунт, облекая его в новейшие, уже непонятные нам формы. Панк – удел молодых.

Часто засидевшись до поздней ночи, отвлекшись от дум, гляжу в окно и вижу среди безмолвного мрака одинокие, такие огонечки. А что? Вполне может быть там сидит кто-то и расширенными  от ужаса и восторга глазами глядит в распахнутое вдохновением окно в бесконечность, и рвет дешевая ручка тетрадный лист и, перебираются струны в тайной надежде открыть неоткрытые еще ноты. Но он обречен, ибо, неумолимый утюг попсы уже развернулся в его сторону и включил фары-искатели… И перед этим железобетонным утюгом, уже готовится встать в полный рост какой-нибудь Ванька Вонялкин и смело выйдя на рубеж огня, громко крикнуть обидное в толпу беснующуюся перед огромной сценой. А толпа взревет от восторга и, остервенившись, Ванька будет кидать в нее матюги и плевки, а раставщившаяся шобла-ёбла станет вопить: «Давай, Ванька! Жги, Ванька!» И достанет Ванька из под полы своего пахучего ватника кр-рупнокалиберный пер-рдомет и начнет поливать зал дерьмом и эрутиментами и, те до кого не достанет, будут веселиться еще пуще…

И уйдет отчаявшийся Ванька за кулисы, и скажет грустно: «…Над кем, суки, смеетесь? Над собой смеетесь, падлы!», и заплачет горько вот т-такими слезами, и прорыдавшись застрелится из собственного хуя, поставив точку в еще одной главе, великой трагедии великой панк-культуры…

P.S.  Однако, не все так грустно. Есть выход из этого нерусского тупика, но это, уже совсем другая история…

* Самый этот термин взят из повести братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу» и употребляется он там, скорее, в ироничном плане. Однако следует отметить, что именно Стругацкие на протяжении всего своего творческого пути искали пути решения проблемы обретения нами исполинов духа, а под конец обозначили невозможность решения теми методами, которые до сих пор использует человечество.

просто жить сильней любой идеологии, поэтому ученик задает своему учителю вопрос: «А сам-то?» и все становиться на свои места: продолжаем лежать и хрюкать. Таким образом, бездейственность прямых (т.е. лоб в лоб) методов воспитания почти не требует доказательств, однако стоит знать, что существуют методы и опричь. Это методы, так сказать, неявные или косвенные. Одним из таких облических методов является мифотворчество. Миф творится всегда на основе реального материала. То есть берется некий подвиг и обрабатывается в сторону улучшения: врагов побито не тыща, а десять тыщь, битва длилась не день, а неделю, а в конце было сказано не «ебать вас всех в сраку!», а «Кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет!» Потомки таких героев не имеют права быть трусами. Конечно же, КПД такого мифа или ему подобного, в плане воспитательном, не поддается учету, однако сейчас мы можем видеть, что вот лишили нас русских героического прошлого. так и перестали мы быть героями; ни победить, ни погибнуть красиво, только выжить, разве что, да и то надо ли?
Наряду с мифами и легендами, а также семейными преданиями, имевшими в основе своей действительные события, существуют мифы и легенды, в которых реальности чуть, а то и вообще сплошная выдумка. Это искусство, литература, стихи, музыка, театр, кино, живопись и прочее. Нельзя переоценивать волшебную силу искусства, но и недооценивать ее тоже не надо. Также не стоит недооценивать того, что волшебная сила эта зачастую используется не в воспитательных целях, а так, для заработать немного денег. Поэтому музыка играется только такая, какую хотят люди с деньгами, опять же стихи: любовь – морковь, слезы – грезы, водка – селедка, веселье – похмелье. И так хочется чего-нибудь иного, странного, и ждешь его, страдаешь без него, и вдруг встретив что-то не совсем ординарное, думаешь себе: ну, наконец-то, нашлись все-таки высокодуховные люди! А через несколько времени выясняется, что это все та же мадам Брошкина или ейный полковник, и то, что мы приняли ха харизму, это то, что вырастает вместо совести. Кстати, о высокодуховности: когда переключаешь телик с остоебавших центральных каналов на т.к. «Культуру», думая найти там некую альтернативу, то понимаешь вдруг, что у духовно-богатых свои причуды. А схема простая, просто-богатые присваивают себе все то, что создает человеческий гений, зачастую в нищете, и велят отныне себя величать духовно-богатыми, а простой народ остается с великим прошлым, голой жопой и самодельными песнями. Далее без вариантов – великое прошлое развенчивается, с голой жопы снимается первая шкура (далее до седьмой включительно), самодеятельные авторы покупаются и до конца жизни уже не бьют в колокола, а просто чирикают на заданную тему. А тема, граждане, у нас одна: Почем Афродита для народа, или через пезды к звездам. Прекрасно понимая всю смелость следующего заявления и нисколько его не убоясь, заявляю: Вся. Наша. Классическая. Светская. Мировая культура есть, что ничто иное, как огромное полотно под общим названием «Страсти по Вагине». Так, скажите, какое на хуй, может быть воспитание исполинов духа, когда человек живет в постоянном облучении всевозможной пошлятины, типа «… Снова дождь рисует мне, на обоссаном стекле, твой печальный силуэт, Мадонна!..» И это еще не самое худшее произведение, в самых худших женщина неприкрыто показывается, как объект сексуального домогательства: «Милка ты мая, солнышко лесное, где же, нахубля, встретимся с тобою…» Человек зачинается под песню, рождается под песню, растет с песнями, воюет, творит и рушит с песней, и умирает тоже с песней. И если песни мы поем не те, то и люди получаются не те. Не могу говорить о других отраслях человеческого искусства, как-то театр, кино, или живопись, однако, подозреваю, что и там похожая ситуация, но за песни скажу, начни мы петь сейчас другие песни, как мир на глазах изменится. Говоря «мы» имею в виду почти всех поэтов и музыкантов, профессионалов и доморощенных, кроме совсем уж запиздившихся, а также необходима поддержка на государственном уровне; в одиночку и на частные пожертвования ситуация не переменить. Тоже кажется, чего уж проще, но в том то и дело, что пиздострадальчество как стиль боится альтернативы. Ибо конфликт полов, будучи широко предоставлен в т.н. реальности и прекрасно разрешаемый на гормональном уровне, не имеет никакого права на представительство в культуре, даже и в светской, и при появлении любой альтернативы будет вытеснен туда и к тем, где и с кем ему место. То есть к возлюбленным Магды Фауст, Патрисии Фист и незабвенной Дуньки Кулаковой.
Человек, на протяжении всей свой жизни, меняется, что-то в нем постоянно движется, преображается, одно переходит в другое и наоборот. Все эти изменения касаются не только физиологии, они отражаются и в психике. Движителем всех этих изменений можно считать все то, что происходит вне человека, на что имеется горячая его реакция. Также все эти изменения не всегда остаются достоянием внутреннего мира человека, они имеют выход наружу, и в свою очередь воздействуют с разной степенью силы на внешний мир. Существует, стало быть, четкая обратная связь – любые изменения к лучшему в человеке, отразятся в мире тоже к лучшему. И песня это инструмент переделки мира. В ней есть пропаганда иного образа жизни, но никто не догадывается, что это пропаганда, в ней есть иная идеология, но никто не догадывается и об этом, в ней есть приказ, но никто этого не знает. Все думают: «вот, песня». Останавливаются и слушают, и когда стихает последняя нота, продолжает уже движение не тот человек, который остановился послушать песню…
Таким образом, на данный момент, сила способная изменить природу человека, а через него и мир, находится в руках людей: а) коростных; б) пиздострадающих. Чтобы в этом убедиться включите «Русское радио», пары часов будет достаточно. Я все-таки не ханжа, я люблю женщин и как сексуальный объект, но в тоже время вижу в них и человека, правда, должен отметить, что это создает проблемы личного характера: т.е. с женщиной нельзя общаться как с человеком, человека же нельзя хотеть. Но это частности, в главном же я уверен: тема для песенного творчества – вся жизнь человеческая, каковая не исчерпывается одной лирикой, ведь есть же церковная культура, в которой нет переживаний на уровне желез внутренней секреции. Конечно государство наше светское, но и в светск5ой культуре есть примеры достойного отношения к женщине, вот, скажем песня времен русско-турецкой войны:
Неизвестная чужая,
Из походного шатра,
Всем близка и всем родная
Милосердия сестра.
Этот образ медсестры мил и близок каждому из нас, но ее невозможно вожделеть. И будь таких песен большинство, то возникнет совершенно новый культурный фон, где будет иное соотношение материального и духовного, где возможно будет, наконец, появление людей духовно-богатых по-настоящему. Сейчас это невозможно. Не думаю, что люди, которые занимаются зарабатыванием денег в шоу-бизнесе, всерьез ставят себе задачи развращения малых сих, нет, конечно, вполне вероятно они нормальные люди, слушают классическую музыку, пальцы веером не делают, скромняги и т.д., но лучше бы им повесить себе на шею мельничный жернов и утопиться в пруду. Иисус Христос так сказал, потому что развращение наивного народа – грех страшней самоубийства.
Надо полагать, что у провиденциальных сил свои планы на Россию и проживающий в ней народ, иначе с чего бы у ней такая хромая судьба, причем, ведь, хромая не из-за собственной косорукости, а по влиянию свыше. Роковые стечения обстоятельств постоянно переводят ее из разряда передовых стран в самые отсталые. Причем периоды отсталости длятся долго, взлеты же – скоротечны. Едва только обретя государственность, Россия начала дробиться на уделы, и тут же была покорена свыше монголо-татарским нашествием. После сравнительно неплохого царствования Иоанна Грозного – воры, интервенция Смутного времени, семибоярщина и проч. После Смутного времени был короткий период хорошей и сытной жизни, но началась эпоха Петра, ознаменовавшаяся провалом на двести лет в крепостное рабство, вполне логично завершившаяся двумя революциями. Далее подъем народного хозяйства при Сталине война 41 года. Опять подъем, эпоха застоя, перестройка, шоковая терапия, пятьсот дней, приватизация, бандиты, только все, сука, устаканилось – дефолт. А далее что день грядущий мне готовит?! Вот вопрос «что» мне кажется ненужным и праздным, вопрос же «за что» гораздо более интересный. Интересный хотя бы тем, что ответ на него может обозначить некую перспективу, т.е. как жить дольше, чтоб этого больше не повторилось. Ответ же может лежать и в такой, предположим, плоскости: У каждого народа на земле свой урок и на пути к истине любой этнос будет преодолевать какие-то присущие только ему личные отрицательные качества мешающие занять свое место возле Бога. Немцы будут преодолевать свой феодализм, американцы гордыню свою наивную, паны поляки – распиздяйство извечное, а русские – мещанство, потому что Россия страна мещанская. Следует сразу, договориться, что стоит понимать под этим словом: Мещанство – это демократичный феодализм, иначе, там, где феодал говорит: «Это мое, остальное чужое». Мещанин мягко вздыхает: «Это мое, остальное наше». И здесь надо понимать правильно: наше – это не мое, но и не чужое. То, что мое, я украшу рюшечками, бантиками, переводными картинками, расставлю слоников на комоде, полюбуюсь на них и затоскую: Вот, Господи, скажи мне на кой хрен мне все это надо?.. И скажет Господь: Не собирай сокровищ на земле, где их поражают тлен и ржа… Но широка страна наша; все брошу и уйду, и долго буду идти, и понравится мне место где одна река впадает в другую, и встану я там, и срублю я дом, украшу его рюшечками, бантиками и переводными картинками… Ничто не изменится оттого что нашлось другое, лучшее место. Кстати, мещанин и значит местный. И идеал мещанина рай земной, сытный, курный, пьяный, а иного он себе и представить не может, потому-то и рушит Верховный Диспетчер раз за разом мещанскую благодать, как бы говоря: думайте, сукины дети! Ваше ли это, рай земной?.. А мы еще и обижаемся, ну на самом деле, чем плох мещанин? Он не любит воевать, ни за правое, ни за какое другое дело, он не вор, не разбойник, ни авантюрист, он просто серенький собиратель земных сокровищ, и другого не желает, а это и есть самое худшее – нежелание стать лучше.
Это нежелание лежит в сферах неосознанного, от ума же рациональное знание того, что природу человека не изменить, и в оправдание расхожий афоризм: «что естественно, то не безобразно». На самом деле в человеке безобразны все его животные порывы, и чем скорее он это поймет, тем лучше. И провиденциальные силы стремятся нам в этом помочь, посылая через своих людей новые песни о «правильном Главном», что и есть Любовь*. Нелегка судьба этих людей, в одно и тоже время достойна она и сожаления и зависти. Избранный человек вопреки воле своей становится врагом миру, его,талант превращается в наказание, захотев же изменить своему предназначению, станет врагом Богу и сам себе сделается противен. В наш мир приходит много избранных, но лишь единицы доходят до понимания этого, остальные же так и продолжают петь и плясать под мещанскую дудку и единицам приходится еще хуже, потому что в одиночку. А один, как известно в поле не воин.
В конце семидесятых в начале восьмидесятых прошлого века в нашей Советской России сложилась непростая ситуация: от пресловутой никогда несуществующей связи интеллигенции и народа не осталось даже тени**,

* В классическом койне существует четыре слова, каковые на-русский переводят однозначно – Любовь. Это Эрос – любовь плотская, Сторге – любовь родовая, Филия – любовь симпатическая и Агапе – Божественная Любовь. И когда говорится: Бог есть Любовь, подразумевается Любовь – Агапе. Не надо только думать, что остальные Любови неуместные и противные. Нет. Они просто части Любви Божественной (счастье – со часть, с частью. (Понимайте, как хотите.)

** Несмотря даже на то, что в роковые тридцатые народ и интеллигенцию насильно пытались случить на тогдашних великих стройках. Интеллигенция научилась пить по-черному, а пролетарии выговаривать правильно слово «трансцендентально».

крепчающий маразм на вершинах власти, нарастающее равнодушие на низах и сопутствующий ему алкоголизм. Ситуация в моральном плане казалась критической, однако в плане экономическом все обстояло по иному. Военная мощь Советского Союза заставляла потеть от страха весь «демократический мир», административные и хозяйственные связи внутри страны были крепки, и порядок поддерживался самым мощным в истории карательным аппаратом. И порядок этот был, не совсем идеальный, конечно, так идеального и нет ничего на белом свете. Не всем при этом порядке хорошо жилось, но уж жуликам-то точно воли не было. Таким образом, проблема была не в том, чтоб изменить систему (это, как мы теперь видим, ни к чему и не привело), а изменить людей, составляющих систему. Самое удивительное, что, несмотря на годы репрессий, в стране был жив некий нравственный принцип, который когда-то назывался неписанной конституцией, а теперь общественным мнением. Конечно, и ему был присущ небольшой налет мещанства, но, тем не менее, проститутку называли шлюхой не делая скидок на несчастную судьбу и недостаток образования, ибо судьба и образование были одни на всех, вора называли вором, спекулянта спекулянтом, бездельника – тунеядцем. И счастлив тот край, где соблюдаются писаные, а еще лучше неписаные законы, соблюдение же их зависит от количества совести в людях отправляющих закон, количество совести зависит от состояния нравственности в обществе, нравственность от воспитания, а воспитание от песен*. Так что вопрос можно ставить и таким образом; если у вас, ребята, на улицах грязь, в подъездах нассано, а лифты разрисованы, то ко всему прочему не те песни вы поете и слушаете. Так удивительно ли это, что к середине семидесятых начинают появляться новые люди, поющие странные песни, их появление было частью провиденциального спасения России. В основном это молодежь и слушатели их также были молодые – учащиеся и студенты. То есть те, в которых уже попал яд идеи служения человечеству и дал первые ростки, но которые, еще не закоснев в мещанском благополучии, готовы были дать ему бой и сменить своих замшелых отцов и дедов на руководящих постах. Все должно было произойти не революционно и постепенно; раз за разом меняя слагаемые системы, можно изменить и саму систему. Тот, кто говорит, что это невозможно, просто не может сам справиться со своей порочностью, а что до того, что это очень трудно – так никто и не говорит, что будет легко…
Так понимал ли Макаревич, что, выходя на сцену, он не просто поет песенки, а закладывает фундамент нового мира, он, по сути, объявляет войну всему тому «что не чуждо каждому человеку», ибо не было ничего ненавистней для молодого поэта, чем мещанство во всех его проявлениях… Понимал ли Высоцкий, что если его и зовут к себе большие люди, чтоб он им спел «Охоту на волков», то этот как раз следствие того факта, что разбудил

* Конечно песня не единственный инструмент переделки людей и мира, но здесь будем говорить о песнях.

он своими песнями в этих «больших людях» совесть, и боятся они остаться с ней наедине… Думал ли Окуджава о том, что человека поющего его песни у костра теперь очень трудно сделать плохим; странное добро, разлитое в тех песнях делает невозможным присутствие в его адептах, какой бы то ни было чернухи…
Вот так в стране лишенной официальной религии зарождалась новая Вера, и были ее пророки горячи и искренни, они горели нездешним огнем, который многие считали сумасшествием, но за ними хотелось идти. И мы шли за ними! А вот понимала ли Пугачева певшая, по меткому выражению одной моей знакомой, промежностью, что она отвлекает людей от поиска истины, сводя идейный конфликт Мира к конфликту полов. Что по большому счету ее песни, о себе пизде несчастной, не несут в себе ничего нового и созидательного, ибо в пиздострадальчестве ничего созидательного. В этом нехитром деле по поводу, которого льются слезы на протяжении всей истории человеческой, надо хватать за жопу, тащить в кусты, а потом строить семью и благополучие в ней. Все великие пиздострадальцы одиноки и безсемейны, не потому что несчастная любовь, а потому именно что пиздострадальцы.
Скорее всего, эти вопросы так и останутся без ответа, несмотря на то, что их еще можно задать, тем, кто жив, однако, на внятный разговор о происходившем рассчитывать не стоит, так как даже российским умом трудно въехать в то, каким таким хитрым образом Макаревич и ежи с ним возникшие отчасти, как альтернатива пошлой советской песне, свободно и бесконфликтно вписываются в не менее пошлую современную эстраду. Желающие таки въехать ничего не смогут понять, ежели не прояснить им ряд положений. Первый момент в этом ряду таков: в мире существуют, по меньшей мере, две исполнительские традиции; мейстерзингерская* (условно западно-европейская) и соборная (условно российская). Слово «соборная» не стоит воспринимать как нечто религиозное и высокодуховное, это не совсем так, сей термин стоит понимать как коллективный или «хор», хотя это ни то и ни другое, как будет ясно из дальнейшего. Также не стоит позиционировать мейстерзингерскую традицию как антипод соборной. Обе эти традиции есть, типа, два берега у одной реки, они, конечно, могут быть враждебны друг другу, если живущие на этих берегах поссорятся, но чаще это добрые соседи, которые ездят, друг к другу в гости с дорогими подарками. Что же есть мейстерзингерская традиция, ясно уже из одного названия: то есть это мастерское исполнение, высокопрофессиональное, где отточена каждая нотка, у каждой интонации есть смысл и каждое слово неслучайно. Так же и исполнительский материал подстать традиции: это высокохудожественные произведения прославленных авторов. Таким образом, исполнителей такого рода можно только слушать; пускать сопли и слезы, воспарять мыслью за чудесными образами, лететь… и возвращаться уже иными. Лучшим.

* От слова Meistersinger, мастер пения.

Соборная традиция приводит к тому же результату, но другим путем, настолько другим, что практически все, что важно для мейстерзингерского исполнения, абсолютно неважно для ее, кроме одного, естественно, – собора. Иначе, для такого исполнения нужно несколько человек, но не особых, голосистых как для хора, а любых. Так же нет у соборных исполнителей какой-то определенной задачи или голоса, как в любом певческом коллективе, задача у них у всех одна – участие. Короче – нравится тебе песня, вставай рядом и пой. Или садись рядом и пой, как, предположим, сидят девки пряжу прядут, одна запоет, другая подхватывает. Третья поддержит, четвертая всплакнет, загрустят остальные о своем неведаном, и потянется песня, как шелковая нитка и раздвинутся стены бревенчаты, и станет солнечно и празднично, и сплетутся нежные девичьи голоса в немыслимую звуковую радугу, и пойдет расходится кругами все дальше и дальше, и возрадуется Мир истинный и невыдуманный… А когда стихнет колдовская песня, то, с тихим сожаление, спросит себя обновленная душа: «что это было?!..» Материал для такого исполнения, может быть какой угодно, главное: простые слова, простая музыка и самое основное желание петь, а не слушать. Это мы назовем российской традицией.
Второй момент, разъясняющий отвратительное состояние дел на российской эстраде определяется как раз тем, что российская (соборная) традиция исполнения была некогда разгромлена так основательно, что сейчас и голову поднять практически некому. Одним из первых наездов на русскую песенную культуру можно считать указ Иоанна Грозного, по которому скоморохам резали языки и сажали в острог, а их инструменты: смыки, гусли, домры и прочие бесовские чудесные сосуды сжигались в огромных количествах на площадях. Далее дело разгрома продолжил Петр, сука, Первый. При его жизни выкорчевывалось все русское вообще; начиная с кафтанов и бород, кончая верой и песнями. После смерти Петра, благодаря его блядским указам, самый творческий элемент страны – крестьянство, было превращено в двуногий скот, а ебучее дворянство заторопилось отгородиться от быдла всяческими способами и начало строить свою «русскую культуру», взяв за ориентир «просвещенный» Запад. Через сто лет после этого мальчик Саша Пушкин, будущий великий русский Поэт пришел в царский лицей не для говорить по-русски. Песенная, соборная традиция существовала в церкви, но после семнадцатого года, когда укоротили саму церковь, нашей песне в очередной раз наступили на горло*. Поэтому сейчас в мировой культуре наблюдается явный перекос; мейстерзингерская традиция развивается без каких либо серьезных препон, достигла небывалого уровня (это уже не просто шоу-бизнес, это индустрия); в то время как наша, соборная, находится почти что в первородном состоянии. Таким образом, когда в шестидесятых годах прошлого столетия в России начало возникать

* Соборная традиция исполнения и сейчас существует только в церкви и никем не воспринимается возможной отправной точкой новой русской эстрады. А зря.

новое музыкальное направление, позже названное русским роком, то все атрибуты, форму, эстетику оно заимствовало на Западе. В этом не было идолопоклонства, просто больше было неоткуда. Начавшись, с элементарного копирования, русским самодельный рок, стремительно вырос в нечто самобытное, утерявши по дороге легкость и сексуальную энергичность, явив взамен социальную озабоченность и неподдельный трагизм. Вообще-то говорить о развитии русской рок-музыки всерьез невозможно, ибо, как музыка она не развивалась, она, рок музыка, развивалась на Западе, а здесь просто повторялась, как могла, на более хуевом техническом уровне. Каковой был и, наверное, останется навсегда, нашей неизбывной реальностью, поэтому наш самодельный рок больше развивался поэтически и вот тут он явил действительно мировые образцы, к своим текстам наши рок-поэты подходили очень серьезно; через академический символизм, через панковский нигилизм, приближались они к тому, что можно назвать национальным самосознанием. Новые, а точнее – недоубитые формы русской поэзии должны были лечь на новые же музыкальные формы народной музыки, чтобы получить истинную национальную эстраду, каковая стала бы неявно воспитывать новых людей, но случился 85ый перестроечный год, ознаменовавшийся самым мощным прорывом мещанства в сфере духа. И это есть третий момент, подлежащий нашему рассмотрению.
Удивительное дело, но многие связывают начало парадигматического сдвига с девяносто первым годом. Но, на мой взгляд, сдвиг произошел в восемьдесят пятом, далее нарастающий обвал безобразия вплоть до 91го, а там кто-то сильный и наглый хлопнул по России, как по столу, кулаком и рявкнул: «Пиздец!» Вот эхо этого пиздеца носится над нами до сих пор. Слава Богу, затухая.
Итак, восемьдесят пятый год Расцвета «магиздата» т.е. целая индустрия по производству магнитоальбомов. «Аквариум», «Машина времени», «Облачный край», «Час пик», «Альфа», Ю. Лоза и сотни других неназванный делают одно общее дело, правда, о сути которого, говорить было как-то не принято. Я помню это время; на легкий душок свободы нам, двадцатилетним обалдуям, было насрать; мы считали, что так не бывает, и, как показало время, оказались правы, гораздо сильнее нас беспокоило отсутствие нормального алкоголя, и, если можно так выразиться, сенсорный голод (уточню: не отсутствие правдивой информации, а просто отсутствие информации), ибо, после армии и женитьбы жизнь каждого из нас выходила на финишную прямую. И чтоб превратить этот «длинный путь» в подобие красочного путешествия требовалась отдушина, которую можно было бы время от времени всовывать ебало, чтобы подышать чем-нибудь иным, отличным от духа нестиранных пеленок или машинного масла и тухлой эмульсии. Такой отдушиной вполне могла быть рок-музыка. И вот мы, давясь красным вермутом, слушали новые записи, невесть какими путями попадавшими в нашу провинцию, и тащились, тащились, тащились, а после выходили на Первомайский бульвар (что символично) и пели свои песенки и присланные из столицы в рамках программы музыкального ликбеза, обалдевшие менты проходили мимо нас, тоже обалдевших, и делали вид, что все в натуре нормально. Мы же не считали это окончательной свободой, просто, почему бы и нет, что ж тут такого? А ведь это был знак нам, добрым и честным дуракам, что пришла пора брать, если не власть, то многое другое, в свои руки. Не поняли. Зато поняли другие, недобрые и нечестные. Вот они взяли в свои руки, сперва много другое, а затем и власть. А чтобы добрые и честные не отвлекались и не мешали делить советское наследство, им сунули в зубы журнал «Огонек» и те самые рок-группы в незапрещенном уже формате, но еще востребованном. Ур-ря, мы победили! Кинчев судится с ментами! Мы побудили!.. Чего вы победили, идиоты!? Не затеял бы Горбачев перестройку, прогибали бы вы до сих пор мир под себя, а там и до второго Пришествия! Задача наших новых пророков славного язычества была совсем другой: не победить тоталитарный режим (их ли это дело?), а воспитывать в слушателях своих добро, Любовь, всепрощение, то есть те качества, которых так не хватает всему миру.
Сейчас трудно сказать насколько они были близки к решению этой задачи, но эффект был несомненно, и что страна не скатилась в гражданскую войну после несправедливого передела, в этом и заслуга Русских рок-музыкантов. Хотя прорыв мещанства в сферу духа состоялся именно на их участке.
Итак, резюмируем: отсутствие национальной исполинской традиции обусловило вторичность русского рока. После того как к нам пришли новые современные записи зарубежных рок-групп, а сами эти группы замелькали в прямом телеэфире, наша вторичность стала ясна всем, а не только музыкальнопродвинутым чувакам. Это и был момент, когда стоило обратиться к своим корням, но тут подоспело предложение, от которого не просто было отказаться. Дело было так: Ребята, сказали музыкантам другие ребята, во всем цивилизованном мире рок-музыканты хар-рошие бабки, ан разве вы недостойны такого же? Вы же победили!? Да, да мы победили! Стукнули себя в грудь музыканты, пусть и нам платят. О, кей, сказали другие ребята, и стало так. Оказавшись на рынке, наши рокеры враз поняли свою вторичность и неконкурентоспособность и по старому, заведенному еще Петром обычаю: догнать, разорвать, перегнать, стали усердно шлифоваться в духе мейстерзингерской традиции. Так и шлифуются до сих пор, толи не понимая, толи, закрывая глаза на то обстоятельство, что не светит им на сей дороге ничего, и дело не в том, что ты на ней не первый, а в том, что это не ты сам и не твоя это дорога. Ну русские мы, и не наша это традиция, вот хоть усрись «демонический» Костя, а не передемоничить ему того же Мэрлин Мэнсона, не та энергетика, да пес с ней, так ведь и на православном поприще и Кости не все в порядке, вместо нового святого, татуированный крестоносец. Мы таких в Чудском озере топили. Макаревич со своим ебаным смаком и дайвингом, новый Кусто и Брей-Саварен в одном флаконе, песчни-то где? И остальных почти не видно, не слышно. Зато видно и слышно других хозяев нынешней сцены: гр. «ТаТу», «Порни», «Братья, блядь, Гримм», ну как тут, сука, не выругаться! Не, они нормальные пацаны и девчонки, но ведь они просто деньги зарабатывают, а наши-то кумиры восьмидесятых они не простые, а с идеалами и миссия у них была отнюдь, не завиральная… Где идеалы? Где кумиры? Где Миссия? Продались все. А кто не продался, тот еще торгуется.
Вот так оно все и произошло: пока рок-фанаты праздновали свою непонятную победу, к власти в стране пришли бандиты и жулики. Отнималово и Объебалово сменили на посту Стучалово и Козырялово. Лучше, естественно, не сталово. Нашим идеалам в новых условиях не пришлось выживать, как многим из нас, мы даже были рады их успеху, но, благодаря новой парадигме возникшей в нашей т.н. «реальности», им сперва пришлось искать крышу, а потом вступать в конкурентную борьбу с молодыми супербесами, у которых ни идеалов, ни харизмы, зато хорошее знание коньюктуры музыкального рынка и подвязки в финансовых кругах. Фанаты же предали своих кумиров, и пошли на футбол, а новому покалению оказались по-хую все духовные потуги пророков новой Веры. Конечно, сиськи в «Комбинации» интересней и зрелищней «Машины времени». У-вы, это совершенно естественная ситуация в обществе где главный потребитель свинья. И противостоять этой свинье почти что некому…
Итак, история русского рока, как некоего провиденциального замысла долженствовавшего изменить судьбу России, заканчивается резко и однозначно в 1988 году. Тогда лидер гр. «Аквариум» Б. Гребенщиков в интервью журналу «Огонек» заявил: «Я спокойно мог умереть уже в 87 г… свою функцию мы выполнили с 1980 по 1985гг.» и это было действительно так, но не только в отношении какой либо конкретной рок-группы, а в отношении всего русского рока. Русский рок сказал свое веское Слово, теперь осталось посмотреть, во что это Слово воплотится. Пушкин, во время оны, рассуждая на эту тему, написал: «…нам не дано предугадать, как наше слово отзовется…» Так вот, гадать – это удел цыганки с картами, удел Поэта – знать. Если не знать, то чувствовать. А если уж быть совсем точным: и знать, и чувствовать одновременно. В исламской эзотерике это называется – различение. В христианской никак не называется, хотя и там есть откровения на эту тему. В частности, вот Соломон просит у Бога: «Даруй же рабу Твоему сердце разумное, чтобы судить народ Твой и различать что Добро и что Зло». Разум – знание, сердце – чувства. Однако, слово «различение» кажется (+) мне не совсем точным, я пользуюсь словом «понимание» по причинам, о которых будем говорить в другой раз. Так или иначе, различение-понимание и есть та способность, дающая возможность предвидеть, как наше слова отзовется. Человек, обладающей такой способностью, есть высшая стадия Поэта – он есть пророк. Ветхозаветные пророки суть поэты и все великие стихи – пророчества. Пророчества же это предупреждение о грядущих бедах. О хорошем же предупреждать не принято, потому что само предсказательство это побочный, так сказать, эффект пророчества, главное – это научение правильно жить, а если люди это умеют, то и будущее их безоблачно. Благодаря тому, что путь России крив и темен, то больше всего пророков именно здесь, они и сейчас ходят между нами бормоча свои туманные рифмы и очень серьезно глядят на происходящее вокруг, чтоб узнать, что ждет нас дальше. А кроме неприятностей там ничего нет, потому лишь, что не слушает народ поэтов своих упрямо и тупо, идя к гибели и толкая в пропасть тех, кто пытается от нее предостеречь…
И был в истории нашего рока человек, который понимал, в полной мере и сверх, гибельность тех тенденций, набиравших обороты в конце восьмидесятых. Он же и поставил своей смертью точку в истории русского рока. Звали того человека Саша Башлачев, которого до сих пор называют единственным рок-поэтом, и которого нельзя, в полной мере, отнести к какому либо стилю и направлению в рок-музыке, если не считать за таковые пророчества и проповедь.
А тенденции тогдашние были таковы: молодежное рок-движение менее всего склонное к конформизму стало вдруг терять свою монолитность, попутно ввязываясь во всевозможные авантюры, вот вроде фильмов Соловьева или позорной Стингреады*, а также сопутствующие им склоки, вроде Кинчевской разборки с ментами. Далее – усиливалось стремление легализовать свою музыкальную деятельность на любых условиях, а это означало разные степени зависимости от людей не совсем честных и совсем не альтруистов, к тому же легализация снимала конфликт общества и власти, а ведь это была основная движущая сила, смысл, а также национальная особенность всего русского рока. Кстати, говоря, о потери монолитности, имею в виду, прежде всего то обстоятельство, что раньше дистанция между исполнителями и слушателями не была столь велика. То есть рок-двтижение не состояло из одних групп, слушатели и ценители были важнейшим элементом их творчества. Теперь же между ними вырастала какое-то новое средостение, состоявшее из близких друзей, охраны, спонсоров, продюсеров, газет и т.д. При таких условиях слушателей могло уже и не быть, терялась обратная связь, и поэтому сами кумиры воспаряли все в более возвышенные заебы. Б. Г. едет покорять Америку, держись буржуи! Цой снимается в кино! Макар подался в повара! Впрочем, это было уже позже. А пока среди нарастающего безобразия стоит одинокий Саша и с изумлением взирает на фатальное перерождение своих собратьев по перу. Фатальное потому, что впоследствии оно никому не принесло ничего хорошего, одна лишь потеря авторитета и уважения, кому надолго, а кому и навсегда. А кому-то стоило и жизни, кто знает, где та мера, по которой Высокое Небо судит своих пророков? Справедливости ради отметим, что и стояние на своем серьезное искушение и выдержать его высокая честь. Саша выдержал. Он не вынес другого.
Странное ощущение возникает, когда разглядываешь его фото, он всегда один, даже тогда кода кто-то запечатлен рядом. Неземная печаль и невыносимое одиночество, неприсущее более никому из рок-поэтов, ни тогдашних, ни, тем более, нынешних.
…Одиночество это когда стучишь в запертые двери и не можешь достучаться, когда протягиваешь «открытую руку, чтоб снова пожать кулак», «когда не с кем пойти в разведку и не с кем войти в логово врага…», а «когда мы вместе» или «когда мы вдвоем» просто печально…
современные Саше рокеры прекрасно поняли кто перед ними: Старик, ты гений! признали они, но этого было мало, нужно было помочь, только вот своя рубашка ближе к телу, также новые отношения в рок-музыке на основе коммерции не позволяли этого сделать, ибо, Саша был абсолютно непродаваем и непокупаем. К тому же совсем не тот формат был желанен опьяневшей от призрака свободы стране, однако, боль поэта была тем лекарством, той мертвой водою, способной иссеченные раны, а песня его, от корней и глубин – вода живая, возвращавшая чувства и разум в зомбированный народ. Оказалось мало. А что вы хотите – один в поле не воин.
А ведь он знал, он не мог не знать всего того, о чем мы говорили в самом начале: что песня это инструмент способный нечувствительно изменить мир к лучшему, что с мещанством невозможно бороться никакими другими средствами, что возникновение и развитие русского рока это свыше, это от Бога и, что он один из Его воинов, призванный под новые знамена. А еще Саша знал, что такое дело не делается в одиночку. Нельзя поднимать бревно по очереди, можно только вместе, а вот вместе-то и не получилось…
Большинство людей в этом мире могут жить комфортно, да это и не сложно: на что-то надо закрыть глаза, что-то забыть, от чего то отворотится, Саша же так не мог; он «резал в кровь свою босую душу…» и каждый день жизни в мире, где ежечасно кого-то убивают, грабят, насилуют, был для него невыносим, еще более невыносимо было для него видеть, как его друзья становятся частью этого мира:
Хорошие парни, но с ними не по пути.
Нет смысла идти, если главное – не упасть…
пел он, но и идти было больше не с кем.
Конечно же, не было никакого предательства со стороны его питерских друзей-музыкантов, было просто непонимание. Но и за непонимание нельзя судить их, эти люди сделали очень много для нас и для страны в целом, но чтобы сделать все, им не хватило, может времени, а может и сил. И когда грянул колокол града Китежа, и потребовалось на полном ходу переосмыслить, и свои творческие концепции, и, если хотите, традиции, то никто из тогдашних рокеров не смог это сделать в полной мере. Поэтому раньше их Слово было Делом, сейчас их дело просто слово, причем совсем-совсем обыкновенное, вроде как у депутатов или президента. Нельзя воспитывать людей и зарабатывать деньги, ибо, не поверят люди тебе. Саша еще тогда это понимал, Поэт такой силы понимать это обязан, беда в том, что понимание почти невозможно передать другому…
Самоубийство, конечно, большой грех, но ведь и милосердие Божье бесконечно, в этом есть соблазн и есть спасение, так что грехи простятся за стихи. Большие грехи – за большие стихи… И еще, мы помолимся за него, ведь это попам нельзя молиться за самоубийц, а нам… нам можно.

P.S.
Наш век это невиданные ранее катастрофы и неслыханные жертвы, которым, самая активная часть человечества пытается противопоставить новые законы, конституции, лозунги, правила и инструкции, с другой же стороны презумпция невиновности и неверно понятый демократизм не дают наказать даже явного мерзавца. Остальные, которые неактивные, при очередном катаклизме вжимают головы в плечи и хором думают: Сла-а богу, не мной (вар. Не у нас) и продолжают суетиться дальше. Когда вокруг комфортненько и гламурненько, кому придет в голову слушать нищих поэтов, каркающих черными словами и зовущих к совершенно непонятным вещам? Так какое же еще мурло должно придти в мир и принести новый ужас, чтобы и этому, всем довольному быдлу стало невыносимо жить?.. Вопрос, конечно, риторический и к тому же это совсем другая история.